Вафли

Это повторялось. Рома шел в актовый зал, навьюченный новыми плакатами и реквизитом. На олимпийке сидел запах полининых духов, в голове — остаточное чувство от вчерашнего дня: весьма поверхностное возбуждение и совсем приватное знание чужого дневника. Антон, с крышечкой от термоса в руке, рисовал рожицы на бумажных кружках, которые в последствии должны были быть расклеены по периметру зала. Рома, подойдя к нему со спины, чуть не выругался на эту ровную линию плеч. Рисует, самостоятельно, все, как вчера Рома и сказал. Вот только Рома из злости и долга перед Зоей Леонидовной все равно пришел, все равно плюхнулся на стул рядом и вдовесок черкнул пару несимпатичных смайлов. Все было каким-то уродливо-смешным: и Зоя Леонидовна, которая нагрузила его старыми гирляндами и шуточными объявлениями («В столовой дефолт!», «На обед капустник!»), и шарики эти идиотские, которые надо было еще надуть и так же разрисовать, и смешные фотографии от каждого класса, где, к роминому неудовольствию, были даже он, Семён и Бяша, веселящиеся на метлах в субботник прошлого года. Каждый класс подготовился, как мог, пока Рома принимал участие лишь принудительно, сейчас — вдувая в цветные шарики воздух. Антон на его присутствие не покачал головой, не сказал ничего колкого, не кивнул в приветствие, и Рома не понял, за кого он его сейчас считает. Было намного проще поднимать въедливый спор при знании, кто ты для человека есть. А ты просто «Уйди». Пару шаров Рома, ожидаемо, передул, и они с громким хлопком лопнули, отскочив Антону на стул, словно не терпя роминого беспокойного выражения. Все же, казалось, что праздничные предметы вокруг располагали к веселью, и Рома, если бы был в своей прежней компании, уже бы давно прыгал с Бяшей в клоунских носах наперегонки, гоняя надутые шары по всему залу. Но все свелось к молчаливому развешиванию плакатов и Роме, который попытался разбавить атмосферу, прилепив себе на олимпийку какой-то муторный, совсем не смешной значок. Антон все пил свой чай. Когда он закончил с первой задачей, пришло время развешивать то, что принесли. Скотч скрипел то и дело, отматываемый и припечатываемый тут же на ватман аккуратными движениями. Рома внимательно следил за антоновым настроением, выискивая хоть какой-то признак внутреннего отторжения после вчерашнего. Антон третировал его отстраненностью. Заметил только маленький пластырь, обернутый вокруг его указательного пальца, который вызвал у Ромы неопределенное, такое же маленькое чувство. «Если не ножом, так чем-то другим.» — вот и вся мысль. Второй день обещал быть скучнее, чем первый, и Рома быстро сорвался в столовую — чего не сделал вчера. В столовой натолкнулся на Бяшу и Бабурина, которые вовсю прихлебывали суп. Рома рискнул сесть рядом, в нескольких метрах от них. — О, какие люди, на! — Бяша крошил хлеб в тарелку. — У нас тут своя тема, Ромчик, не получится. Семён угодливо хохотнул. Рома не знал, что им двигало, когда он сел здесь. Просто, может, Первое апреля как-то бы воздействовало на них? Располагая к возвращению общения. От их разлада Ромка, пусть, и не слишком тяготился, но одному по школе, по дворам ходить — такое западло. Крючиться перед Антоном, садиться с ним за одну парту — делом было гиблым изначально, и Рома уже давно перестал. — Тоже голубой фронт, понимаю, — прорычал Рома. Обида на те шутки еще горела. Семён выпучил глаза, шлепая мясистой ладонью о стол. — Бях, зря ты говорил, что вернется он! Петров ему знатно голову прочистил, — все такое же, как и в шестом классе, прыщавое лицо выдало Роме половину данных: Бяша и Семён ждали его возвращения. Но, учитывая брошенную Игорем фразу, это никогда не было про возвращение. Просто показать, кто сильнее. Что один Рома — ничто. Что Рома приползет, как миленький. И еще отвратнее стало. Ложка увязла в супе, челюсти сжались от всей глупости разбива их банды. — Не только голову, но и жопу, на! — Бяша продолжал кидать насмешки, но Рома среагировал мгновенно. Раз — и он выскочил из-за скамейки, два — тарелка бяшиного супа была перевернута взбешенной роминой рукой прямо на живот и ноги Бяши, обдавая жаром бульона его штаны. Бяша заорал, подскакивая вверх. Семён попытался второпях улизнуть, пошатывая за собой весь стол, но Рома его осадил: — Жопу. На место. К ним уже бежали разобраться учителя, обедавшие в другом конце столовой. Рома ожидал, что и ему сейчас, только от старших, прилетит тарелка супа по голове. Может, это было бы много лучше, чем очередная отработка. Рома встал, руки по швам. Многие учителя знали, что они — одна компания. — Будаев! Пятифанов! Что у вас здесь стряслось!? — русичка требовательно остановилась перед ними, и только Бяша раскрыл рот, как Рома перехватил инициативу. — Игорь суп на себя перевернул, ничего страшного. Правда, Бяш? — Рома с усилием нажал на бяшино плечо, обещая ему скорую расправу в случае, если тот проболтается. Бяша сощурил глаза, слова чуть не поползли вперед головы, но все же он стих и покачал головой: — Да, Галина Николавна, маленько не рассчитал, на, — он выдернул плечо из-под роминой крепкой ладони. — Но как же… — встрял Семён, но никак не продолжил свою речь, замечая предупреждающий взгляд Бяши. Рома притворно неловко улыбнулся Галине Николаевне и историку, который подоспел к их столу за ней. — Аккуратнее, мальчики! Хуже первоклашек, честное слово! И такой ор… — закудахтала русичка, подавая Бяше салфетки. Рома посчитал конфликт исчерпанным, доел обед под благожелательную для его ушей тишину со стороны Игоря и Семёна и направился на выход, переваривая осадок их перепалки. Актовый зал был слишком тих, несмотря на праздник, который должен был произойти через несколько дней, и Рома вступил в эту тишину с дискомфортом: из огня да в полымя. Готовясь уже высказать Петрову все, что он думал о нем. За вчера. За сегодня. Полина и ее нежно-розовое лицо в полумраке комнаты вспомнились как-то сами собой. Рома сглотнул из-за полнейшей каши в голове. Последний раз он чувствовал триумф хоть от чего-то еще до появления Петрова в поселке, — и хоть вини его в том, что от близости с Морозовой тоже никакого кайфу. Ром зашел, действительно в надежде выплеснуть всю злость на эту белую макушку, которую даже солнце из окна очерчивало как-то изъясняюще. Но Антон спал, поникнув головой на руки. Рома неожиданно тихо закрыл за собой тяжелую дверь зала и прислонился к стене. Рубите свет нахуй. Словив спокойствие, направился прямо к рабочей парте, за которой тот уснул. Петров снова был без своих луп, будто напоминая Роме его же кулаки. Да руки как руки. Удар был рассчитан, блять. Рома почувствовал себя посетителем музея живой анатомии — в смысле, что экспонат дышал, а его пальцы замерли в гирлянде, так и не распутав огоньки. — Слушай, ну, будильником я точно не буду, — проговорил Рома, не понижая голос. Заглянул в кружку термоса, отмечая недопитый чай. Он криво уселся через два стула от Петрова, хватая ножницы и пакет цветной бумаги. Звезды повырезает. И звезды получились броские, с лохматыми краями. Рома щелкал ножницами, пока пальцы совсем не затекли, и тогда отложил их на парту, не задевая Антона. Мягкость жилетки, в которую тот был одет, прямо била, потому что все в его сне было так же мягко: длинная тень от ресниц, уголок губ, спущенный вниз, расслабленность тела. Грустный, Рома вспомнил ощущение полининой маленькой груди под своими руками. Упрямо разрезал еще звездочку. Под этот жвачный скрип бумаги Антон осел и огляделся. — Зои Леонидовны не было? — голос мятый, как и щека с отпечатком от рукава рубашки. — Я за нее, — Рома нечаянно погнул последнюю вырезанную звезду в руке. — С хуя ли ты тут устроил? Всю ночь в дневничке строчил? — Рома уколол побольнее, чувствуя абсолютную подорванность, накопившуюся за эти полчаса в столовой и нарезку бесполезных бумажек. Антон прикрыл глаза, как бы восстанавливая бодрость и внутреннее равновесие. — Задержусь, если что-то не успею, — отрезал он. Пальцы ожили и продолжили расплетать гирлянду. — И что, все? — Рома уставился на него, выпытывая взглядом хоть какой-то нерв. Антон последовательно раскручивал провод, почти гладкими движениями. — Многого хочешь, — Антон по-прежнему держал прямую, «без обиняков» интонацию. У Ромы аж уши заложило. Он тормознул с цветной бумагой, откладывая все на стол. Антон пересел поудобнее, из-за чего его брюки с шероховатым звуком на секунду перетянули ромино внимание на себя. — Бля, давай, поясни за меня. Ни дня без срача, — сплюнул Ромка, полностью разворачиваясь телом к Антону. Отвлекаясь от всей этой мишуры, что стояла в голове. — Хватит. Подсаживаться. Бить меня. Влезать в дневник. Рюкзак. Извиняться за то. Что ты. Одной ногой уголовник. Недогадливый, — Антон вдруг нехарактерно для прошлых движений дернул конец гирлянды, окончательно ее распутывая. Рома выслушал каждое слово так, словно оно было композицией, установленной вчера Полиной в проигрыватель. Прошло мимо, как фоновый шум. Он лишь вслушивался в знакомые раздраженные ноты, в злые паузы, ритмизировавшие речь. Похуй на слова. — Все-таки, одно ты мне должен, — Рома хотел тыкнуть Антона в это. Потому что Рома сам тогда, перед дракой, это упустил. Зал молниеносно погрузился в тишину. — Что? — и голос такой, не дрожащий, цельный. — Что ты… — Рома не закончил словом «подумал», которое Антон тогда так важно обронил в раздевалке. — …хотел сказать, перед тем, как вторые очки сломались? Перенос ответственности отлично работал: Антон встал, да блядски шероховато шурша своими брюками, — или это эхо зала, что было слишком тихо, — нацелился взглядом прямо на Рому. У Ромы сам собой втянулся живот под слоями майки и олимпийки. — Подумал? Извини, но нет, — Антон выдержал паузу и затем, захватив остальные мотки гирлянд, направился к сцене. Рома в одно нервное движение развернул его за плечи, чувствуя как те с отказом напрягаются под его руками. Больной. — Какой же ты… — слова выперлись вперед обдуманных, четких фраз. — Бред, — Рома вновь полоснул по знакомому уже шраму на подбородке глазами. Крошечный и неуловимый, он все равно тупо выбивался на коже. — Руки. Опусти, — Антон говорил тише всего на полтона, но Роме показалось как шепотом. Прослушал. — Нет? — переспросил Пятифанов. — Нет. Антон высвободился и, перешагнув перекрутившиеся в ногах огоньки, продолжил путь до сцены.

***

И самым идиотским, что могло произойти, стало то, что этот идиот забыл термос. Рома нес его в руках, теплый, через коридор, пытаясь прикинуть, успеет ли он до ухода Антона, который первым спустился из актового зала. Мимо пробежала какая-то очень светлая девочка, вызывая чуть ли не дежавю. Два белых хвостика, розовая толстовка и тревожащая аккуратность — в движениях, в телосложении, в выражении лица, промелькнувшем мимо Ромы слишком быстро, чтобы он разглядел точнее. Бред. Рома заглянул в раздевалку, в ряд их класса, замечая там куртку Антона, которая еще висела. Самого Антона не было. Совершенно дурацки, Рома подошел к его крючку, вдыхая еловый запах перемешанный с уже знакомым лимоном, почти не закрепившийся на ткани. Тут же отшагивая — как будто от самого себя. Всунуть термос в рукав? Рома потупил с несколько секунд, и тут послышались шаги. Антон. Рома повернул голову. Это оказался не он, всего лишь какой-то знакомый по рюкзаку девятиклассник, прошедший вглубь курток. Он переложил термос из одной руки в другую и снова заслышал шаг. На этот раз Рома не оборачивался, позволил ситуации развернуться самой. Антон остановился и мог бы забрать термос, но он не двигался, словно ждал, что Рома начнет первым. — Ты намеренно оставил? — Рому никто за язык не тянул, но, меткий и обвиняющий, вопрос вызвался сам. Антон снял куртку, затем пакет со сменкой с крючка, минуя ромин взгляд. — Ждешь чего-то? — голос изумительно плавный, но Рома все равно угадал в этом вопросе Антона язву. — Кого-то. Забирай свой термос и вали уже, — Рома впихнул ему этот термос поверх куртки и, разойдясь с Антоном между рядов, пробился мимо — улавливая ближе тонкий запах. Чуть не спотыкнулся, потому что, — действительно, — он всегда категорично уходит первым. — Хороший мальчик, — Антон произнес это так тихо, ему в спину, но Рома все равно услышал. Рома, остановившись, медленно повернулся. Во все глаза смотря на Петрова. Антон не улыбался, даже ни секунды не шутил. Рома дышал уже через ноздри. Даже не знал, как ответить. Куда. Это даже не обида, это какое-то совершенно безалаберное, расползающееся по всему организму неуправляемое чувство. Рома проглотил это. Хотя едва ли не треснул кулаком по крючкам, которые бы точно ему руку снесли. Сигареты. Две или три. Рома так хлопнул дверью курилки, что все загрохотало. «Почему не похуй!?» Изо рта клубами выскакивал дым, напоминая Роме о том маленьком, единственном облачке пара, которое сорвалось с губ Петрова в самый первый день. Рома достал нож и въедливо царапнул на стене курилки литеру «П». «П» — Пиздец.