Интервью на грани

      Стеклянные двери высотного офиса распахнулись, впуская Куини Голдштейн в прохладный, дышащий безупречным порядком мир большой индустрии. Здесь, на верхних этажах стальной башни, время словно текло по иным, более строгим законам. В воздухе едва уловимо пахло дорогим парфюмом, натуральной кожей и свежевыжатым кофе — ароматами успеха, который не привыкли афишировать, но который заявлял о себе в каждой детали.       Куини поправила ремешок сумочки и мягко улыбнулась секретарю. В своем светлом платье, подчеркивающем хрупкость фигуры, среди этого царства монохрома и строгого сурового стиля она выглядела как глоток теплого весеннего воздуха. Но за этой внешней нежностью скрывался острый ум молодой и амбициозной журналистки, готовой выведать тайны человека, перед которым трепетал весь деловой мир.       Ее провели в кабинет в конце коридора.       За панорамным окном расстилался огромный, шумящий внизу город, а у самого стекла, спиной к двери, стоял он. Геллерт Гриндевальд. Хозяин этой империи. Его безупречно скроенный темный костюм сидел идеально, а в осанке чувствовалась железная, почти хищная уверенность. Услышав тихий стук каблуков, он неторопливо повернулся. Его разноцветные глаза — один темный, другой пронзительно-светлый — смерили вошедшую девушку быстрым, оценивающим взглядом. — Мисс Голдштейн, — его голос оказался низким, с легкой бархатистой хрипотой, которая заставила Куини на секунду затаить дыхание. — Рад нашему знакомству. Признаться, я редко соглашаюсь на подобные беседы, но ваше последнее эссе привлекло мое внимание. В нем было… слишком много проницательности для столь юной леди.       Куини сделала шаг вперед, сдерживая волнение и отвечая на его взгляд со всей смелостью, на какую была способна. — Добрый день, мистер Гриндевальд. Бизнес — это ведь тоже искусство, верно? А мне всегда хотелось понять, что движет творцом.       Гриндевальд едва заметно усмехнулся, и в этой улыбке промелькнуло нечто опасное, но бесконечно притягательное. Он жестом пригласил ее к глубоким кожаным креслам у журнального столика. — Что ж, присаживайтесь. Давайте проверим, удастся ли вам разгадать мои мотивы, или же я окажусь для вас слишком сложной головоломкой.       Куини опустилась в кресло, доставая диктофон и блокнот, чувствуя, как между ними начинает натягиваться невидимая, звенящая струна напряжения. Словесная дуэль началась.       Куини включила диктофон. Маленький огонек на панели прибора загорелся ровным алым цветом, словно фиксируя границу, за которой обычный мир остался позади. — Вы редко даете интервью, мистер Гриндевальд, — начала она, слегка наклонив голову набок. Светлые локоны коснулись плеча, и Геллерт, вопреки своей привычке полностью контролировать внимание, на мгновение задержал взгляд на этой детали. — Ваша корпорация поглощает конкурентов одного за другим, но о вас самих не известно почти ничего. Вы кажетесь человеком, который выстроил вокруг себя идеальную стену. Чего вы боитесь? Того, что кто-то увидит за ней слабость?       Гриндевальд откинулся на спинку кресла, плавно закинув ногу на ногу. Его пальцы, украшенные массивным перстнем, спокойно легли на подлокотник. Вопрос Куини был дерзким, на грани фола, но именно это заставило его разноцветные глаза блеснуть искренним интересом. — Слабость — это непозволительная роскошь в моем деле, мисс Голдштейн, — тихо ответил он, и в его вкрадчивом тоне послышалась скрытая угроза, смешанная с одобрением. — Стены строят не от страха, а для того, чтобы беречь то, что внутри. От лишних глаз. От тех, кто пытается судить о вещах, в которых ничего не смыслит. Вы ведь тоже не так просты. Ваша мягкая улыбка — отличный щит. Но под ним, я вижу, скрывается кошачья хватка.       Куини почувствовала, как к щекам прилил едва заметный жар. Он не просто отвечал — он перехватывал инициативу, изучая ее в ответ с пугающей точностью. Ее врожденная чуткость, способность улавливать малейшие перемены в настроении людей, сейчас буквально кричала о том, что этот человек видит ее насквозь. — Журналист должен быть настойчивым, — парировала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но мы говорим о вас. В кулуарах шепчутся, что ваша стратегия ведения бизнеса — безжалостна. Вы уничтожаете чужие дела ради своей цели. Это расчет или… страсть?       Геллерт подался вперед. Расстояние между ними сократилось, и Куини почувствовала тонкий, дурманящий аромат его парфюма. Напряжение в кабинете стало почти осязаемым. — Одно другому не мешает, дорогая Куини, — его голос опустился до полушепота, и переход на имя прозвучал интимно, заставив ее сердце пропустить удар. — Настоящая страсть всегда расчетлива. Чтобы построить нечто великое, нужно уметь без сожаления разрушать старое. Разве вы никогда не хотели разрушить правила? Ради чего-то, от чего захватывает дух?       Он смотрел прямо в ее голубые глаза, и Куини внезапно поняла, что совершенно забыла о своем блокноте. Вопросы, которые она заготовила в редакции, казались теперь пресными и ненужными. Между ними шла совсем другая игра, где ставки были гораздо выше, чем удачная статья на первой полосе. — Правила существуют, чтобы защищать, — тихо произнесла она, завороженная его близостью. — Или чтобы сдерживать тех, кто боится жить по-настоящему, — Гриндевальд протянул руку и медленно, едва касаясь, провел кончиками пальцев по краю стола, остановившись в нескольких сантиметрах от ее ладони. — А вы, мне кажется, не из трусливых.       Куини сглотнула. Воздух в кабинете стал горячим и густым. Ей следовало отстраниться, вернуть разговор в профессиональное русло, но необъяснимый, магнетический призыв, исходивший от этого волевого, опасного мужчины, лишал ее воли.       Куини опустила взгляд на его руку. Всего несколько сантиметров отделяли её пальцы от его ладони, но это расстояние казалось заряженным электричеством. Диктофон продолжал послушно фиксировать их молчание — глубокое, прерывистое, наполненное слишком явным подтекстом. — Вы испытываете меня, мистер Гриндевальд, — тихо, но уверенно произнесла она, вновь поднимая на него глаза. В её взгляде уже не было профессиональной отстраненности — только чистый, искренний вызов. — Пытаетесь запутать, чтобы я забыла, зачем пришла. — Напротив, мисс Голдштейн, — Геллерт позволил себе едва заметную, хищную улыбку. Он поднялся с кресла, и эта перемена положения мгновенно заставила Куини почувствовать себя уязвимой. Он был высоким, статным, и его фигура словно заслонила собой весь свет из панорамного окна. — Я предельно честен. Просто вы, кажется, впервые встретили человека, который отказывается играть по вашему сценарию.       Он сделал неторопливый шаг вокруг стола, оказываясь позади её кресла. Куини замерла, кожей ощущая его приближение. Когда его ладони мягко ложились на спинку её кресла, она невольно поймала себя на том, что её дыхание участилось. — Вы ищете сенсацию для своей газеты, — его низкий голос раздался у самого её уха, заставив мелкую дрожь пробежать по спине девушки. — Но то, что происходит здесь, не поместится ни на одну полосу. Вы ведь чувствуете это, Куини?       Он намеренно убрал официальный тон, лишая её последней защиты. Куини медленно повернула голову, встречаясь с его разноцветными глазами так близко, что могла разглядеть золотистые искры в его светлом зрачке. Сложные, противоречивые чувства захлестнули её: страх перед его разрушительной силой боролся с непреодолимым, горячим влечением, которое копилось с самой первой минуты их встречи. Это был ангст — чистый, болезненный выбор между разумом и опасной страстью. — Это неправильно, — прошептала она, хотя её собственные пальцы судорожно сжали обивку кресла. — Я должна уйти. — Так уйдите, — выдохнул он ей в губы, но вместо того, чтобы отстраниться, опустил ладонь ей на плечо, слегка сжимая пальцы. Обжигающее тепло его руки пробилось даже сквозь ткань платья. — Если сможете.       Эта фраза стала последней каплей. Куини резко поднялась, намереваясь доказать самой себе, что контролирует ситуацию, но в тот же миг оказалась лицом к лицу с Гриндевальдом. Расстояние между ними исчезло. Геллерт не дал ей сделать и шага назад — его рука скользнула на её талию, властно и собственнически притягивая девушку к себе.       Куини судорожно вздохнула, упираясь ладонями в его грудь. Под тонкими пальцами она ощутила бешеное, сильное сердцебиение этого железного человека. Весь её профессиональный мир, редакция, вопросы — всё рухнуло, оставляя только этот душный, залитый солнцем кабинет и мужчину, который смотрел на неё так, словно собирался подчинить себе всю её жизнь. — Ты не уйдешь, — тихо, почти ласково произнес он, и в этой нежности сквозила непреклонная воля.       Геллерт наклонился, и его губы наконец накрыли её губы в требовательном, глубоком поцелуе, стирая любые сомнения.       Поцелуй, начавшийся как властное утверждение его воли, мгновенно перерос в нечто большее, сметая остатки здравого смысла. Куини тихо ахнула, открываясь навстречу его настойчивым губам, и этот полувздох-полустонание потонул в его глубоком, требовательном поцелуе. Вкусы смешались: горьковатый кофе, едва уловимый табак и чистая, сводящая с ума сладость её губ.       Геллерт действовал уверенно и напористо, как привык действовать во всем. Его ладонь переместилась с талии вверх, поглаживая спину сквозь тонкую ткань платья, а затем пальцы переплелись в её светлых волосах, фиксируя голову и заставляя принимать этот поцелуй до конца. Куини чувствовала, как кружится голова, как слабость разливается по телу, заставляя её еще сильнее прижиматься к его крепкому, надежному телу. Её руки, только что удерживавшие дистанцию, сами собой скользнули по его плечам, обнимая за шею. — Куини… — выдохнул он против её губ, на секунду отстраняясь, чтобы взглянуть в её затуманенные, потемневшие от страсти глаза. В его собственном взгляде горел такой первобытный, голодный огонь, что у неё перехватило дыхание.       Одним плавным, сильным движением Гриндевальд усадил её на край своего массивного дубового стола, бесцеремонно сдвинув в сторону какие-то бумаги и тот самый диктофон, который с тихим стуком упал на ковер, продолжая работать. Куини оказалась на уровне его глаз, её платье слегка задралось, обнажая колени. Геллерт шагнул ближе, разделяя её бедра своим телом, и этот интимный, тесный контакт заставил девушку вздрогнуть. — Ты сводишь меня с ума своей проницательностью, — прошептал он, и его голос стал совсем низким, хриплым. — Но сейчас я хочу, чтобы ты забыла обо всем, кроме меня.       Его руки спустились к подолу её платья. С мягким, но решительным шорохом ткань поползла вверх, открывая взору гладкую кожу её бедер. Геллерт ласкал её пальцами — поначалу бережно, почти трепетно, заставляя Куини выгибаться навстречу этой нежности. Его поцелуи спустились к её подбородку, а затем к чувствительной коже шеи. Он прикусил тонкую жилку у основания её горла, и Куини не смогла сдержать громкого, протяжного стона, который эхом разнесся по просторному, глухому кабинету. — Геллерт… — впервые назвав его по имени, она сама испугалась того, как умоляюще и откровенно это прозвучало.       Каждое его прикосновение было контрастом: он мог быть невероятно чутким, лаская её так, словно она была сделана из тончайшего фарфора, но в то же время его железная хватка и тяжелое дыхание выдавали бушующую внутри бурю. Он быстро, нетерпеливо избавился от своего пиджака и галстука, расстегнул верхние пуговицы рубашки. Когда его горячие ладони коснулись её обнаженного тела, освобождая от мешающего белья, Куини закусила губу, сдерживая новый вскрик. — Не прячь свой голос, — приказал он, вновь ловя её губы своими. — Я хочу слышать тебя. Всю.       Гриндевальд действовал без промедления, подчиняясь охватившему их безумию. Когда он резко и глубоко вошел в нее, Куини вскрикнула — громко, отчаянно, запрокидывая голову назад. Это была сладкая, ошеломляющая вспышка, от которой в глазах поплыли круги. Стол под ними мерно вздрогнул.       Его движения стали быстрыми, мощными, сокрушительными. Геллерт держал её за бедра, задавая жесткий, неостановимый темп. Куини судорожно цеплялась за его широкие плечи, её ногти впивались сквозь тонкую ткань рубашки в его кожу. Временами он замедлялся, словно вспоминая о её хрупкости, и тогда его толчки становились глубокими, тягучими, сопровождаемыми нежными, почти благоговейными поцелуями в её заплаканные от избытка чувств глаза. Но эта нежность тут же сменялась новым приливом первобытной страсти.       Кабинет наполнился откровенными звуками: прерывистым дыханием, шуршанием одежды, глухими ударами и громкими, неконтролируемыми стонами Куини, которая больше не пыталась сдерживаться. Она полностью растворилась в его силе, отдавая всю себя без остатка этому опасному, властному мужчине.       Кульминация настигла их одновременно — как мощный, оглушительный взрыв. Куини содрогнулась всем телом, выкрикивая его имя и крепко сжимая его своими бедрами, пока Геллерт с тяжелым, хриплым рычанием изливался внутри нее, прижимая девушку к своей груди так сильно, словно пытался сломать или навсегда сделать частью себя.       Тишина, опустившаяся на кабинет, казалась оглушительной. Лишь прерывистое, тяжелое дыхание двоих нарушало этот покой. Геллерт еще несколько долгих мгновений оставался неподвижен, уткнувшись лицом в изгиб ее шеи и упираясь ладонями в край стола по обе стороны от ее бедер. Его сердце глухо и мощно стучало прямо в ее грудь.       Постепенно безумная страсть отступала, оставляя после себя звенящую, хрупкую пустоту и удивительную, несвойственную этому месту мягкость. Гриндевальд медленно отстранился. Его разноцветные глаза, еще минуту назад горевшие диким огнем, теперь смотрели на Куини с тихой, глубокой задумчивостью.       Он аккуратно помог ей спуститься со стола. Ее ноги слегка подкашивались, и Геллерт бережно придержал ее за талию, не позволяя упасть. В этом жесте не было прежней властности — только искренняя, обволакивающая нежность. Он поднял с пола свой пиджак и накинул ей на плечи, укрывая от прохлады кондиционера и пряча растерзанный вид ее светлого платья. Куини судорожно вздохнула, сильнее кутаясь в дорогую, пахнущую им ткань, и подняла на него глаза. — Это... совершенно не то, что должно было быть в статье, — тихо, с придыханием произнесла она, и на ее губах появилась слабая, немного виноватая улыбка. В ее взгляде смешались остатки ангста и зарождающееся, теплое чувство уюта.       Гриндевальд издал низкий, тихий смешок. Он протянул руку и аккуратно заправил непослушный светлый локон ей за ухо, задержав пальцы на ее щеке. Его ладонь была горячей и удивительно надежной. — Думаю, диктофон записал слишком личные подробности моей биографии, — отозвался он, косясь на лежащий на ковре прибор. Красный огонек все еще ровно горел.       Геллерт наклонился, поднял диктофон и одним нажатием пальца выключил его. Затем он повернулся к Куини, подошел вплотную и, обняв ее со спины, прижал к себе. Куини блаженно зажмурилась, откидывая голову ему на плечо. В этот момент, в лучах заходящего солнца, окрасившего кабинет в теплые янтарные тона, они казались не суровым бизнесменом и журналисткой, а просто двумя людьми, нашедшими друг в друге спасение от одиночества. Это был чистый флафф — момент абсолютного, украденного у жестокого мира покоя. — Что мы будем делать дальше? — спросила она, разглядывая расстилающийся за окном город. Границы их сложных отношений теперь стали еще более запутанными. — Напишем новую историю, Куини, — тихо ответил Геллерт, целуя ее в макушку. — Но уже без посторонних глаз. Только для нас двоих.