Неузнаваемый

      «Модель Кюблер-Росс (модель пяти стадий принятия неизбежного) — концепция в психологии, описывающая этапы эмоционального переживания горя, утраты или кардинальных изменений в жизни. Хотя изначально модель описывала реакцию на смертельный диагноз, позже её стали применять и к восприятию человеком других жизненных потрясений: смерть близких, развод или расставание, потеря работы и любые кризисные изменения» Голубой свет от экрана Борг-часов прорезает темноту, неприветливо просверливая глаза смотрящего. И как этому бизнесмену пришла в голову идея озвучивать любой текст его же голосом? Акрониксу кажется, что Сайрус находится за его спиной и сам зачитывает ему эти странные, непонятные слова. Не успел он, все-таки, до конца привыкнуть к технологиям. Странное ощущение, немного даже пугающее. Или нет? Может, было бы лучше, если бы он был в комнате не один. Ему хочется, чтобы кто-то погладил его по голове, как Кракс часто делал раньше, когда его младший брат переживал по пустякам или боялся перед боем… …Или чтобы его схватили за длинные черные локоны, потянули до приторной боли и приложили головой об стену. Да, так, чтобы в черепной коробке звенело, чтобы в глазах потемнело, чтобы он оглох на несколько секунд, а потом услышал вой своего сердца в ушах. Да, так, как Рей сделал это, когда они с братом предали альянс. Тогда Акроникс обижался на то, что мастер огня ни разу не усомнился в том, что они теперь враги, не дал ему объясниться и не заметил такой внезапной перемены. Сейчас же… наверное, он заслужил. Это было единственным честным действием в череде туманных, фальшивых событий, и этот удар был таким терпко-сладким и освежающим, что ему хотелось еще. Еще. Еще.. нет. Нет же, это какой-то бред. Он хочет положить голову кому-то на теплые колени и позволить заплести из гладких прядей глупые косички, хочет слышать чужой голос, слегка заикающийся и неуверенный, но такой увлеченный. О чем там Сайрус любил разговаривать? Как-то Акроникс спросил его, как работает кофемашина, и тот трещал без умолку почти полчаса, пока не пришел Кракс. Глухой стук ударившегося о твердый стол лба был явно не лучшим завершением разговора, но что уж поделаешь. Раз старший брат делает, значит, наверное, надо. Кракс знает, как лучше, Кракс любит его и никогда не пожелает ему зла, даже если из-за этого он не сможет дослушать пустую болтовню о том, как специальная трубочка взбивает молоко в капучинаторе. Он, если честно, мало что понимал, но ему нравилось смотреть, как потухшая искра снова загорается в глазах пленника, когда он говорил о том, в чем так хорошо разбирается. В эти жалкие тридцать минут ему и самому хотелось стать чем-то живым, обособленным, иметь какое-нибудь странное увлечение, в потоке мыслей о котором он мог бы уплыть далеко-далеко… Прочь от этой Железной Гибели, прочь от Альянса, Ву и Гармадона, прочь от этих новых ниндзя, которые были едва ли старше него самого, а уже успели стать такими хорошо заточенными боевыми машинами. А. Стоп. Гармадон уже умер. Кракс нес что-то о том, что этот глупец избавился от яда Поглотителя, пожертвовал собой ради сына… У него был сын?.. Да, точно, точно, кажется, был… Сорок лет истории плохо умещались в напряженной голове, и Акрониксу хочется сунуть себе два пальца в рот и выблевать все эти новые знания к черту. Он хочет снова проснуться в монастыре, разбудить Либбер и пойти красть тапочки Гармадона, чтобы распихать их по каким-нибудь крайне неприглядным местам. Один, например, можно положить в кусты, растущие над обрывом вокруг храма. Так, чтобы он едва цеплялся за ветку, а их друг, ругаясь, потом пытался достать его посохом, позаимствованным у брата. Второй было бы хорошо засунуть в тот самый шкафчик, где Ву хранит свой чай. Конечно, им за такое потом достанется этим же тапком по голове; сенсей наверняка умудрится запустить его так, что он отскочит от макушки озадаченного Акроникса и прилетит прямо в лоб смеющийся над ситуацией Либбер. Кракс отхлебнет из чашки немного своего отвратительного чая и улыбнется, тепло смотря на то, как все участники светопредставления в итоге просто хихикают и приобнимают друг друга за плечи.       Бред. Нет больше храма. Да и Либбер нет; есть только этот маленький ниндзя. Кажется, его звали Джей, и он в каждом бою умудряется смеяться над какой-нибудь дурацкой шуткой так, что Акрониксу хочется провалиться сквозь землю, лишь бы не слышать этот призрачный голос. Иногда ему мерещится, что если эта тень еще раз появился, то он будет готов выколоть себе глаза, лишь бы перестать неосознанно пытаться подсчитать количество веснушек на чужих щеках. Никого нет. Есть постаревший Ву и какие-то отпрыски. Только когда странный туман в его голове немного ушел, он ужаснулся тому, как сильно изменился сенсей. Будь он тогда, в первой битве у монастыря, собой, а не жалкой пародией с одной лишь манией величия в голове, он бы испугался, разрыдался и не смог бы даже поднять клинка, внезапно понимая, что потерял все. Для членов альянса Акроникс уже умер, для тех, кто живет сейчас — даже не рождался. Время пожевало его, скомкало и выплюнуло совсем не на свое место, а мир продолжил двигаться вперед. Без него.       Единственной опорой оставался брат. Кракс всегда рядом, Кракс его не бросит, Кракс его помнит и понимает, как ему тяжело…       «Модель Кюблер-Росс предусматривает пять стадий: отрицание, гнев, торг, депрессию и принятие. Первая реакция — шок и попытка отрицать реальность, последняя — эмоциональное истощение и смирение. Человек адаптируется к изменениям. Таким образом, за два года после известия о смерти близкого личность полностью восстанавливается и продолжает существовать. Через десять лет периоды ремиссии почти прекращаются» Два года. Акроникса не было четыре десятилетия. За это время, наверное, можно не только смириться, но и забыть даже самые яркие черты кого-то близкого. Этот Кракс дергается, когда брат смеется слишком громко, и резко просит его быть потише. Этот Кракс никогда не выражает опасений по поводу того, что он дерется слишком безрассудно и рискованно, и даже посылает его вперед, когда противников в несколько раз больше него. Этот Кракс проходит мимо, если видит, что младший умудрился получить рану, и говорит что-то о том, что он безответственно тратит свои силы, и что в следующий раз ему придется делать все только с его разрешения. Это все еще опека, но какая-то странная, извращенная, вывернутая наизнанку. Старший брат, которого знал Акроникс, никогда бы не сделал ничего из этого. Он не успел ничего понять, а Кракс уже пропал совсем бесследно, превратившись в смесь слегка поехавшего доктора Сондерса и ожившего доспеха с катаной в руке, думающего только о мести и победе.       Не выдерживая, Акроникс резким движением снимает Борг-часы с руки и легко отшвыривает их в стену. Стекло и модель Кюблер-Росс разлетаются вдребезки, присоединяясь к уже лежащим на полу обломкам. Ничего, он найдет новые, а сейчас ему нужно избавится от отвратительного сдавливающего и щемящего чувства в груди, от нервного боя в ушах и от отвратительного ощущения того, будто земля уходит у него из-под ног. Он поднимается и, пошатываясь, идет к двери. Бум. Бум. Бум. Акроникс почти ничего не понимает, кроме того, что ему, кажется, немного нехорошо. Совсем чуть-чуть… Он не слабак. Бум. Бум. Бум. Бах. Он влетает всем телом в стену, бьется виском о косяк и пытается снова понять, где он оказался. Волосы стягивает резинка или рука Рея? Он может идти? Его удерживают? Бум. Бум. Бум. Кажется, может. Ему нужно в ванну. Он едва успевает склонится над унитазом. Его тошнит, и ему кажется, что это никогда не закончится. Кое-как встав, Акроникс полощет рот водой из-под крана и с омерзением сплевывает, пытаясь избавиться от возникшего во рту привкуса желчи и торфа. Тупое болото… Бум. Бум. Бум… Удары все глуше. Стало чуть легче физически, но нестерпимо хуже морально. Ему хочется увидеть Кракса, и он, забывая о том, что его, скорее всего, просто выгонят, выбегает за дверь и несется к комнате брата.       В полоске света от проема он видит незнакомого старика, со злобой щурящегося на нарушителя покоя. На секунду ему кажется, что он ошибся дверью, но возвращающееся сознание напоминает, что перед ним находится Кракс. Акроникс уже жалеет о своем поступке и хочет исчезнуть, с грохотом захлопнув за собой дверь, но почему-то не решается, замерев перед взглядом старшего брата, как тупое животное в свете фар. — Ты чего? — сонно кряхтит Кракс, моргая и стягивая с себя одеяло. Акроникс, не до конца осознавший свое время, исступленно пялится на него, как на какой-нибудь музейный экспонат. — Сдурел совсем?.. Ночь уже. — Месяц назад ты был другим, — тихо бормочет юный мастер времени, будто не вполне понимая, что его голос принадлежит ему. — А как давно был этот «месяц»? — с жестокой иронией переспрашивает Кракс, и до Акроникса наконец-то снова доходит. — Я… прости. Прости, пожалуйста, брат. — Не извиняйся. Иди спи. Или, не знаю, прогуляйся… Проверь, работает ли Борг, раз тебе делать нечего.       Кракс-Кракс бы позвал его внутрь и пустил бы полежать рядом. Этот кракс, незнакомый и даже не с большой буквы, дожидается, пока Акроникс закроет дверь с обратной стороны, и ложится спать. В голове не остается совсем ничего, кроме жгучего чувства обиды. А на кой ему, собственно, злиться на Кракса? Отец давно говорил, что без брата он — ничто, пустое место, а Кракс огрызался на родителя и убеждал младшего близнеца в том, что это ложь, и что Акроникс — вполне себе хороший человек и друг, и что папа просто злится за то, что из-за него стихия досталась не одному, как раньше, а сразу двум. «Зато мы с тобой как стрелки на часах, верно?» Верно. Неверно. Сейчас ему точно некуда идти. Бывшая раньше спасительной связь теперь накинулась на него, приковала брата и не давала уйти, и тут, в будущем и даже без силы времени, толку от него еще меньше. Уж лучше он поможет Краксу в этом безнадежном плане по захвату мира и умрет на одной стороне с ним, чем предаст его и сбежит в полное одиночество. Толку-то.       Проверить Борга, пожалуй, не такая уж и плохая идея. Восстановив дыхание, Акроникс заворачивает на кухню и быстрым тычком включает кофемашину. Сайрус скажет «спасибо» этим своим напуганно-очаровательным голосом, если он принесет ему чего-нибудь горячего, и это заставит его почувствовать себя обычным человеком хотя бы на пару секунд, за которые глаза его пленника уставятся в его собственные, прежде чем он снова вернется к работе. Акроникс чувствует насыщенный аромат зерен и жирный запах свежего молока. Магазинной продукции брат не доверял, поэтому закупался у знакомых фермеров, приветливо улыбаясь им из-под накладных усов. Руки ошпаривает пар, и юноша некоторое время не убирает их, позволяя подушечкам пальцев покраснеть от горячей пенки, а затем сжимает в кулак, ощущая легкое покалывание. После стольких битв боль, разумеется, почти не страшна. Сделав кофе, Акроникс направляется в мастерскую. Он старается идти ровно, но руки все равно трясутся, и пара капель напитка оказывается на полу. Сайрус действительно не спит и в тусклом свете до сих пор ковыряет какую-то мелкую деталь. Судя по тому, как резко он обернулся, он скорее занимался саботажем, чем работой. Акроникс делает вид, что не заметил — ему все равно. Риск погибнуть во время запуска — это достойная плата за то, что он сейчас не один. — Не стоило, — бормочет Борг, когда на столе перед ним оказывается дымящаяся чашка. Он вздрагивает от того, как громко Акроникс ставит ее. Думает, наверное, что тот зол. Откуда же ему знать, что там на самом деле? — Но, э-э-э, спасибо, Акроникс. Мастер времени улыбается от звука собственного имени, ловит взгляд покрасневших от усталости глаз под толстыми линзами тяжелых очков, но вместо удовлетворения вдруг снова чувствует лишь ощущение собственной ничтожности. Все, что он может, это делать нелепые подачки тому, кто проломил бы ему череп ломом при первой возможности, верно? Глупец, одинокий, обреченный, тупой глупец… Его внезапно сгибает напополам от сдавливаемого всхлипа, и он уже даже не видит смысл скрывать это от Борга. Пусть знает, какой идиот его похитил — может, это вернет ему надежду на побег, и он загнется не так быстро. Акроникс не находит в себе сил встать с пола, прислоняется спиной к колесу инвалидного кресла и рыдает, как последняя сука. Он звучит уродливо и жалко, но так и надо. Какая разница. Пусть весь яд выйдет из него хотя бы сейчас, хотя бы здесь, пусть отравит кого-то другого, не его, пусть все это кончится… Акроникс мучится так сильно, что почти не замечает, как на его волосы рассеянно ложится рука Борга. Это ничего не значит — вероятно, Сайрус просто растерялся, и среагировал так, как и любой другой нормальный человек. Его ладонь какая-то слишком холодная и твердая, скрытая под черной перчаткой, но так даже лучше. Если бы к Акрониксу прикоснулись по-человечески, он бы совсем не выдержал, плюнул и позволил бы себе предать брата ради того, чтобы почувствовать что-то подобное еще раз.       Завтра он снова натянет злодейскую улыбку и будет дразнить ниндзя в очередном бою. Через неделю они с Краксом запустят Железную Гибель и либо захватят мир, либо погибнут в битве. Но это потом. Сейчас в его мире было блаженно пусто.