Последний день

Зимнее утро встретило Антона не светом, а тяжелой, свинцовой серостью, которая пропитала каждый уголок старого дома. Стекло покрылось причудливыми узорами инея, сквозь которые двор казался размытым пятном на старом фото. Было тихо. Слишком тихо для этого поселка, затерявшегося где-то в тайге. «Понедельник», — машинально отметил Антон, с трудом разлепив веки. Вчера был последний день перед новой учебной четвертью. Переезд из города в этот старый бабушкин дом окончательно выбил его из колеи. Школа здесь пугала его куда больше, чем прогулки по темному лесу. В городе его дразнили из-за очков, но здесь он чувствовал себя не просто изгоем — здесь он чувствовал себя добычей. — С добрым утром, — проворчал он сам себе, садясь на кровати. На кухне, как обычно, витал запах пережаренных блинов и горечи. Родители снова не разговаривали. Точнее, разговаривали, но их общение больше напоминало игру «кто кого перекричит». Мама, Карина, хлопала дверцами шкафа, нервно собирая Олю в детский сад. Отец, Борис, сидел за столом с каменным лицом, прожигая взглядом пустую чашку. — В школе не болтайся, — бросил отец, не глядя на сына. — И не связывайся с местными. Они тут... — Звери? — тихо спросил Антон. Отец на секунду замер, поднял на него тяжелый взгляд и ничего не ответил. Маленькая Оля, сияя лучезарной улыбкой, подбежала к брату и вцепилась в его руку. — Антошка, мне опять приснилась сова! — прошептала она, но в её голосе слышался не страх, а детское любопытство. — Большая, черная. Она говорила, что придет сегодня ночью. По спине Антона пробежал холодок. Он поправил сползающие очки и натянуто улыбнулся сестре: — Это просто сон, Оль. Мультики, которые ты смотришь, виноваты. Он соврал. Он соврал, потому что сам уже который день слышал странные звуки за окном. Шорох. Дыхание. Ощущение чужого взгляда, когда идешь по темной улице. --- Школа встретила его привычным гулом. Антон чувствовал себя мухой в банке — липкие взгляды одноклассников, шепот за спиной, нервное хихиканье в углах класса. Полина, стройная девочка с утонченными чертами лица, на мгновение обернулась и улыбнулась ему. На секунду Антону показалось, что в её взгляде есть что-то большее, чем просто вежливость. Но тут же его плечо обожгла резкая боль — его развернули к стене. — Очкарик приехал, — Семен усмехнулся, сжимая ворот его куртки. Рядом стояли Бяша и Ромка, ухмыляясь как свора псов, почуявших слабину. — Отстань, Семен, — выдавил Антон, стараясь, чтобы голос не дрожал. — О, слышь, парень, пацанский разговор начался, — осклабился Бяша. — Ты чего, мамке пожалуешься? В памяти тут же всплыли слова матери: «В посёлке дети пропадают». На ум пришли жуткие фотографии с объявлений о розыске, которые он видел, гуляя по поселку. Прозвенел звонок, и толпа разошлась. Антон, тяжело дыша и чувствуя соленый привкус крови на губе от ссадины, поплелся в класс. Контрольная по математике плыла перед глазами. В голове билась одна мысль: нужно уйти отсюда сегодня как можно скорее. --- Вечер. Лес. Антон не знал, зачем пошел в лес. Тёзка из класса сказал, что там видели странный свет, и, будучи самым доверчивым и тихим, Антон решил проверить. Оля наверное уже спала, убаюканная маминой колыбельной, а на душе у самого было пусто и муторно. Вокруг — лишь гнетущая тишина заснеженной тайги. Ни птиц, ни ветра. Ничего, кроме хруста снега под ногами и бесконечных черных стволов деревьев, похожих на решетку тюремной камеры. Он зашел слишком далеко. Старый гараж, о котором шептались в школе, появился внезапно — черный провал среди белого. — Эй, есть кто? — позвал Антон, голос прозвучал сипло и глупо. Ответа не было. Но запах... запах был ужасным. Гниль, железо и что-то еще, заставляющее желудок сжиматься в тугой узел. Как только он шагнул внутрь, дверь за спиной с лязгом захлопнулась. — А вот и потеряшка, — раздался знакомый голос. Из темноты вышли трое. Семен, Бяша и Ромка. В руках у них были палки, а в глазах — тусклый, звериный блеск. — Думал спрячешься? — Ромка сплюнул на снег. — Никто тебя тут не услышит. Лес, он глухой. Только звери да такие как мы. Антон попятился, уперся спиной в холодную стену. Сердце колотилось где-то в горле. — Не подходите. — Трусишь? — Семен заржал, размахивая тяжелой железной трубой. — А кто сегодня с нами спорил? Давай, пацан, покажи, какой ты крутой. Антон понял, что разговора не будет. Никто не придет. Родители слишком заняты своей войной друг с другом. Учителя уже ушли. В этом черном, промерзшем гараже посреди тайги был только он и эти трое. Первый удар пришелся по ногам. Труба встретила левую голень чуть выше щиколотки. Звук был не громким — глухой, влажный треск, похожий на то, как если бы кто-то переломил сырую ветку. Антон не закричал. Он вообще не успел понять, что произошло, потому что боль, настоящая, нечеловеческая, накрыла его раньше, чем мозг обработал сигнал. Нога подогнулась под неестественным углом, и он рухнул в снег, перемешанный с опилками, ударившись коленной чашечкой правой ноги о ледяной выступ. Чашечка не выдержала — сместилась в сторону, порвав связки с влажным чавканьем. — Да он живучий, на — усмехнулся Бяша. Следующий удар нанес Ромка. Прямо по спине, в район поясницы. Антона бросило вперед лицом, и он услышал, как хрустнули ребра — не все, пока два или три. Трещина разошлась по кости, как молния по стеклу, и где-то внутри заострившимся обломком кольнуло легкое. Каждый вдох теперь отдавал горячей, пульсирующей агонией, будто в груди зажгли спичку. — А он дышит еще, — заметил Рома , с интересом разглядывая распластанное тело. — Поднимите его. Рука Бяши вцепилась в воротник куртки, дернула вверх. Антон попытался опереться на руку — и левая ладонь хрустнула, когда на нее наступил Ромка, проехавшись подошвой ботинка. Фаланги пальцев разъехались в стороны, кожа на тыльной стороне ладони лопнула, обнажив белые сухожилия. Грязь и ржавый снег влетели в открытую рану. — Хватит, — выдохнул Антон, но слова не вышло. Только кровавый пузырь лопнул на губах. Семен подошел вплотную, замахнулся для финального. Антон краем глаза увидел трубу, поднимающуюся к небу сквозь дыру в крыше. Удара он не почувствовал — только невыносимое, всепоглощающее давление на висок, а потом тишину, в которой не работало ничего. Темнота, бархатная, тягучая, хлынула внутрь черепа через проломленную кость. Удар раскроил кожу над бровью, лобную кость вмяло внутрь — на целый сантиметр, как если бы кто-то нажал пальцем на размякший воск. Мир поехал. Алый цвет смешался с черным, звезды за окном гаража расплылись в мутные разводы. Тело потеряло вес. Он больше не чувствовал ног, рук, грудной клетки, в которой что-то продолжало булькать и хрипеть. Только лицо — левой стороной он лежал на льду, и лёд плавился от тепла крови, вытекающей из раздробленной височной артерии. Равномерно. Спокойно. — Насмотритесь? — бросил Рома, вытирая руки о куртку Антона. — Харэ, пошли. И они ушли. Семен, Бяша и Ромка. Оставили тело корчиться в неконтролируемых, уже посмертных судорогах — нервные окончания прощались с жизнью, заставляя пальцы скрести лед, хотя Антон давно был в той пустоте, куда не доходит боль. Но перед тем, как провалиться окончательно, он еще успел увидеть чьи-то ярко-желтые глаза в щели дощатой стены. Сова смотрела на него. В её взгляде не было сострадания. Только холодное, древнее любопытство. И еще что-то, что даже умирающий Антон смог распознать: не насмешка. Голод. — Не… смейте… — прохрипел он. Влагалище гортани спазмировало, кровь из носа и рта смешалась, хлынула в трахею. Он захлебнулся, захлебнулся в себе самом, и это было последним, что зафиксировал мозг — соленый вкус собственной меди и неровный, затихающий хрип. Мысль оборвалась вместе с жизнью --- Стекло опять было покрыто инеем. Руки не болели. Дышать было легко. В комнату заглянула мама: — Антон, вставай, проспишь в школу. Он резко сел на кровати, хватая ртом воздух. На лбу — ни царапины. Очки — целы. Через открытую дверь он видел, как отец хмуро пьет кофе на кухне. — Понедельник? — севшим голосом спросил он. — Конечно, понедельник, — удивилась мама. — Ты чего, забыл? Первый день после каникул. «Первый день», — мысленно повторил Антон, чувствуя, как ледяной ужас скручивает внутренности. Только что он умирал в лесу от рук хулиганов. А сейчас он снова лежал в своей кровати, живой и невредимый.