Мой чайный властелин

      Камера. Сырость. Затхлый воздух с привкусом плесени и вонью от дохлых крыс.       Леви висит на цепях. Его руки растянуты в стороны, как когда-то у Эрена в подвале Рейсов. Отличие заключается лишь в том, что Эрен мог надеяться на спасение. Больные колени ноют на стылой земле, голова гудит, а живот крутит от голода.        Он уже потерял счёт времени, когда дверь со скрипом открывается. В камеру входит молодой дерзкий парень. Леви сразу узнает его — Порко Галлиард, титан Челюсти. Тот самый, что одолел его при нападении на Либерио.       Подходит вальяжной уверенной походкой и останавливается прямо перед Леви. Упирает руки в бока и становится в такую позу, будто он не в гнилую камеру вошел, а на параде несет королевское знамя.       Леви оценивающе оглядывает его снизу вверх. Взгляд задерживается на жиденьких усиках.       «Совсем еще щенок, — думает Леви. — Усы даже толком не выросли, а уже строит из себя властелина мира».       Порко, словно прочитав его мысли, проводит большим и указательным пальцами по носогубке, приглаживая свои молочные усёнки. — Знаешь, Аккерман, для чего мужчины носят усики? — он растягивается в дурацкой ухмылке. — Чтобы иметь пропуск в трусики.       Леви цыкает. Смотрит с таким презрением, что щенок невольно пятится.       — А ты уверен, что твой стручок дорос кому-то этот пропуск предъявлять?       Щенок заливается смехом. Подходит ближе, кладёт ладонь Леви на макушку и треплет по волосам.        Леви дёргает головой, вырываясь. Глаза горят ненавистью, но сделать ничего не может, руки-то в цепях.       — Ладно, островной, — Порко убирает руку, но продолжает лыбиться. — У меня мало времени. Твои такие же... дьяволы сейчас тоже висят, и их должны завтра казнить. Как, собственно, и тебя.       Он делает показательную паузу. Чуть подаётся бёдрами вперёд.       — Вопрос простой: на что ты готов ради спасения своих товарищей?       Леви молчит секунду. Потом тихо фыркает. Он уже отчётливо понимает, к чему клонит этот наглый кретин. И в этот момент в душе щемит та самая клятва у стены Мария.       «Ради товарищей я готов на всё. Я сделаю это. Эрвин, я помню данное тебе обещание. Я спасу человечество, чего бы это ни стоило, и этот мир будет до омерзения счастливым».       Но снаружи Леви сохраняет ледяную маску сдержанности.       — Отстегни цепи, тогда и поговорим, — цедит он.       Порко щурится, наклоняется ближе. Его голос становится приторно интимным:       — Давай заключим сделку, Аккерман. Ты прямо сейчас... хорошенько поработаешь своим сладким ротиком. А я взамен... — он медленно достаёт из кармана ключ, вертит его перед лицом Леви, — ...отдам тебе вот это. И у тебя появится крохотный шанс спасти своих островных ублюдков.       Леви молчит и в упор смотрит на ключ. Переводит взгляд на лицо щенка. На его жиденькие усики. На эту напыщенную слащавую ухмылку. Внутри всё переворачивается, но он берёт себя в руки: «Ради павших и живых товарищей я сделаю! Я выдержу! Ведь Эрвин когда-то поверил в меня!»       Он отводит глаза и коротко кивает. Порко воспринимает этот жест как призыв к действию. Без прелюдий щенок уверенно берёт Леви за затылок, больше не оставляя вариантов для переговоров. Ширинка летит вниз мгновенно, и Леви в лицо вываливается даже не член, а настоящий огромный болт.       Леви нервно сглатывает, и в голове летит шальная мысль:  «Даже у Эрвина такого елдака не было... Это что, здесь все титаны такие? Даже Зик? Чем их тут всю жизнь кормят? Мясом небось… раз такая мясная палка свисает».       Но размышлять некогда. Порко уже впихнул этот агрегат ему в рот. И Леви начинает работать.       Он всасывает так, будто от этого зависит судьба целого мира. Того самого, который он поклялся Эрвину спасти. Челюсть движется в бешеном ритме, скулы ходят ходуном, язык выделывает такие кульбиты, что сам Леви удивился бы, если бы мог сейчас думать о чём-то кроме великой цели. Он подключил всё, что можно подключить. Решает перейти на аккерманский режим, на максимальную мощность, без малейшей жалости к себе.       Захлёбывается, но продолжает. Яйца Порко, огромные, как снаряды, упираются в подбородок, но Леви плевать. Он добросовестно продолжает делать своё дело.       И сквозь этот ад, сквозь спазмы и нехватку воздуха, в голову пробивается одна мысль: «Странно... На вкус как солёная карамель».       Он помнит этот леденец на палочке, который вручил ему когда-то клоун. Тогда он еще был свободен. И вот теперь этот привкус, словно навязчивая ностальгия — снова здесь, во рту, смешивается с чем-то чужим, но странно приятным на вкус.       «Хотя бы это радует», — мелькает где-то на задворках сознания.              Сверху раздаётся тонкий жалобный писк. Порко начинает скулить. Прямо как щенок. А дальше доносится высокий, тягучий, совершенно не мужской — стон.        Леви на секунду зависает: «Стонет как последняя потоскуха из подворотни».       Порко тем временем запрокидывает голову, вцепляется Леви в волосы и заходится в настоящем визге:       — А-а-а-а... островной…. ещё... да...       Леви зажмуривается. Внутри его трясёт от бешенства.       «Я всасываю болт марлийского недотёпы, который орёт как потасканная девка. Эрвин, прости, я всё ещё верен тебе. Просто спасаю человечество».       Внезапно, щенок достаёт свой агрегат довольно выдыхает, и принимается стягивать с себя одежду.       Процесс идёт тяжело. Сапоги снимаются с кряхтением, штаны с какой-то нелепой вознёй, и вот уже на свет появляются панталоны. Шатёрчатые, блядь. С дыркой. Леви смотрит на это всё снизу вверх и думает: «Ладно… хотя бы подмылся, уже хорошо».       Порко наконец избавляется от всего лишнего и встаёт перед Леви в раскоряку. Ноги расставлены широко, руки в боки. Смотрит свысока и кривится:       — Слушай, Аккерман... ты такой коротышка. Тебе там снизу вообще видно что-нибудь, кроме моей задницы?       Леви молчит. Внутри клокочет, но терпит. Пока что терпит.       Порко кряхтит и медленно присаживается. С чувством и расстановкой нависает над лицом Леви. И вот они — яйца. Огромные, болтаются прямо перед его носом.       И тут Леви накрывает. Глядя, как стремительно летят яйца ему в рот, он вспоминает о новом способе марлийцев заваривать чай. Они полностью осквернили древнейший ритуал, засунув чайные листья в пакетики. Тем самым  контролировали объем и даже крепость напитка, делая его безвкусным. Леви тогда плевался, но приходилось пить. И вот сейчас волосатые яйца погружаются ему в рот, словно бездушный пакетик чая макают в кипяток.        Но Леви начинает работать. Он посасывает их с неспешной меланхоличной тщательностью. Перекатывает языком, втягивает внутрь, смакует.        «Пакетики» оказываются тяжёлые. Но Леви делает свое дело. Он же поклялся Эрвину. А жизни товарищей сейчас вот здесь, в этих волосатых яйцах, которые он перекатывает во рту.       Он даже успевает задуматься о чем-то своём, как вдруг увесистая ладонь оказывается на затылке. Порко проводит по его взмокшим от пота волосам и наклоняется ближе.        — А я смотрю, тебе нравятся большие мохнатые яйца, Аккерман? — нахальным тоном щебечет этот наглый щенок.       Леви замирает. «Нравятся?! Да я спасаю мир, кретин».       Не выдерживает и с первобытной яростью выплевывает содержимое из своего онемевшего рта с мокрым чавканьем.       Порко довольно выдыхает, отстраняется, чтобы перевести дух. Он продолжает стоять в раскоряку, довольный, руки в бока. А между бёдер у него — полный ужас. Мало того, что панталоны ободранные, грязные, с какими-то дырами. Мохнатые яйца, которые он даже не соизволил побрить. Так ещё там какая-то... опрелость.       «Он что, вообще за собой не ухаживает? — проносится в голове Леви. — Как можно быть настолько неряшливым, но одновременно таким вкусным?»       И тут он не выдерживает и хочет высказаться. Рявкнуть что-то колкое, едкое, в своей манере. Чтобы этот щенок с пушком на лице понял, что даже с яйцами в глотке Леви Аккерман остаётся Леви Аккерманом — сильнейшим воином человечества.       Он открывает рот и … замирает. В зубах застрял лобковый волос. Плотный и кучерявый, он впился в десну мёртвой хваткой. Леви пробует вытолкнуть его языком. Бесполезно. Ещё раз — бесполезно. Волос сидит намертво, словно врос в десну.       Порко смотрит сверху, ждёт ответной реакции. Ухмыляется, облизывает губы:       — Ты чего там мычишь, островной? Язык проглотил? Или так понравилось, что слов нет?       А Леви пытается сплюнуть. Раз — ничего. Два — этот чёртов волос только глубже забивается между зубов. Три — цокает языком, попытка вытолкнуть, но кучерявый волос, блядь, впился в самую десну.       И тут Леви смиряется. Волос прирос. Он теперь с ним навсегда. Можно только принять это и жить дальше.       Порко всё ещё ждёт ответа и лыбится в свои жиденькие усики.       Наконец Леви холодно цедит:       — Слушай... щенок... ты такой нечистоплотный... мог бы хотя бы перед свиданием свои яйца побрить.       У Порко мигом сползает с лица наглая улыбка. А Леви висит прикованный цепями, с волосом в зубах, и внутри у него тихая гордость: «Хотя бы это высказал. Эрвин бы одобрил».       Что-то в Порко переключается. Глаза становятся дерзкими, хитрыми, зрачки расширяются. Ухмылка выползает обратно, но теперь она другая — хищная.       Властно хватает Леви двумя руками за голову и без подготовки заталкивает этот чёртов причиндал обратно ему в глотку.       Теперь Порко долбит с такой скоростью и щенячьим скулёжем, что у Леви кружится голова. В глазах темнеет, в ушах — только ритмичные хлюпанья и этот противный визг сверху. Челюсть работает на износ, скулы горят, язык уже не чувствуется, но Леви держится. Ради товарищей. Ради Эрвина. Ради человечества, блядь.       И наконец-то горячая вязкая волна заполняет рот и заливает всё внутри. Леви даже сглотнуть не успевает, как кисло-сладкая жидкость застревает комом в горле.       Порко, тяжело дыша, отпускает его голову и отстраняется.       Леви причмокивает, пытаясь разобрать странный привкус. Порко наблюдает за ним с интригующим выражением лица.       — Вижу, понравилось, островной? — протягивает самодовольным тоном щенок. — А знаешь, в чём секрет? Нам тут на материк ананасы завезли. С другого континента, представляешь? Ходят слухи, что если их жрать, то вкус... ну, ты понял. Марлийские аристократы теперь вообще без этого дела не начинают мне наяривать.       Леви перестаёт причмокивать. Смотрит на него тяжёлым ледяным взглядом. Губы кривятся в оскале. Порко сглатывает и на секунду теряется. Но следом восторженно выдаёт:       — Боже... твои глаза... как грозовое небо... серо-синие... я никогда таких не видел… Ты прекрасен…       И тут Леви озаряет гениальная догадка. «Он... влюбился! Этот марлийский щенок с жиденькими усиками... он реально влюбился?» Леви даже забывает, где он висит. Затёкшие руки и больные колени перестают ныть, сведённая челюсть — расслабилась. Потому что между ними возник тот самый взгляд. Глаза в глаза. Искра. Самая настоящая, блядь, искра.       «Даже марлийский титан передо мной не устоял. Я Леви Аккерман. Это я ещё не прошелся по его невинному отверстию. Эрвин бы оценил. Не зря называл меня шальным жеребцом Риваем».       Порко трясёт головой, будто очнувшись. Хмыкает и отводит смущенный взгляд.        Быстро натягивает свои дырявые панталоны и идёт к выходу.       — Эй, — хрипло, но с ледяной сталью в голосе окликает его Леви. — Ты ничего не забыл, щенок?       Порко зависает у двери.       — Хочешь повторить? — бросил он, не оборачиваясь.       — Ключ, — Леви дёргает цепями. — И помни. Тебе конец. После всего этого... уничтожу, обещаю.       — Я буду надеятся и с нетерпением тебя ждать, сладкий.       Порко швыряет ключ. Тот летит через всю камеру и звякает где-то посередине.       Леви остаётся один. В цепях и ключом в пяти метрах, до которого не дотянуться. С волосом в зубах, комком в горле и с мыслью: «Надеется он... ну-ну. Вот и пришел твой час сопляк».

***

      Прошло три часа. Или три минуты. Леви потерял счёт времени, пока возился с проклятым ключом, разминал затёкшие руки, поднимался на больные ноги и спасал своих еще живых товарищей.       Но теперь он шагает по тусклому коридору. Под мигающей лампочкой, которая жужжит как умирающая муха. В руке держит верный острый клинок. Леви идёт выполнять обещание. Всадить клинок прямо в сердце. А может... даже и в задницу.       Но неожиданно вклинивается липкая мысль, как та кисло-сладкая вязкая жидкость, что до сих пор стоит в горле. Леви даже спотыкается на ровном месте.       «Нужно сначала проучить. Он унизил тебя. Ты висел в цепях, сосал его мохнатые яйца, ловил его щенячий скулёж. Может, ответить тем же?»       Он опускает глаза и видит вздымающийся невзрачный бугорок.       Подземный город не дал ему ничего, кроме силы духа, выносливости и умения выживать. А вот это... это осталось зародышевым, недоразвитым стручком.       «С таким бугорком унижать кого-то? — думает Леви. — Да он же засмеёт. У него там мясная палка. У меня… фасолинка».       Он сжимает клинок сильнее.       «Значит, просто убью. Выполню свою работу чисто, как учил Эрвин».       Подходит к двери. Стучит и забывает сделать вдох, потому что на пороге стоит полуобнажённый Порко. Грудь играет под тусклым светом — каждая мышца перекатывается, дышит, живёт своей жизнью. Плечи широкие, мощные, налитыми венами. На коже — капельки пота, будто он только что тренировался. Или не только.       Щенок расплывается в игривой улыбке. Облокачивается на косяк. Он расслаблен, уверен и до омерзения красив.       — А, это ты, островной, — сладко пропел Порко. — За ключом? Или соскучился по моим яйцам?       Леви молчит. Скользит взглядом по его груди, по плечам, по венам на руках. Сжимает клинок так, что костяшки белеют.       «Убить…  Я должен его убить».       Но клинок не поднимается. Порко смотрит ему в глаза. И в них читается необузданная страсть.       — Ну? — мурлычет Порко, прикусывая губу. — Заходи, если пришёл.       А Леви, совершенно растерянный, стоит на пороге. С клинком в руке. С бугорком в штанах. С волосом в зубах. С комком в горле. И с одним-единственным вопросом в голове:       «Убить? Или...»       КОНЕЦ