Последний день

Иней на стекле. Запах пережаренных блинов. Мамин голос. Антон открыл глаза, и первой мыслью было не отчаяние, не пустота, не злость. Впервые за много циклов он проснулся с молитвой. «Пожалуйста. Пусть это сработало. Пусть маска что-то изменила». Он сел на кровати, прислушался к себе. Тело не болело. Ничего не саднило. Внутри — привычная тяжесть, но без того острого, грызущего чувства обречённости, которое преследовало его последние дни. Он умылся, оделся, съел завтрак, почти не замечая вкуса. Мысли вертелись вокруг одного: «Сегодня будет по-другому. Должно быть по-другому». На улице было морозно, небо — всё тем же бледно-серым покрывалом. Антон вышел на тропинку, ведущую к школе. Шёл он настороженно, ожидая подвоха, но пока всё было тихо. Столб у поворота, на котором висели объявления. В прошлые разы там всегда была листовка:

«Пропал ребёнок. Сеня Талалаева, 8 лет, была одета...»

С фотографией маленькой девочки с косичками и испуганными глазами. Сейчас столб был пуст. Антон остановился, подошёл ближе. Никаких следов клея, никаких обрывков бумаги. Будто листовки никогда там не было. Он оглянулся по сторонам — другие столбы тоже были чисты. Ни одного объявления о пропаже. В груди кольнула странная, неуютная надежда. Он пошёл дальше, почти ускоряя шаг. Школа показалась из-за поворота. У крыльца толпились ученики — обычная утренняя суета. Антон перевёл взгляд на входную дверь и замер. Маленькая девочка с косичками, в красном пуховике и вязаной шапке, заходила в школу, держась за руку старшей сестры. Сеня Талалаева. Живая. Целая. В школе. Как ни в чём не бывало. — Какого хрена... — прошептал Антон. Он стоял как вкопанный, провожая взглядом девочку, которая по всем законам его памяти должна была быть мертва. Которую искали, о которой судачили, о которой была листовка на каждом столбе. А теперь её не было. Не было листовок. Не было пропажи. Она просто ходила в школу, как все нормальные дети. Антон почувствовал, как земля уходит из-под ног. Мир снова изменился. Не так, как он ожидал. Не так, как он планировал. Просто — изменился. Он вошёл в школу, всё ещё находясь в прострации. В коридоре было шумно, но звуки доносились как сквозь вату. Он почти дошёл до лестницы, когда чья-то рука схватила его за локоть и резко дёрнула в сторону. — Антон. Сюда. Полина. Она затащила его в тёмный тупик за лестницей, где обычно никто не ходил. В её глазах было напряжение, смешанное с чем-то похожим на страх. Она прижала палец к губам, призывая к тишине, и только когда убедилась, что их никто не видит, заговорила. — Ты видел сон, — сказала она. — Ночью. Про лес, про большое существо, про... про нас. — Она запнулась, коснулась своей щеки. — Про то, как ты содрал с меня маску. Антон смотрел на неё, не веря своим ушам. Она помнила? Она тоже помнила? — Это был не сон, — сказал он. — Что? — Полина нахмурилась. — Но как... — Это был не сон, — повторил он. Голос его звучал ровно, даже слишком ровно, будто он говорил о погоде. — Это было на самом деле. И не один раз. Я умирал. Много раз. Каждый понедельник. И каждый раз — по-разному. Сначала Рома и его компания забили меня трубой в гараже. Потом меня разорвал волк. Потом — лиса, которой была ты. Потом — какой-то хозяин леса. Я не знаю, сколько точно. Я сбился со счёта. Полина смотрела на него широко раскрытыми глазами. Её губы дрожали. — Ты... ты шутишь? — Не шучу, — сказал Антон. — Ты была в маске лисы. Я сорвал её. И ты очнулась. Мы побежали, но нас догнало то существо — он убил нас обоих. И я проснулся снова. Сегодня. Она молчала. Долго. Очень долго. Антон видел, как в её глазах проносятся мысли — паника, неверие, попытка найти логическое объяснение. Но логики не было. Была только правда, которая не укладывалась в голове. — Я помню лес, — наконец сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом. — Помню, как ты срываешь маску. Помню боль. Помню удар о дерево. А потом — темнота. И я проснулась у себя в комнате. Дед ворчал. Всё как обычно. Но я думала, что мне приснился кошмар. — Это не кошмар, — сказал Антон. — Это петля. Я в ней застрял. И, похоже, ты тоже. Полина прижалась спиной к холодной стене, обхватила себя руками. Она смотрела в одну точку, переваривая услышанное. Антон дал ей время. Он знал, что это трудно — принять. Он сам принимал это несколько раз, и каждый раз было не легче. — Значит, всё это... — она обвела рукой коридор, школу, мир за окном. — Всё это неправда? — Не знаю, — честно ответил Антон. — Я просто пытаюсь выжить. Он помолчал, собираясь с мыслями. В голове щёлкало, складывалось в пазл. Исчезновение Сени. Листовки, которых больше нет. теперь Сеня жива. Жива, потому что Алисы больше нет. — Ты убила Сеню, — сказал он, глядя Полине в глаза. — Что? — она вздрогнула. — Кого? Я никого не... — Ты, — повторил он. — В маске. Та, другая. Алиса. Она убила Сеню Талалаеву. В прошлых циклах. И её искали, были листовки. А сегодня листовок нет. И Сеня жива. Полина закрыла лицо руками. Плечи её дрожали. — Я не помню, — прошептала она. — Я не помню, чтобы убивала кого-то. Я вообще ничего не помню из того, что делала в этой маске. — Знаю, — сказал Антон. — Ты не виновата. Ты была не собой. Тебя использовали. Он сказал это ровно, почти без эмоций. И сам удивился, как спокойно это прозвучало. Ещё несколько циклов назад он бы захлебнулся отвращением, узнав, что стоящая перед ним девушка — убийца. Теперь же... Он видел слишком много смертей. Своих собственных — и чужих. Отвращение притупилось, как нож, которым резали слишком долго. Он видел, как Катю расчленяют в гараже. Видел, как ломают шею Полине. Видел, как его самого разрывают на части. После всего этого обвинять Полину в том, что она сделала не своей волей, было глупо. — Но если Алисы больше нет, — сказала Полина, поднимая на него заплаканные глаза, — значит, её жертвы... они возвращаются? — Похоже на то, — ответил Антон. — Тогда... тогда это хорошо, да? Антон не ответил. Он смотрел в сторону, где за стеной шумела школа, где ходила живая Сеня, которая несколько циклов назад была мертва. Где всё изменилось, но не стало лучше. — Не знаю, — сказал он наконец. — Я думал, что, сорвав маску, я что-то сломаю. Что я вырвусь из петли. Но я просто изменил правила. И теперь я не знаю, что будет дальше. Полина подошла к нему, положила руку на плечо. — Мы что-нибудь придумаем, — сказала она. — Вместе. Ты не один. Антон поднял на неё глаза. В её взгляде была решимость. Такая же, как у него в самом начале, когда он ещё верил, что может всё исправить. Он хотел сказать ей, что это бесполезно. Что он устал. Что он не знает, сколько ещё выдержит. Но вместо этого он просто кивнул. — Ладно, — сказал он. — Попробуем. Они стояли в тёмном тупике, прижавшись друг к другу, и за окнами школы начинался новый понедельник. Такой же, как все предыдущие. И в то же время — совершенно другой. Антон посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Он не чувствовал отвращения. Только глухую, тягучую усталость, которая въелась в кости. Он не знал, сколько ещё он сможет. Но пока — он был здесь. И он был жив. Антон и Полина вышли из тупика вместе. Она шла чуть позади, пряча покрасневшие глаза за прядями волос. Антон — впереди, прикрывая её своей спиной. Они не обсуждали, что теперь будут держаться вместе — это произошло само собой, как инстинкт. Два человека, которые видели одно и то же, которые знали то, чего не знали остальные. Первый урок прошёл тихо. Они сидели рядом — Антон пододвинул свой стул к парте Полины, и никто не обратил на это внимания. Для всех это было просто случайное соседство. Но для них — молчаливое обещание: «Я здесь. Мы вместе». Полина писала в тетради, но Антон видел, что рука её дрожит. Он положил свою ладонь на её запястье, легонько сжал. Она подняла на него глаза — в них всё ещё был страх, но уже чуть меньше. — Всё будет хорошо, — беззвучно прошептал он. Она кивнула, сглотнула и вернулась к записям. На перемене они вышли в коридор вместе. Антон нёс её рюкзак. Они стояли у окна и говорили о чём-то неважном — о погоде, об учителях, о том, что в столовой сегодня дают невкусный суп. Говорили, чтобы не молчать. Чтобы чувствовать, что рядом есть кто-то. Но их заметили. Катя стояла в конце коридора, прижимая к груди стопку книг. Она смотрела на Антона — и взгляд её был не просто настороженным. Он был раненым. Она видела, как он держит рюкзак Полины. Как они стоят близко. Как он наклоняется к ней, чтобы что-то сказать. Катя отвернулась и быстро пошла прочь. Антон не заметил. Но заметил Рома. Он стоял в дверях класса, скрестив руки на груди, и прожигал Антона тяжёлым взглядом. Его челюсть была сжата, на лбу вздулась вена. Семен и Бяша стояли рядом и переглядывались с кривыми усмешками. — О, — сказал Бяша, — кажется, у нашего зайчика новый друг. — Заткнись, — процедил Рома, не сводя глаз с Антона.

---

После третьего урока Антон вышел в коридор, чтобы сходить в туалет. Не успел он дойти до двери, как чья-то рука вцепилась ему в плечо и развернула на сто восемьдесят градусов. Рома. Без Семена и Бяши. Один. Его глаза горели холодной злостью. — Зайдём-ка, — сказал он и толкнул Антона в туалет. Дверь за ними захлопнулась. В помещении было пусто, пахло хлоркой и дешёвым мылом. Рома прижал Антона к кафельной стене, упершись кулаком в стену рядом с его головой. Его лицо было совсем близко — Антон чувствовал запах мятной жвачки и табака. — Это что за хуйня? — прошипел Рома. — Почему ты трёшься с Полиной? Антон смотрел ему прямо в глаза. Внутри всё сжалось от напряжения, но он не отвёл взгляда. Он знал этого парня — знал, что может быть жестоким. Но также знал, что он уязвим, влюблён и боится потерять. — Ром, — сказал Антон спокойно, ровно. — Не бери это в голову. Мы просто... разговаривали. Нам надо было кое-что обсудить. — Что обсудить? — У неё были проблемы с домашкой, — соврал Антон. — Я помог. Всё. Рома смотрел на него несколько секунд. Кулак дрогнул. — Ты не врёшь? — Не вру, — сказал Антон. — Полина нормальная девушка. Но она не моя. И я не лезу к ней. Понял? Рома выдохнул, чуть ослабил хватку. — Ладно, — сказал он, отступая на шаг. — Но ты смотри. Если я увижу, что ты к ней лезешь... ты меня понял. — Понял, — ответил Антон. Рома развернулся и вышел, хлопнув дверью. Антон остался стоять у стены, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он медленно выдохнул, поправил очки и вышел следом. И тут же его схватили за руку. Катя. — Иди за мной, — сказала она ледяным тоном и потащила его в тупик за лестницей — тот самый, где он был с Полиной утром. — Катя, — начал было Антон, но она не дала ему договорить. — Ты, — она ткнула пальцем ему в грудь. — Ты что, с Полиной? Я видела, как вы ворковали у окна. Ты нёс её рюкзак. Ты смотрел на неё так... — Я не с Полиной, — перебил он. — Катя, посмотри на меня. Я с тобой. С тобой я хочу быть. А с ней мы просто... — он запнулся, подбирая слова. — Мы просто обсуждали дела. Честно. — Дела, — фыркнула Катя, но в голосе уже не было той остроты. — Дела, — повторил Антон, взял её за плечи и поцеловал в лоб. Не в губы — в лоб, почти по-детски, но так, чтобы она почувствовала тепло. Катя замерла, потом прижалась к нему, обхватила руками за поясницу, уткнулась носом в его плечо. — Ты сегодня придёшь, — сказала она. Не спросила — сказала. — Обязательно. Мамы не будет до поздней ночи. Я жду. Антон закрыл глаза и провёл рукой по её волосам. — Приду, — сказал он. И внутри, где-то под слоями усталости и боли, затеплилась мысль: «Похуй на всё. Сегодня я отдыхаю. Один вечер. Один нормальный вечер».

---

Он нашёл Полину в коридоре и сказал ей: — Сегодня с тобой пойдёт Рома. Просто дай ему шанс. Он не плохой — он просто влюблён. Полина нахмурилась, но ничего не сказала. Она посмотрела на него долгим взглядом, потом кивнула. — Хорошо, — тихо ответила она. — Но завтра ты мне всё расскажешь. Всё, что знаешь. — Завтра, — согласился Антон.

---

После уроков Антон вышел на крыльцо. Катя ждала его внизу — в зелёном пальто, с заплетённой косой, с лёгкой улыбкой на губах. — Идём, — сказала она и протянула ему руку. Он взял её — и пошёл. Они шли по заснеженной дороге, держась за руки. Снег хрустел под ногами, ветер слегка шевелил волосы Кати. Она что-то рассказывала — про уроки, про учительницу, про то, как её одноклассница снова опоздала и получила двойку. Антон почти не слушал слова — он слушал голос. Тёплый, живой, настоящий. В доме Кати было уютно и тихо. Небольшая гостиная, заставленная книгами и разбросанными листами бумаги. На стульях — наброски, незаконченные рисунки, тюбики краски. В углу стоял мольберт, на котором был закреплён наполовину законченный портрет — Антон с удивлением узнал себя. — Ты рисовала меня? — спросил он. Катя залилась краской. — Не смотри, это ещё не готово. — Я хочу посмотреть. — Нет! — она заслонила мольберт собой. — Потом. Когда закончу. Он засмеялся — впервые за долгое время. Смех вышел хриплым, непривычным, но настоящим. Они сели на старый диван, покрытый пледом. Катя принесла чай — в кружках с треснувшими краями, но горячий, с мёдом. Антон взял кружку, согрел руки. Они говорили об искусстве. О том, что она любит рисовать кошек и природу, а он — людей и лица. О том, как странно чувствуешь себя, когда создаёшь что-то, что будет жить дольше тебя. О том, как важно находить красоту в мелочах — в свете, падающем на снег, в тенях, которые отбрасывают деревья. Антон не замечал, как время бежит. Он забыл о петле, о масках, о смерти. Он просто сидел рядом с девочкой, которая смотрела на него так, будто он был самым важным человеком в мире. Когда стемнело, Катя поставила кружки на стол, повернулась к нему. — Ты знаешь, — сказала она, глядя в глаза, — я никогда не думала, что встречу кого-то, кто... кто будет понимать меня. — Я понимаю, — сказал Антон. Она подалась вперёд, и он тоже. Поцелуй вышел мягким, тёплым, почти робким — но в нём было столько чувства, что у Антона перехватило дыхание. Он обнял её, прижал к себе, чувствуя, как бьётся её сердце — так же громко, как его собственное. Они целовались долго, не торопясь, словно у них была вечность. В какой-то момент Антон подумал: «Может быть, это и есть выход? Может быть, не нужно ничего ломать? Может быть, нужно просто... жить?» Он почти поверил.

---

До дома он дошёл без происшествий. Лес молчал. Деревья стояли неподвижно, как часовые. Ни хруста веток, ни жёлтых глаз в темноте. Тишина. Антон вошёл в дом, разделся, лёг на кровать. В голове кружились тёплые, счастливые мысли. Катя. Её улыбка. Её глаза. Поцелуй. — Всё закончилось, — прошептал он в темноту. — Я выбрался. Он закрыл глаза и провалился в сон. Сон был глубоким, без сновидений, тёплым, как её объятия.

---

Иней на стекле. Запах пережаренных блинов. Мамин голос: — Антон, вставай! Проспишь! Антон открыл глаза. Потолок. Люстра. Трещина на штукатурке. Он не двигался несколько минут, глядя в одну точку. Сердце билось ровно — слишком ровно. Внутри — пустота. Глубокая, как колодец, из которой не было слышно ни звука. — Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет... Он сел на кровати, закрыл лицо руками. Плечи задрожали — не от холода, не от страха. От отчаяния, которое накрыло его с головой, не оставляя воздуха. Он был снова здесь. Снова в понедельник. Снова в начале. Ничего не кончилось. Ничего не изменилось. Он просто позволил себе поверить — и мир снова ударил его в лицо. Антон убрал руки от лица. Глаза были сухими. Впервые за все эти циклы он не плакал. Не кричал. Просто сидел и смотрел в стену, чувствуя, как внутри него умирает что-то последнее, что оставалось человеческим. — Я не выберусь, — сказал он вслух. — Я не выберусь никогда. Он встал, автоматически надел очки, вышел в коридор. Мама что-то сказала ему — он не услышал. Оля что-то спросила — он не ответил. Он сел за стол и начал есть кашу. Механически. Без чувства. Он посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Они были абсолютно спокойны. И это было страшнее всего.