Метаморфозы плоти и духа

Поезд Хогвартс-Экспресс остановился на платформе 9¾ ровно в полдень. Вера вышла из вагона, оглядываясь в поисках Тонксов — нет, теперь она должна говорить «мама и папа». Тед и Андромеда стояли чуть в стороне перрона, дожидаясь появления дочурки. Тед улыбался во весь рот, махая рукой, Андромеда — сдержанно, как всегда, улыбаясь краешком губ, но было видно что в обществе ей не комфортно. — Нимфочка, милая, ну как добралась? — Тед обнял её и поцеловал в макушку. — Мы с твоей мамой ужас как соскучились! — Нормально, пап, — ответила Вера, освобождаясь из объятий. Она уже привыкла называть так этого доброго, лысеющего мужчину. Он был искренним, открытым, совсем не похожим на её прежнего отца — но она поняла, что это даже лучше. — Ты бледная, — заметила Андромеда, беря её за подбородок и поворачивая к свету. — Не высыпаешься? — Всё нормально, мам, — Вера мягко убрала её руку. — Просто устала с дороги. Андромеда поджала губы, но ничего не сказала. Они вышли с платформы, сели в машину — Тед хвастался новым «Опелем», который купил пока ее не было, — и поехали домой. Дом Тонксов встретил её запахом скошенной травы и старых книг. Их коттедж был маленьким, но уютным. Розы в палисаднике распустились, и яркие бутоны радовали глаз. Садом точно занималась Андромеда, все ярко, красиво, но с какой то педантичной аккуратностью. Вера поднялась в свою комнату — небольшую, с окном, выходящим на сад. И остановилась на пороге. Нахлынули воспоминания о ее первом приезде домой. Тогда комната была… вырвиглазной. В самом хорошем смысле этого слова — если такой вообще существовал. Потому что оригинальная Нимфадора Тонкс, яркая девочка-протест, с розовыми волосами и взрывным характером, явно не признавала полутонов. Стены были выкрашены в жёлто-чёрную полоску — цвета Пуффендуя, но с такой агрессивной яркостью, что глазам становилось больно. Над кроватью, шикарной, с большим матрасом, висел огромный плакат «Пушки Педдл» — команды, которая проигрывала матч за матчем, но которую Нимфадора обожала с какой-то дикой, иррациональной преданностью. На плакате игроки размахивали битами, и один из них — лысый мужик с татуировкой дракона на бицепсе — периодически показывал зрителю язык. На другой стене красовался постер с изображением барсука, под которым кто-то (скорее всего, сама Нимфадора) фломастером приписала: «Здесь мог бы быть твой герб, Слизерин, но моя мама вышла замуж за моего супер папу, иди пожалуйся». Скорее всего ответ предкам по линии матушки. Пол был покрыт ворохом цветных ковриков — оранжевый, фиолетовый, кислотно-зелёный, все вперемешку, словно кто-то наелся радуги и наблевал на пол. На подоконнике стояли горшки с какими-то чахлыми растениями — Нимфадора, видимо, пыталась их вырастить, но забыла полить и даже принадлежность девушки к факультету травников не привили ей «магии земли». Рядом валялся забытый носок (ярко-розовый, с вышитым барсуком) и стопка комиксов про приключения отважного аврора Мерилина Смелого. Письменный стол был завален ещё больше. Там лежали перья, пузырьки с засохшими чернилами, жевательные конфеты «Берти Боттс» (несколько штук были надкушены и выплюнуты — видимо, попались со вкусом ушной серы), сломанная палочка (запасная?), фотографии, которые двигались: маленькая розоволосая девочка показывала язык фотографу, потом смеялась, потом снова показывала язык. Повторялось бесконечно. На стуле висела мантия, вся в заплатках. На спинке кровати болталась перевязь с надписью «Дайте мне взлететь!» — явно для метлы, хотя метлы в комнате не было (наверное, где-то в сарае). В углу стоял книжный шкаф, забитый не столько учебниками, сколько журналами «Квиддич сегодня», детективными романами («Приключения Когтевранки, которая раскрыла преступление века» — семь книг подряд), и несколькими потрёпанными томиками заклинаний, на которых кто-то нарисовал неприличные картинки. Вера оглядела это царство хаоса и ярких красок и невольно улыбнулась. Так вот какая она была — Нимфадора Тонкс, девочка, которая стремилась первой посмеяться над собой. Бунтарка, хулиганка, но не злая. Просто слишком живая для своего тела. — Извини, — тихо сказала Вера, переступая через кучу одежды на полу. — Я конечно уважаю творческую жилку, но прибраться тут придется. Убираться тогда пришлось долго и упорно, ведь домовика в доме не было, поэтому все своими ручками и заклинаниями, благо запрет не замечал ее заклинаний из-за родителей, двух взрослых магов. Сейчас же комната была куда милее. Стены так и остались полосатыми, но ковры она тогда убрала куда подальше. Постеры тоже пропали, а то от обилия движущихся изображений начинало подташнивать. Вера поставила чемодан, открыла окно и вдохнула летний воздух. На пальцах осталась пыль от окна. родители девушки не входили в ее спальню, даже убираться, уважая личное пространство. — Сначала легкая уборка и заживем. Три месяца свободы. Она не знала, что это будет самое кошмарное лето в её жизни. Первая неделя прошла спокойно. Вера спала до десяти, завтракала, читала книги по анатомии, которые отец принёс из магловской библиотеки («Ты решила стать врачом? Нимфочка, милая, решила в папку пойти, ох, я так рад!»). Ее отец работал в приемном покое Больницы магических болезней и травм Святого Мунго в отделении «Травмы от рукотворных предметов», это Вера знала, но в прошлый раз будучи дома на каникулах так и не поднялся вопрос ее приступов и посещения этого самого Мунго. Она сделала себе мысленную пометку уточнить это у родителей. Она гуляла в саду, помогала матери с огородом, даже сходила в местный кинотеатр — там крутили «Чужих», и она вспомнила, как в прошлой жизни смотрела этот фильм на видеокассете. Но на второй неделе началось. Утром она проснулась с тупой болью внизу живота. Сначала подумала — просто съела что-то не то. Но боль не уходила, а нарастала. К обеду она стала тянущей, и Вера с трудом встала с кровати. — Что-то не так? — спросила Андромеда, когда Вера вышла к столу бледная, как мел. — Живот болит, — коротко ответила Вера. — Пройдёт. Она ошиблась. Не прошло. К вечеру боль стала резкой, схваткообразной. Вера лежала на кровати, свернувшись калачиком, и понимала, что это. Месячные. Первые в этом теле. Но её прошлые месячные — в прошлой жизни — были не такими. Там была ноющая боль, дискомфорт, пара дней неудобства. А здесь… Здесь было как будто кто-то вонзил ей в живот раскалённый нож и медленно проворачивал. Она стиснула зубы, пытаясь не застонать. Через час боль стала невыносимой. Вера встала, шатаясь, дошла до ванной, села на пол и уткнулась лицом в колени. — Это просто гормоны, — прошептала она. — Это нормально. Организм перестраивается. Всё будет хорошо. Но в этот момент её волосы резко сменили цвет с каштанового на ярко-зелёный, а потом на белый. Она почувствовала, как лицо начало плыть — щёки ввалились, нос вытянулся. — Нет, только не сейчас, — сквозь зубы процедила она, пытаясь взять себя в руки. Трансформация отозвалась новой волной боли — на этот раз в суставах. Плечо вывихнулось, потом само вправилось, но Вере показалось, что кости перетираются, как песок на стекле. Она потеряла сознание. Очнулась на полу, спустя неизвестно сколько времени. Полотенце под щекой было мокрым от слюны — она лежала на боку, скрючившись. Всё тело ныло. Волосы были грязно-серыми. — Чёрт, — выдохнула она, с трудом поднимаясь. Она посмотрела в зеркало. На неё смотрела девочка с осунувшимся лицом, синяками под глазами и затравленным взглядом. И мокрыми от крови домашними пижамными шортами. Следующие две недели превратились в кошмар. Месячные не прекращались. Они шли, потом на день затихали, потом снова — с новой силой. Вера вела дневник: «15 июня. День 1. Месячные начались. Боль — 8/10. Приняла парацетамол (нашла в аптечке, магловский). Не помог. Отца доме не было, но мать дала зелье от боли Нерпе — стало легче. Трансформации: волосы менялись трижды, лицо — один раз (короткая потеря контроля). Слабость». «17 июня. День 3. Боль — 9/10. Отключилась в душе. Отец нашёл меня на полу, вызвал мать. Пришлось врать, что просто закружилась голова, от перегрева, ну, горячий душ и все такое, пап. Андромеда дала какое-то зелье — не Нерпе, а что-то сильнее, и вонючее. Сняло боль на пару часов. Не помогло». «20 июня. День 6. Кровотечение усилилось. Боль — 10/10. Не могла встать с кровати. Позвала мать. Она посмотрела на меня странно, спросила: «У тебя месячные?» Я кивнула. Она молча вышла и вернулась с флаконом зелья. «Пей». Я выпила. Такой бурды раньше не пила — пахло чьими-то носками вперемешку с блевотой, чуть не наблевала сама. Через час боль утихла до 3/10. Спросила, почему она сразу не дала. Ответ: «Ты не говорила что у тебя эти дни». Вот это материнская забота». В эти дни Вера почти не выходила из комнаты. Тед волновался, носил ей чай и бутерброды, пытался шутить. Андромеда заходила раз в день, проверяла, жива ли, и уходила. Но самое страшное было не в боли. Самое страшное — в неконтролируемых трансформациях. Каждый гормональный всплеск вызывал изменения. То её рост увеличивался на пару сантиметров — и болели кости. То вес колебался — и она чувствовала, как ткани перестраиваются под кожей. То черты лица менялись — и боль была такой, что хотелось выть. Однажды ночью она проснулась от того, что не могла дышать. Её грудная клетка сжалась — трансформация уменьшила объём лёгких. Она села на кровати, пытаясь вдохнуть, и чувствуя, как темнеет в глазах. Через минуту всё вернулось в норму, но Вера до утра не сомкнула глаз. — Я не выживу, — прошептала она. — Если это продолжится, я не выживу. Но за прекрасно проведенное время она даже научилась — кое-как — предугадывать приступы. Перед до особенно сильной боли у неё темнело в глазах и немели пальцы. Немели, мерзли и тогда она пила зелье заранее, ложилась в кровать и замирала, словно ожидая удара. В конце июня, когда боль немного стихла, Андромеда пришла в её комнату. Села на край кровати и долго молчала. — У Блэков, — наконец сказала она, — у женщин всегда были тяжёлые месячные, тяжелые роды. Все было сложно и порой печально. Моя мать… она говорила, что это плата за чистоту крови, что так выживает достойнейший. Но я думаю, это просто плохая наследственность. Андромеда замолчала, теребя край рукава своего домашнего платья. Вера заметила, как побелели её костяшки — жест, который выдавал напряжение. Женщина не смотрела на дочь, взгляд ушёл куда-то в сторону, в окно, за которым колыхались розовые кусты. — Ты знаешь, что Блэки — один из древнейших родов, — продолжила она глуше. — Мы гордились этим. Моя мать, Друэлла, гордилась особенно. «Двадцать восемь священных семейств», — твердила она. — «Мы не должны смешиваться с грязнокровками и предателями». Она и мою сестру Нарциссу выдала за Малфоя — Чистая благородная кровь из Франции. И Беллатрису — за Лестрейнджа, отец которого женился на родной сестре. Оба их сына психи — лишь бы кровь оставалась чистой. Вера молчала, чувствуя, что перебивать нельзя. Андромеда говорила с трудом, словно каждое сказанное ей слово было проклятым — медленно, с паузами, словно каждое приходилось вытаскивать из себя щипцами. — Но знаешь, что происходит, когда род столетиями женится на своих? — Андромеда резко повернулась к ней, и в её глазах вспыхнуло что-то — гнев? горечь? отчаяние? — Гены накапливаются. И не только хорошие. Болезни. Слабости. Помутнения рассудка. У моей тёти Вальбурги родился сын, который взорвал себя заклинанием в десять лет, потому что решил, что он — огонек. Буквально. огонек, представляешь? Кричал днями что его хотят потушить… Мальчика даже на семейном древе убрали, пмол позор, не дожил. А её второй сын, Сириус, он… ох Сири… он сбежал, потому что не мог больше дышать этим безумием. Но и он… у него тоже есть трещины. Поверь мне, я знаю. И Регулус… Она сжала губы, будто хотела сказать ещё что-то, но промолчала. Вера догадалась: о чём молчит мать. О том, что и сама Андромеда — не железная. О том, что годы в семье Блэк оставили шрамы, которые не видны глазу. — Я думала, — тихо продолжила Андромеда, — что если выйду замуж за маглорождённого, за Теда, с его свежей кровью, с его здоровыми генами… то наши дети будут защищены. Что чистый — в смысле не чистокровный, а хороший — отец исправит ошибки столетий. Что мои дети не будут страдать так, как страдали Блэки. Что селекция в обратную сторону сработает. Она замолчала. В комнате было тихо, только муха билась о стекло. — Но родилась ты, — закончила Андромеда. — С даром, который почти никто не может контролировать. С телом, которое бунтует. С дисрегуляцией, которая чуть не убила тебя. И я не знаю, что я сделала не так. Может, надо было выбрать другого мужа. Может, надо было остаться в семье и молиться, чтобы чистота крови защитила тебя. Может… Сколько раз вызывали «Лимонные мантии» и без толку — метаморф, вот и превращается! Болваны! Болваны… Она не договорила. Затихла. Поднесла руку к лицу, быстро вытерла что-то — но Вера успела заметить. Слезу. Андромеда Тонкс плакала. Еще отметила что Мунго обращались, вот только медики маги развели руками. Вера сидела, не двигаясь. Она вдруг поняла, что этот разговор — не о месячных, не о болях, не о гормонах. Он о вине. О страхе. О надежде, которая не оправдалась. О матери, которая сделала всё, что могла, и всё равно оказалась бессильна. И о том что Мунго дали матери отворот поворот. Мол ваше чудо вы и разбирайтесь, ну, можете зелья от боли попить. — Мам, ты не виновата, — тихо сказала Вера. — Ты не выбирала мои гены. Ты не выбирала, что я буду метаморфом. И ты не виновата, что у Блэков плохая наследственность. Ты просто хотела, чтобы я была здорова. Андромеда молчала, не поворачиваясь. — Спасибо за откровенность, — сухо ответила Вера, хотя внутри у неё всё сжималось от жалости к этой женщине. — И за зелья. Я разберусь. Андромеда оставила флаконы и вышла из комнаты, оставив дочь одну в постели. Вера закрыла лицо руками. — Бедная женщина, — прошептала она. — Она так хотела спасти своего ребёнка от проклятия рода. А получила еще больше, так и меня в довесок— чужую душу в больном теле. И даже не знает этого. К середине июля Вера немного пришла в себя. Месячные прекратились (наконец-то!), боли утихли, и трансформации стали реже. Она могла выходить в сад, сидеть на лавочке, читать. Но организм продолжал преподносить сюрпризы. Её рост скакал. За три недели она выросла на четыре сантиметра — и это было заметно. Потом вновь становилась ниже. Вес тоже менялся. То она худела до прозрачности, и рёбра выпирали из-под кожи. То набирала килограммы за неделю, и лицо становилось круглым, как у подростка. Вера вела дневник, фиксируя каждое изменение. «5 июля. Рост — 158 см, вес — 45 кг. Чувствую себя нормально. Боль — 2/10 (ноют суставы).» «10 июля. Рост — 162 см, вес — 52 кг. За пять дней +7 кг. Живот вздутый, ноги отекли. Сердце колотится. Наверное, задержка жидкости. Выпила мочегонное. Не помогло. Трансформации: волосы менялись пять раз, лицо — дважды. Устала». «15 июля. Рост — 160 см, вес — 48 кг. Снова похудела. Кости болят. Чувствую себя зеброй — полосы растяжек на бёдрах и животе. Трансформации не оставляют следов, но растяжки — следы. Они магические? Или обычные? Надо изучить». Она заметила, что растяжки появлялись не только от изменения веса, но и от трансформаций. Каждый раз, когда её кожа растягивалась быстрее нормы, оставались красно-фиолетовые полосы. Они болели, чесались и потом бледнели, но не исчезали полностью. — Я похожа на полосатую тигрицу, — сказала она отцу за завтраком. Тед смутился и не нашёл, что ответить. Самым страшным были обмороки. Они случались не только от боли, но и без видимой причины. Вера могла стоять в саду, поливать цветы, и вдруг мир перед глазами начинал темнеть. Первый такой обморок случился 22 июня. Вера мыла посуду — и очнулась на полу, с разбитой губой. Рядом стояла Андромеда с каменным лицом. — Ты упала и ударилась о столешницу, — сказала она. — Потерпи. Она взмахнула палочкой, и рассечение губы заросло. — Спасибо, — прошептала Вера. — Это опасно, — заметила Андромеда. — Если ты будешь падать в обмороки, убьёшься. — Я знаю, — Вера села, держась за стену. — Я что-нибудь придумаю. Она не придумала. Обмороки продолжались. Иногда они были краткими — секунды, и она уже приходила в себя. Иногда длились по несколько минут, и Вера просыпалась с жуткой головной болью. Она начала носить с собой маленькую смешанную аптечку — парацетамол, нашатырь, кусочек сахара, зелье Нерпы и те что дала мама. «30 июня. Сегодня отключилась в ванной. Хорошо, что дверь была не заперта. Андромеда вошла, когда я уже лежала на полу, и подняла меня заклинанием.» Если бы не книги, Вера сошла бы с ума. Она читала всё подряд — учебники по трансфигурации (вдруг пригодится), романы из библиотеки отца, медицинские справочники, как магловские так и магические. Особенно полезными оказались магловские книги по эндокринологии. Тед принёс ей из городской библиотеки «Физиологию человека» и «Основы гинекологии». Вера читала их с карандашом в руках, делая пометки на полях. «Гормональные скачки у подростков — норма. Но мои скачки превышают норму в 10-20 раз. Возможно, дело в том, что метаморфизм усиливает любые изменения — как лупа. Если у обычной девочки уровень эстрадиола повышается на 30% во время овуляции, у меня он может повышаться на 300%. Отсюда — обмороки, боли, судороги». Главный вопрос как заставить организм утихомирить это бедствие. В середине июля, когда боли немного поутихли, но организм продолжал бунтовать, Вера столкнулась с новой напастью. Она сидела в саду, читала книгу, и вдруг почувствовала, что руки начали дрожать. Сначала она не придала этому значения — списала на усталость. Но через несколько минут дрожь усилилась, по телу разлилась слабость, а перед глазами заплясали чёрные точки. — Чёрт, — прошептала она, понимая, что это. Она встала, сделала шаг к дому — и ноги подкосились. Вера упала на колени, хватаясь за траву. Сердце колотилось где-то в горле, ладони стали липкими от пота. Она знала эти симптомы. Гипогликемия. Резкое падение сахара. Вот думала же добраться до магловской аптеки и купить глюкометр. «Только не обморок, — подумала она. — Только не снова«. Она поползла к крыльцу, цепляясь за кусты роз (шипы впились в ладони, но она почти не чувствовала боли). На веранде стоял стакан с лимонадом, который Тед принёс ей час назад. Сладкий лимонад. Вера схватила стакан, жадно выпила его залпом. Сахар ударил в кровь, и через несколько минут дрожь начала утихать. Она сидела на ступеньках, тяжело дыша, и смотрела на свои исцарапанные руки. — Это ненормально, — сказала она вслух. — Обычная девочка не падает в обморок от того, что просто сидела и читала. Она достала блокнот и начала писать. «Дневник наблюдений. Гипогликемия. Что произошло: Резкая слабость, тремор рук, потемнение в глазах, предобморочное состояние. Съела сладкое — полегчало через 5-7 минут. Предполагаемая причина: Организм метаморфа тратит колоссальное количество энергии даже в состоянии покоя, потому что тело постоянно «настраивается» — клетки делятся, белки синтезируются, митохондрии работают на пределе. Это как если бы я бежала марафон, лёжа на диване. Обычный человек расходует глюкозу со скоростью X. Я, вероятно, расходую в 3-4 раза быстрее. Любой пропуск приёма пищи, любая дополнительная нагрузка (даже чтение — потому что мозг тоже жрёт глюкозу) — и уровень сахара падает ниже критической отметки. Дополнительные факторы: Гормональный хаос (месячные, скачки кортизола и адреналина) усиливает расход глюкозы. Трансформации — даже самые маленькие, незаметные — это дополнительная нагрузка. Что делать: Есть каждые 2-3 часа, даже если не хочется. Сложные углеводы (каши, хлеб) + быстрые (фрукты, сладкое) на случай экстренной ситуации и пить чай с сахаром. Всегда носить с собой что-то сладкое — шоколад, конфеты, сахар в пакетиках. В школе — положить в сумку и в карман мантии. Никаких забегов, прыжков, полетов на метле уж точно — особенно внимательно следить за уровнем сахара. Гипогликемия на высоте — это смертельно опасно. Спросить мадам Помфри есть ли зелье, которое быстро поднимает сахар. Эксперимент: Попробую неделю есть каждые 2 часа и записывать самочувствие. Если обмороки прекратятся — значит, дело именно в сахаре. P.S. В магловском мире это лечится диетой и контролем. В магическом — никто даже не задумывается, потому что волшебники привыкли полагаться на заклинания. Но заклинание не поднимет сахар, если в крови нет глюкозы. Придётся справляться самой. P.P.S. Надо будет спросить у Помфри, есть ли магический аналог глюкометра. Если нет — придётся тайком пользоваться магловским. Попросить отца купить? Но как объяснить, зачем он нужен? Скажу, что хочу контролировать здоровье. Он поймёт. Он маглорождённый, он знает, что такое анализы крови.» Вера быстро поняла, что гипогликемия — не случайность, а системная проблема. Она стала носить с собой маленький мешочек с леденцами в кармане. Но даже с ними иногда случались приступы — особенно по утрам, когда уровень сахара был низким после сна, и по ночам, когда организм продолжал тратить глюкозу на трансформации во сне. «25 июля. 3 часа ночи. Проснулась от дикой слабости и сердцебиения. Руки тряслись так, что не могла открыть банку с леденцами. Позвала отца. Он принёс мне чай с тремя ложками сахара. Через 15 минут отпустило. Сказал, что я похожа на диабетика. Я не стала объяснять, что у меня не диабет, а что-то похуже». Тед, добрый и заботливый, начал готовить ей плотные завтраки — овсянку с мёдом, бутерброды с сыром, яичницу. А перед сном всегда ставил на тумбочку стакан сладкого компота. — Ты слишком худая, — говорил он. — Нужно больше есть. Вера не спорила. Она ела. Потому что поняла: её жизнь зависит от того, сколько сахара поступит в кровь в ближайшие полчаса. От плотной диеты и почти лежачего и сидячего образа жизни уже в начале августа состояние Веры улучшилось. Месячные пришли снова — но на этот раз боль была терпимой (5/10), трансформации случались реже, и обмороки прекратились. За две недели до школы Вера наконец-то почувствовала себя человеком. Месячные прекратились, трансформации стали контролируемыми (она могла менять цвет волос без боли, если делала это медленно), вес стабилизировался, рост тоже — 163 сантиметра. Она сидела в саду, загорала и читала «Гордость и предубеждение» (в прошлой жизни она ненавидела этот роман, но теперь он почему-то успокаивал). Тед принёс ей лимонад. — Ты выглядишь лучше, — сказал он. — А то я уж думал, что мы тебя теряем. — Я тоже так думала, — призналась Вера. — Мама волновалась, — добавил он неловко. — Она просто не умеет показывать. — Знаю, пап, — кивнула Вера. Они помолчали. Тед был хорошим отцом — может, не очень умным, но добрым. Вера ценила это. — Пап, — спросила она. — А ты не жалеешь, что женился на чистокровной ведьме? Ведь тебе пришлось уйти из магловского мира. Тед улыбнулся. — Ни капли. Любовь — это магия, Дора. Самая настоящая. И я рад, что ты у нас есть. Он обнял её, и Вера не стала сопротивляться. В последний день августа Вера сидела за столом и писала в блокноте. Комната была залита солнечным светом, чемодан стоял собранный, мантия лежала наготове. «Дневник наблюдений. Конец лета 1987. Итоги этого кошмара: 1. Половое созревание у метаморфа с дисрегуляцией — это ад. Гормональные скачки вызывают усиление трансформаций, боли, обмороки и нестабильность всех систем организма. Без стабилизирующих, обезбаливающий и умиротворяющих, зелий и диеты я бы не выжила. 2. Месячные — отдельная песня. Мне нужны более сильные обезболивающие (магические) и регулярный гормональный контроль. 3. Тело стабилизировалось к концу лета. Рост — 163 см, вес — 49 кг. Трансформации теперь контролируемы, но требуют времени. Я могу менять цвет волос без боли, форму носа — с небольшой болью (3/10). НЕ МЕНЯТЬ ФОРМУ ЧЕЛЮСТИ БОЛЬ 100/10. 4. Психическое состояние — удовлетворительное. Я не сошла с ума, не убила никого и не проговорилась родителям. Это победа. 5. Выводы на будущее: нужно найти способ стабилизировать гормоны. Возможно, магические аналоги противозачаточных? Или что-то вроде гормональной терапии. Но для этого нужно разбираться в магической эндокринологии — а такой науки, кажется, нет. Значит, придётся создавать самой. P.S. Не разбила голову во время очередного приступа. Успех». P.P.S С глюкометром я пролетела как фанера над Парижем. Узнала что они здоровенные и не сильно продаются обычным людям, пока ими больше пользуются медики. Есть полоски для мочи. Лажа. Она закрыла блокнот, убрала его в чемодан и выглянула в окно. На улице светило солнце, и девочка с русыми волосами улыбнулась.