Сборники АндреЕн

Дождь начался ещё вчера вечером. Андрей заметил это, когда вёз Ен с переговоров. Сначала просто морось, мелкая, противная, та, что забирается под воротник даже когда стоишь под козырьком. Потом вода пошла стеной. Дворники на максимуме не справлялись, и он сжимал руль чуть крепче обычного, вглядываясь в размытые огни встречных машин. Ен тогда сидела на пассажирском и лениво листала отчёт, не поднимая головы. Андрей покосился на неё. Волосы упали на лицо. Рубашка белая, почти светящаяся в темноте салона. «Надо будет купить нормальный дождевик», – подумал он. И тут же поймал себя на мысли, что думает не о дождевике. Сейчас, спустя несколько часов, он стоял на балконе её квартиры и понимал, что дождь не закончится уже никогда. Или ему так казалось из‑за того, что он не спал трое суток. Семьдесят два часа без сна. Андрей знал это по себе: сначала просто устаёшь, потом начинаешь тупить, затем мир становится ватным, а после, самое интересное, ты перестаёшь понимать, где реальность, а где галлюцинации. Пока до этого не дошло, но он чувствовал, что близко. Глаза жгло, будто в них насыпали песка. В висках стучало. Каждое движение требовало усилий, словно он тащил на себе мешок с цементом. Он докуривал третью сигарету за последний час и знал, что Ен это заметит. Она всё замечала. Всегда. С того самого дня, как они вместе сбежали из России пять лет назад. Два билета в один конец, два чемодана на двоих и желание выжить. Она тогда сказала: «Всё, Кан. Теперь мы тут. Либо мы, либо нас». Он кивнул и с тех пор не задавал вопросов. Хотя один вопрос был. Всегда был. И он никогда его не задаст. Балконная дверь скрипнула за спиной. Андрей не обернулся. Он услышал шаги. Босые. Ен дома всегда ходила босиком. Поступь мягкая, ленивая, будто она плывёт по паркету. На людях она распускала волосы. Её каре доходило до плеч, и когда она не собирала их, пряди обрамляли лицо мягкой, подвижной линией, падали на щёки, и Ен постоянно откидывала их движением головы – резким, почти надменным. Но дома она предпочитала другой вариант. Собирала волосы в низкий, лохматый пучок, из которого выбивались тонкие прядки – у висков, на затылке, возле самой шеи. Пучок держался непрочно, будто вот‑вот рассыплется, и это придавало ей вид небрежный, почти трогательный. Домашний. — Ты не спал, — сказала Ен. Голос тягучий, с лёгкой хрипотцой. Не вопрос — констатация факта. Андрей выпустил дым в сторону дождя. — А ты в зеркало на себя давно смотрела? — ответил он. — У тебя самой круги под глазами как у панды. — Панды милые. Тебе до панды далеко. — Спасибо, что не сравнила с хомяком. — Хомяки пушистые. Ты колючий. Как ёж. — Прогресс. Хотя бы не грызун. Она встала рядом. Андрей почувствовал запах — сладкий чай с бергамотом и что-то ещё, тёплое, домашнее, от чего внутри всё сжималось. Он затянулся в последний раз, сигарета догорала до фильтра. Ен выдернула её у него из пальцев. Андрей повернулся. Она стояла напротив, разглядывая окурок, будто какой‑то редкий экспонат. Белая рубашка, мужского кроя, рукава чуть длинноваты, она их закатывала всегда до локтя, но сейчас, видимо, было лень. Чёрные брюки. Босая. Волосы собраны в тот самый небрежный пучок. Несколько тонких прядок выбились и прилипли к вискам – дождь доставал и сюда. Одна прядь упала на щёку, и Ен не стала её убирать. Так и стояла, с этой выбившейся прядкой, и смотрела на него — Ты совсем охренела? — спросил Андрей. Без злобы. Скорее с усталым недоумением. — Последняя же. Она разжала пальцы. Сигарета упала на мокрый бетон, и дождь тут же затушил её, размазывая пепел в серую кашу. — Жестокая женщина, — сказал Андрей, провожая взглядом остатки табака, утекающие в канализацию. — Добрая. Я спасаю тебя от рака лёгких. — Я сам спасусь, когда захочу. — Ты ничего не хочешь, кроме работы. Иди в комнату, замёрзнешь тут. Андрей посмотрел на неё. Потом на дверь, ведущую в гостиную. Потом снова на неё. – Я поеду домой, – сказал он. – Спокойной ночи. Он шагнул мимо неё, прошёл через балконную дверь и оказался в гостиной. Босиком по паркету. Он скинул ботинки в прихожей, когда приехал, потому что Ен ненавидела грязь на полу. Носки тоже снял. Глупо. Стоял в одних брюках и чёрной рубашке с закатанными рукавами, мокрый, злой, выжатый как лимон. Гостиная Ен встретила его теплом. Торшер в углу горел жёлтым светом, на журнальном столике стояла кружка с остывшим чаем. Диван располагался у стены напротив телевизора – большой, тёмно‑серый, с ворохом подушек, которые Ен постоянно перекладывала с места на место и никогда не могла найти идеальное расположение. Он направился к выходу. Прошёл через гостиную, свернул в маленький коридорчик, который вёл к входной двери. Прихожая была тесной: вешалка, крючок для ключей, полка для обуви. Андрей нашарил на вешалке свой пиджак, повешенный с вечера, сунул руку в карман. Пусто. Проверил другой. Тоже пусто. Андрей обернулся. Ен стояла в проходе между гостиной и коридорчиком, прислонившись плечом к косяку. В её руке болталась на пальце связка его ключей. Несколько выбившихся прядок качнулись вместе с ними. — Ты спиздила мои ключи, пока я курил? — Я переложила их в безопасное место. — И где это место, блять? У тебя в жопе? — В кармане. Тоже надёжно. Андрей покачал головой. Потёр лицо ладонями. Кожа горела — от недосыпа, от адреналина, от неё. — Слушай, — сказал он, стараясь говорить ровно. — Я устал. Правда. Не хочу с тобой сраться. Отдай ключи, я доеду до дома, приму душ и отрублюсь. Честно. — Честно? — она приподняла бровь. — Ты, блять, когда в последний раз честно выполнял обещания, которые сам себе давал? Ты сядешь за стол и будешь хуярить, пока лицом в клавиатуру не упадёшь. — Я не падаю лицом в клавиатуру. У меня кровать есть. – Ты ложишься в кровать раз в три дня. Это не считается. – Это считается. Просто по‑другому. – По‑другому – это когда ты падаешь лицом в подушку и не двигаешься шестнадцать часов. Когда ты в последний раз так спал? Андрей промолчал. Потому что не помнил. – Вот именно, – сказала Ен. – Поэтому ты останешься здесь. – Я не могу здесь остаться. – Почему? – Потому что мне надо домой. – Это не причина. – Для меня причина. – Какая? Андрей замолчал. Потому что настоящая причина была не в том, что ему «надо домой». Настоящая причина была в ней. В том, как она стояла сейчас – босая, в белой рубашке, с волосами, собранными в этот нелепый, трогательный пучок, из которого выбивались тонкие прядки. Одна упала на щёку, и Ен не убирала её. Андрей смотрел на эту прядку и не мог отвести взгляд. Он любил её. Пять лет. С того самого разговора в России, когда она сказала «либо мы, либо нас». Он тогда подумал: «С этой женщиной я готов хоть в ад». И пошёл. И не пожалел ни разу. Но остаться здесь, в её квартире, на её диване, под её пледом – это было слишком. Потому что он знал себя. Он сорвётся. Скажет что‑то. Сделает что‑то. И всё разрушит. Их работу, их отношения, их пятилетнее хрупкое равновесие, в котором он был её правой рукой, её тенью, её убийцей – и никем больше. – Потому что я не могу, – сказал он тихо. – Просто не могу. И всё. Ен посмотрела на него долго. Андрей выдержал взгляд. Он всегда выдерживал её взгляд. Даже когда внутри всё кричало «отведи глаза, она всё увидит». – Ладно, – сказала она наконец. Андрей выдохнул с облегчением. – Спасибо. – Я отдам ключи, – продолжала Ен. – Но сначала посиди десять минут. Выпей чай. Ты дрожишь. – Я не дрожу. – Ты дрожишь как осиновый лист. Я правильно сказала? – Правильно. Но осиновые листья дрожат от ветра, а не от холода. И это говорят когда бояться . – Ты боишься? – она прищурилась. – Нет. Я замёрз. – Тогда выпей чай. Андрей посмотрел на неё. Потом на дверь. Потом снова на неё. – Пять минут, – сказал он. – Десять. – Семь. – Восемь, и ты идёшь на диван, а не стоишь в прихожей как истукан. Он вздохнул. Прошёл в гостиную. Сел на край дивана – на самый край, будто готов был вскочить в любую секунду. Диван был мягким, тёплым, пах лавандой – Ен вечно сыпала лаванду во все шкафы, чтобы моль не ела её вещи. Ен ушла на кухню. Андрей слышал, как зашумел чайник, как она гремела кружками. Он закрыл глаза. Всего на секунду. Она вернулась через несколько минут. Две кружки в руках. Поставила одну перед ним на столик. Села в кресло напротив, поджав под себя ноги. – Пей. Андрей взял кружку. Чай был сладким – слишком сладким, как она любила. Он сделал глоток. Бергамот. Мёд. Что‑то ещё, травяное. – Сколько сахара ты туда положила? – спросил он. – Достаточно. – Я сейчас в диабетическую кому впаду. – Впадёшь – уснёшь быстрее. – Ты коварная. – Я практичная. Они пили чай молча. Дождь стучал по окнам. Телевизор был выключен. Тишина, только их дыхание и звук воды за стеклом. Андрей чувствовал, как Ен смотрит на него. Взгляд тёплый, внимательный, он физически ощущал его на своей коже. На лбу, на щеках, на губах. Он заметил, что выбившаяся прядка всё ещё висела у неё на щеке. Ен не убирала её. Андрей смотрел на эту прядку и думал о том, как сильно хочет её убрать. Прикоснуться пальцами к её щеке. Заправить волосы за ухо. Почувствовать, какая она тёплая. Он не сделал этого. — Чего ты на меня вылупилась? — спросил он. — А куда мне смотреть? Ты тут один. — В стену смотри. — Там обои скучные. Андрей допил чай. Поставил кружку. — Всё. Восемь минут прошло. Я поехал. Он встал. Ен встала тоже. — Ключи давай, — Андрей протянул руку. Она подошла к нему. Встала близко — слишком близко. Сунула руку в карман своих брюк. Достала ключи. Зажала их в кулаке. — Сначала сядь. — Ен. — Сядь, Кан. Я серьёзно. — Отдай ключи. — Сядь. Он не сел. Тогда она взяла его за руку. Пальцы тёплые, обхватили запястье. Андрей отдёрнул — мягко, почти ласково. Её прядка качнулась. — Не надо, — сказал он. — Что «не надо»? — Трогать меня. Я уеду. — Не уедешь, блять. Она снова взяла его за руку. Крепче. Андрей дёрнулся — она держала. — Пусти. — Нет. — Ен, пусти, блять. — Сядь на диван. — Я не хочу сидеть на твоём диване. Я хочу домой. — Твой дом — однокомнатная конура с дырой в стене. Там холодно и воняет оружейным маслом. Здесь тепло. Здесь есть чай. Здесь есть я. Что тебе ещё нужно, Кан? «Ты», — подумал он. — «Ты мне нужна, ебанутой кобыле. Вся. Навсегда. Но я никогда тебе этого не скажу». Он посмотрел на неё. На её лицо — спокойное, ленивое, но в глазах какой-то огонь. На её губы — бледные, потому что она никогда не красилась. На выбившуюся прядку. Андрей сжал пальцы в кулак, чтобы не прикоснуться. — Отдай ключи, — повторил он. Голос уже не был твёрдым. — Сначала сядь. Она потянула его за руку. Андрей сделал шаг вперёд – не потому, что хотел, а потому, что не хотел, чтобы она падала. Ен использовала это движение. Развернула его. Толкнула в сторону дивана. Он сделал два шага назад. Его икры упёрлись в край дивана. Диван был низкий, мягкий, он потерял равновесие и рухнул на подушки – спиной, затылком, всем телом. Пружины жалобно скрипнули. Подушки взбились под его лопатками, голова провалилась в мягкое. Он попытался встать. Ен уже была сверху. Она села на него тяжело, уверенно, придавив его бёдра к дивану. Андрей дёрнулся – не столько чтобы скинуть, сколько от неожиданности. Ен ухватилась за ворот его рубашки и прижала его к подушкам. Её пучок совсем растрепался, ещё несколько прядок выбились и падали на лицо. Одна коснулась его щеки. — Ты охренела, — сказал он, глядя на неё снизу вверх. — I know. — Ты психопатка, блять. — Спасибо. — Это не комплимент. — Для меня комплимент. Она сидела на нём, лёгкая, но одновременно тяжёлая — своим присутствием, своей волей, своим упрямством. Волосы падали вниз и щекотали ему щёки. От неё пахло сладким чаем и дождём. И чем-то ещё — тем, от чего у него внутри всё переворачивалось. — Слезь, — попросил он. Уже не приказ. Почти мольба. — Нет. — Пожалуйста, блять. — Ты встанешь и уйдёшь. — Не встану. — Встанешь. Я тебя знаю. — Ты меня плохо знаешь. — Я тебя знаю пять лет, Кан. Этого до хуя. — Недостаточно. — Тогда скажи. Почему ты не можешь здесь остаться? Настоящую причину, а не хуйню с «мне надо домой». Андрей замолчал. Смотрел на неё снизу вверх. Её лицо было совсем близко. Он видел каждую родинку, каждую ресницу. Видел, как блестят её глаза от света торшера. Видел прядку, которая упала на самый край её губы. — Потому что не могу, — сказал он. — Отвали. — Это не ответ. — Для меня ответ. — Тогда уходи. Нахуй. Езжай. Она слезла с него. Встала. Отошла на шаг. Протянула ключи. — На. Езжай. Андрей лежал на диване. Смотрел на ключи в её руке. Блестящие, холодные. Его путь к выходу. Он не встал. Потому что не хотел уходить. Потому что всё, что он сказал про «не могу остаться», было хуйней. Он мог. Он очень хотел. Он хотел остаться здесь, на этом диване, под этим пледом, рядом с ней. Хотел слушать, как она дышит. Хотел чувствовать её запах. Хотел, чтобы она сидела рядом и смотрела на него. Хотел убрать ту прядку, что упала на её щёку. Он боялся. Боялся, что если останется, то однажды не сможет уйти. Боялся, что это «однажды» уже наступило. Боялся, что она смотрит на него не как на правую руку, а как на мужика. Или не так — боялся, что смотрит, но не так, как ему хочется. — Я останусь, — сказал он наконец. Тихо. Без вызова. Устало так, что слова выходили сами собой, без контроля. Ен не убрала руку. Не опустила ключи. — Чего? — Я останусь здесь, — он поднял голову. Посмотрел ей в глаза. Красные, воспалённые, но сейчас в них не было сопротивления. Не было злости. Только усталость и какое-то странное спокойствие. — Ты права. Я не доеду. Усну за рулём. Врежусь в столб. Или в человека. Или просто уеду не туда. А мне не восемнадцать, кости уже не те. Ен опустила руку с ключами. Она сжала ключи в кулаке, убрала обратно в карман брюк. — Ну и молодец, что остаёшься, — сказала Ен. — А то я уже хотела тебя связать. — Ты бы не справилась. — Справилась бы. У меня есть верёвки. — Слушай, ты реально психопатка. — Ты это уже говорил. Я даже обижаться перестала. Она помолчала. Посмотрела на него. Взгляд тёплый, тяжёлый, как одеяло, которым накрывают в холодную ночь. — Ложись, — сказала Ен. Андрей не пошевелился. Сидел, смотрел в пол. — Ложись, блять. Он глубоко вздохнул. Провёл ладонями по лицу, разгоняя остатки бодрости. Потом оттолкнулся руками от дивана, приподнялся, подтянул ноги — сначала одну, потом вторую. Развернулся корпусом к спинке. И лёг. Нормально. Как нормальный человек. Голову на подушку — одну из тех, которые Ен вечно перекладывала с места на место. Спину на мягкое. Ноги вытянул вдоль дивана. Подушка пахла лавандой. И немножко — её шампунем. Андрей закрыл глаза. — Накройся, — сказала Ен. Он не сделал ничего. Лежал, уставившись в потолок. Сил на лишние движения не было. Ен села на диван рядом с ним. Не на край — вплотную. Её бедро прижалось к его боку. Андрей почувствовал тепло — через ткань брюк, через свою рубашку. Просто тепло. Она сама натянула на него плед. Шерстяной, тёплый, тот, что всегда лежал на спинке. Подтянула ему до подбородка. Поправила край, чтобы не свисал. Потом заправила плед под его плечо — с той стороны, где он лежал ближе к краю, чтобы не сполз. Её пальцы задержались на его плече. На секунду дольше, чем нужно. Андрей почувствовал это — тепло её ладони через ткань рубашки. — Спи, — сказала Ен. — Я не усну. — Уснёшь. — Нет. Ты сидишь слишком близко. — Я сяду дальше. — Не надо. Она усмехнулась. Тихим, коротким смешком. Не двинулась с места. Так и сидела — на краю дивана, прижавшись бедром к его боку, смотрела на него. Андрей закрыл глаза. Он не спал. Слушал дождь. Слушал, как Ен дышит. Ровно, спокойно. Она сидела на краю дивана — не откинувшись на спинку, потому что спинка была далеко, он лежал почти на половине дивана, оставляя ей только узкую полоску. Ен сидела прямо, положив руки на колени, и смотрела на него. Она смотрела на его лицо — уставшее, бледное, с красными глазами. На его руки — сильные, но сейчас расслабленные. На его губы — чуть приоткрытые. Он выглядел беззащитным. Уязвимым. Таким, как будто всегда лежал здесь, на этом диване, и она всегда сидела рядом. Ей хотелось затискать его. Прижать к себе, зарыться пальцами в его волосы, погладить по щеке, почувствовать, какой он тёплый. Живой. Её. Но она не делала этого. Потому что Андрей не любил, когда его трогали. Он был колючим, закрытым, всегда держал дистанцию. — Ты ещё не спишь? — спросила Ен тихо. — Нет. — А кажется, что спишь. — Притворяюсь. — Зачем? — Чтобы ты отъебалась. — Я не отъебусь. — Знаю. Она смотрела на него. На его закрытые глаза. На длинные ресницы. — Андрей, — сказала она. — М? — Посмотри на меня. Он открыл глаза. Повернул голову. Его взгляд встретился с её. В этом взгляде была усталость, раздражение, смирение – и ещё что‑то, что она не умела называть. Что‑то глубокое, спрятанное, то, что он никогда не показывал. Она наклонилась и поцеловала его в висок. Медленно. Губы – мягкие, тёплые, чуть влажные от чая. Выбившаяся прядка коснулась его лба. Андрей замер. Внутри у него всё оборвалось. Сердце пропустило удар, потом забилось где‑то в горле. Кровь прилила к лицу – он чувствовал, как щёки становятся горячими. «Что она делает? Зачем? Она издевается? Или...» Мысли рассыпались, как бисер с порванной нити. Он не мог собрать их воедино. – Это за то, что остался, – сказала Ен, выпрямляясь. Андрей смотрел на неё. Глаза широкие, потерянные. Он открыл рот, чтобы сказать что‑то – но не смог. Слова застряли в горле, не желая выходить. Она наклонилась снова. Поцеловала его в угол губ. Дольше, чем в висок. Губы задержались на его коже на несколько секунд. Андрей перестал дышать. «Угол губ. Почти в губы. Она меня почти поцеловала. Что мне делать? Оттолкнуть? Поцеловать в ответ? Сказать что‑то?» Он не сделал ничего. Лежал, чувствуя, как лицо горит огнём. Он знал, что выглядит сейчас глупо – красный, потерянный, с открытым ртом. И не мог ничего с этим поделать. – А это за послушание, – сказала Ен. – Спи. Андрей резко отвернулся к спинке дивана. Не глядя, нашарил край пледа и натянул его на голову. Натянул так, что скрылся весь – с головой, с ушами, с красными щеками. Остался только нос, торчащий из‑под шерстяного вороха. Из‑под пледа донеслось глухое, сдавленное, полное смущения и злости: – Ты... ты ебанутая, поняла? Голос дрожал. Не от злости – от того, что он не знал, куда девать своё лицо. – I know, – ответила Ен спокойно. – Не смей меня больше целовать. Из‑под пледа, ещё глуше: – Висок – это подло. Угол губ – это война. Я не забуду. Ты мне это припомнишь. – I hope so. – Пошла ты нахуй. – Спокойной ночи, Кан. Андрей не ответил. Он лежал под пледом, сжавшись в комок, и чувствовал, как горят его щёки, губы, висок – там, где её губы касались его кожи. Он ненавидел себя за то, как сильно ему это понравилось. За то, что он хотел, чтобы она поцеловала его ещё раз. По‑настоящему. В губы. И чтобы она не останавливалась. Он закрыл глаза. Дышал. Плед пах лавандой. Где‑то рядом дышала Ен. Он не спал. Долго. Слушал дождь. Слушал, как Ен сидит рядом – не двигается, не уходит. Она была здесь. Рядом. Он чувствовал её тепло через плед. Постепенно, не сразу, по миллиметру, его тело расслаблялось. Напряжение уходило из плеч, из рук, из челюсти, которую он сжимал так, что зубы ныли. Дыхание становилось глубже. Мысли путались, теряли форму, распадались на отдельные слова, на звуки, на ничего. «Не спи, – говорил он себе. – Она рядом. Она смотрит. Не спи». Но рядом было тепло. И пахло лавандой и бергамотом. И она была здесь. И это чувство – когда она рядом, когда он знает, что она никуда не уйдёт – оказалось сильнее его воли, его страхов, его пятилетней привычки держать дистанцию. Он провалился в темноту. Ен сидела на краю дивана и смотрела, как он спит. Плед сполз с его головы – он откинул его во сне, потому что стало душно. Лицо расслабилось, морщины между бровями разгладились. Губы чуть приоткрыты. Волосы разметались по подушке. Он выглядел молодым. И беззащитным. Таким, каким она почти никогда его не видела. Только в такие ночи. Только когда он вырубался от усталости на её диване. Она смотрела на его нос, который торчал из‑под пледа. Красный, чуть влажный от дыхания. Смотрела на его губы, которые что‑то шептали во сне – она не разбирала слов. И улыбалась. Той улыбкой, которую никто не видел. Которая была только для него. Для спящего, красного, с торчащим из‑под пледа носом. Ен наклонилась. Поцеловала его в нос. Коротко, легко, почти невесомо. – А это просто так, – прошептала она. Андрей дёрнул носом во сне. Нахмурился, потом лицо снова разгладилось. Он не проснулся. Ен выпрямилась. Взяла свою кружку, допила остывший чай. Потом откинулась на спинку дивана – насколько это было возможно, учитывая, что Андрей лежал на половине. Она сидела, согнувшись в неудобной позе, но не уходила. Потому что он мог проснуться. Потому что он мог испугаться во сне – ей казалось, что он иногда вздрагивает, и она не знала, от чего. Потому что она хотела быть рядом. Дождь за окном не стихал. Ен сидела, смотрела на Андрея и улыбалась. Лениво, спокойно, по‑своему. Охраняла его сон.