Baker's 9:37 pm

      Baker’s — один из немногих прокуренных заведений в Детройте, где время словно застревает в горле вместе с первой порцией виски. Не самый шикарный, но и не из тех, где тебе разобьют голову за неправильный взгляд. Скорее — тёплый, ламповый ад для законченных эстетов и таких же законченных романтиков, которые боятся в этом признаться даже самим себе.       Публика здесь завсегдатая: все свои, всё привычно. Новое лицо заметят ещё на пороге, и пока ты дойдёшь до стойки, о тебе уже будет сложено три легенды и одна сплетня. Музыканты играют лучшие в городе, и Рино, который повидал разные сцены от Чикаго до Нового Орлеана, этот факт бесил ровно до тех пор, пока он не понял: он ходит сюда вовсе не из-за виртуозных соло.       И не из-за бурбона, который Льюис называл «лекарством от человечества».       Рино ходил сюда из-за фортепиано. Точнее сказать — из-за того, кто за ним сидел.

Питер.

      Молодой человек в белоснежной, до невозможности чопорной рубашке с закатанными до локтя рукавами. На шее неизменная бабочка — тёмно-синяя, в мелкий горошек, словно он собрался не на джем, а на званый ужин к своей строгой тётушке. Волосы — извечный творческий хаос: тёмные кудри лежат в небрежном беспорядке, но если присмотреться, каждый завиток выверен, словно художник нарочно делал вид, что не старался. И это «нарочно» бесило мужчину больше всего. Потому что он сам старался всегда. И почти всегда — зря.       Питер не выделялся какой-то вычурной красотой. Да что говорить — весь оркестр был сраным сборищем голливудских красавчиков, будто их наняли не играть, а сводить с ума местных завсегдатаев. Скай — высоченный, поджарый, с точеными чертами лица и идеальной стрижкой, от которой у Рино начинало подёргиваться веко от зависти. Кристофер — тот вообще выглядел так, будто его вытесали из дуба: шире, чем Скай и Питер вместе взятые, и когда он поднимал саксофон, казалось, инструмент сейчас хрустнет в его медвежьих лапах.       Но взгляд падал только на одного.       — Рино, и ты вновь здесь. — Голос Льюиса прозвучал где-то справа, маслянистый, как сам бурбон в его стакане. Старина Льюис отпил глоток, поморщился (хотя откуда морщиться на такой выдержке) и с чувством выполненного долга ослабил галстук. — Не осточертело сюда захаживать? Ты здесь чаще, чем Боб за стойкой.       — Никак нет, — мужчина покачал головой, в пальцах — очередная сигара. Он вертел её, не поджигая. — Скоро подойдёт Сэм.       Льюис издал звук, похожий на помесь кашля и смеха.       — Опять этот придурок? Я искренне удивлён, что жена всё ещё выпускает его из дому. Я бы на её месте привязал Сэма к радиатору.       — Думаю, он сбегает через окно. — Рино усмехнулся уголком губ. — Когда она засыпает. По водосточной трубе с определенно большим достоинством.       — Унизительно для мужчины его возраста. — Льюис покачал головой, но без злобы. Здесь все друг друга подкалывали, иначе в Детройте просто не выжить. — Ладно, гляди. Твоя музыка начинается.       На сцене зажёгся мягкий, приглушённый свет — словно лампа под абажуром где-то в спальне. Артисты потянулись к своим местам.       Питер уже сидел за фортепиано — белая рубашка в этом свете казалась призрачной. Он провёл пальцами по клавишам, не нажимая, просто приветствуя инструмент, как старого друга. Скай тем временем уселся за орган, обменялся взглядом с Кристофером, который уже нацепил саксофон на грудь — массивная золотая дуга, под стать его плечам.       Льюис сделал ещё глоток, не глядя, и на удивление метко попал стаканом по столу.       — А ты всё на этого мальчишку поглядываешь?       Голос мужчины звучал лениво, но за этой ленью таился прищуренный, едва скрытый интерес.       — Он не мальчишка, — Рино ответил тихо. Его пальцы замерли, сигара так и осталась не зажжённой. — Ему двадцать три.       — А тебе, старина, — Льюис театрально сверился с потолком, будто там были написаны цифры, — тридцать семь. И ты сидишь тут каждую чёртову среду и пялишься на пианиста, как кот на аквариумную рыбку. Возьми себя в руки, черт возьми! Закажи ещё виски и заткнись.       Он щёлкнул пальцами, подзывая официанта.       Рино хмыкнул. Наконец поднёс зажигалку к сигаре — она чиркнула, высекла живой оранжевый огонёк, и в полумраке клуба его лицо на секунду стало резким, почти злым.       — Ты так груб, Льюис.       — Я реалист, дорогой. — Тот принял новый стакан, понюхал и одобрительно кивнул. — В нашем возрасте грубость — единственная роскошь, которая ещё не дорожает.       Питер на сцене начал играть. Он не ударил по клавишам — он вдохнул в них что-то. Медленный, тягучий блюз, от которого у мужчины свело челюсть. Левой рукой Питер брал басовые ноты, густые, как дым над барной стойкой, а правая гуляла по верхним регистрам — осторожно, даже нежно.       Слишком осторожно. Слишком нежно.       Рино затянулся. Выдохнул. — Он даже не знает моего имени, — сказал скорее сам себе, нежели обращаясь к кому-то конкретному.       Льюис фыркнул в стакан.       — Детка, — отозвался он с интонацией умудрённой оперной дивы, — он не знает даже, что сегодня за окном идёт дождь. Идиот гениальный. Ты поэтому его и хочешь.       Рино не ответил. Он смотрел, как кудри Питера падают на лоб, когда тот склоняется к клавишам чуть ниже, как белая рубашка натягивается на спине — там, где лопатки. Как длинные пальцы, совсем не «музыкальные», а скорее аристократически-тонкие, гладят чёрно-белые зубы рояля.       Джаз лился, клуб заполнялся сигарным дымом и шумом. А Рино, с серебром на висках и цинизмом в каждой морщине, чувствовал себя школьником, который тайком подглядывает в замочную скважину.       Дождь за окном действительно пошёл. Кто-то за соседним столиком заказал ещё бурбона. Кристофер выдул долгую, печальную ноту.       Рино сжёг сигару до фильтра, так и не вспомнив, что хотел сказать