вне игры

***

Раздевалка была пропитана запахом пота, резиновых накладок на ракетки и дешёвого дезодоранта, который кто-то щедро распылил прямо у шкафчиков. Лампы дневного света гудели, заливая помещение мертвенно-белым сиянием, от которого любое лицо казалось уставшим. Лёша Деревяшкин стоял у своего шкафчика, лениво прокручивая в пальцах рукоятку теннисной ракетки, когда дверь открылась и тренер Борис Михалыч ввел в раздевалку незнакомого парня. Лёша поднял голову и тут же недовольно прищурился. Парень был выше него — всего на несколько сантиметров, но Лёша это засёк мгновенно, с какой-то почти оскорбительной точностью. Длинноватые кудрявые волосы молочного оттенка, доходившие до ушей, мягкими волнами обрамляли лицо. Глаза серо-зелёные, спокойные, собачьи какие-то. Одет просто, но аккуратно. Лёша тут же вынес вердикт: чистюля. Выпендрёжник. Наверняка любимчик прежнего тренера. Или того хуже — натуральный талант, которому всё даётся легче, чем Лёше, пролившему на этом корте ведра пота. — Знакомьтесь, — прогудел Борис Михалыч, хлопнув парня по плечу. — Саня Парадеев. Новенький. Перевёлся из областной сборной. Надеюсь, примете. Саня вежливо кивнул, обвёл взглядом раздевалку и остановился на Лёше. Чуть дольше, чем следовало. Лёша это заметил и ухмыльнулся — криво, с вызовом. — Парадеев, — протянул он, делая шаг вперёд и складывая руки на груди. — Что за фамилия такая? Звучит как название болезни. «У вас парадеевит, батенька, третья стадия, готовьтесь к ампутации мозга». В раздевалке кто-то прыснул. Саня даже не моргнул. Только спокойно перекинул спортивную сумку с одного плеча на другое и спросил: — А тебя как зовут? — Алексей Деревяшкин, — Лёша произнёс это с гордостью, задрав подбородок. Ждал реакции. Ждал, что фамилия его вызовет смешок или комментарий. Но новенький ничего не сказал. Просто кивнул, будто запомнил, и отвернулся к своему шкафчику, который указал тренер. Лёша нахмурился. Никакой реакции на фамилию? Ни шутки? Ни подкола? Это сбивало с толку. Он привык, что его фамилия — вечный повод для стёба, и выработал иммунитет: бил первым, пока не начали бить его. А этот стоял и молча разбирал сумку. Как робот. Идеальный, правильный, с этими своими кудряшками, похожий на херувима с поздравительной открытки. — Слышь, Парадеевич, — Лёша подошёл ближе, демонстративно облокотившись плечом на соседний шкафчик. — Ты, может, думаешь, что раз из сборной, то тут всех порвёшь? У нас команда слаженная, чужаков не любим. Так что ты это… не обольщайся. Может, тебе лучше в балет? С такими-то волосами. Или в группу поддержки — будешь нам махать помпонами, пока мы играем. Саня выпрямился, закрыл дверцу шкафчика и посмотрел на Лёшу. Спокойно, без тени агрессии. Серо-зелёные глаза смотрели пристально, но не зло. Скорее изучающе. — Я в теннис играть пришёл, а не в балет, — ответил он ровно. — И волосы мои тебя никак не касаются. Лёша хмыкнул и оттолкнулся от шкафчика. — Ну-ну, посмотрим, принцесса, — бросил он через плечо и направился к выходу на корт. Тренировка расставила всё по местам. И Лёше это не понравилось. Вообще. Саня Парадеев играл так, будто родился с ракеткой в руке. Его подача была резкой и точной, движение — лёгким, почти ленивым, но каждый удар ложился ровно туда, куда нужно. Лёша смотрел на это, стиснув зубы, и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное, едкое. Этот новенький был лучше. Объективно, неоспоримо лучше. И Лёша не мог с этим ничего сделать. Тренер хвалил Саню. Команда поглядывала на новенького с интересом, а пара человек уже хлопнули его по плечу и позвали после тренировки пить смузи. Лёша остался в стороне, наблюдая, как его территория уходит из-под ног. Весь тренировочный процесс, казалось, теперь крутился вокруг этого кудрявого гадёныша. Саня пару раз подал Лёше мячи для разминки, предлагал сыграть в паре — Лёша демонстративно проигнорировал, отвернувшись и начав перешнуровывать кроссовки. После тренировки, когда народ потянулся в душевую, Саня подошёл к скамейке, где сидел Лёша, уткнувшись в телефон. — Слушай, — начал он негромко, — я не знаю, что я тебе сделал, но, может, попробуем просто нормально общаться? Я не претендую на твоё место. Просто хочу играть. Лёша поднял голову, губы скривились в недоброй усмешке. — Ты уже на моё место претендуешь, Парадеевич, просто тем, что дышишь. Так что отвали по-хорошему. Заведи себе друзей среди девочек из группы поддержки, они оценят твои кудряшки. А ко мне не лезь — у меня аллергия на идеальных сучек. Он встал, хлопнул дверцей шкафчика с такой силой, что эхо прокатилось по всей раздевалке, и вышел, оставив Саню одного среди рядов металлических ячеек. Саня проводил его взглядом. Вздохнул. Но в серо-зелёных глазах не было ни обиды, ни злости — только странная, почти грустная задумчивость. Он не ушёл из команды, не пожаловался тренеру, не ответил грубостью. Просто продолжил переодеваться, словно ничего не случилось. А Лёша тем же вечером, лёжа в своей комнате, рядом с красной футболкой, небрежно брошенной на стул, прокручивал тренировку в голове и всё больше убеждался: Саню нужно выжить. Потому что проигрывать конкурентам Лёша Деревяшкин не привык. Особенно таким спокойным и красивым.

***

Тренер Борис Михалыч собрал команду в кружок прямо на корте. Лицо у него сияло так, будто он лично выиграл в лотерею, а потом ещё и добил джекпот сверху. — Значит так, орлы! Через две недели межгородские соревнования. И у меня для вас, — он сделал театральную паузу, обводя всех глазами, — особый расклад. В одиночном разряде от нашей команды пойдут… Деревяшкин и Парадеев. Друг против друга. У Лёши внутри что-то оборвалось и рухнуло в желудок холодным комком. Он перевёл взгляд на Саню — тот стоял, прислонившись плечом к сетке, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Только бровь чуть приподнялась, будто он говорил: «Ну, ок». И это «ну, ок» взбесило Лёшу сильнее, чем если бы Саня начал прыгать от радости. — Да вы чё, Михалыч, серьёзно? — Лёша шагнул вперёд, разводя руками. — Я с этим… с этим кудрявым деликатесом на одном корте? Может, ещё в пару нас поставите, целоваться перед подачей? Команда загоготала. Саня только качнул головой, даже не удостоив Лёшу взглядом, и Лёша завёлся ещё сильнее. Его бесило это спокойствие. Бесило до зубного скрежета, до желания схватить ракетку и запустить в эту невозмутимую молочную голову. Две недели прошли в атмосфере натянутой струны. Лёша тренировался как одержимый, доводя себя до рвоты на вечерних пробежках, но каждый раз, бросая взгляд на соседний корт, видел одно и то же: Саня играет. Играет так, будто теннис — это язык, на котором он говорил с рождения. Красиво, текуче, смертельно точно. И Лёша ненавидел его за это каждой клеткой своего тела, но где-то в самой глубине, в том тёмном подвале души, куда он сам боялся заглядывать, загоралось что-то ещё. Что-то, что заставляло его задерживать взгляд на том, как капли пота стекают по Саниной шее. Лёша давил это чувство, затаптывал, как окурок, и заливал сверху злостью. День соревнований наступил. Зал гудел трибунами. Стук мячей, крики судей, скрип кроссовок по покрытию — всё сливалось в один нервный гул. Лёша вышел на корт первым. Красная футболка прилипла к спине ещё до начала игры. Он размял шею, покрутил ракетку и уставился на противоположную сторону, ожидая, когда появится Саня. Тот вышел лёгкой походкой, поправил свои дурацкие кудри, которые уже отросли чуть длиннее ушей и теперь мягко пружинили при каждом шаге, и занял позицию. Лёша поймал его взгляд — серо-зелёный, спокойный — и внутри снова полыхнуло. «Я тебя размажу, сука», — процедил он сквозь зубы, сжимая ракетку до побелевших костяшек. Первый сет Лёша ещё держался. Злость гнала его вперёд, заставляя бросаться за каждым мячом, вытягивать безнадёжные удары, рычать сквозь зубы при каждой выигранной подаче. Счёт шёл почти вровень. Но Саня… Саня не уставал. Он двигался экономно, без лишней суеты, и это выматывало Лёшу больше, чем любой спринт. Второй сет стал переломным. Лёша начал ошибаться. Один раз. Второй. Третий. Мяч уходил в сетку, в аут, в потолок — куда угодно, только не туда, куда нужно. А Саня, наоборот, будто включил какую-то скрытую передачу. Его подачи стали жёстче, удары точнее. Он читал игру Лёши как раскрытую книгу, просчитывал траектории, играл на опережение. Когда счёт стал 6:3, 6:2 в пользу Сани, Лёша уже не контролировал лицо. Желваки ходили ходуном, в висках стучало. Финальный свисток. Рукопожатие. Санина ладонь сухая и тёплая, Лёшина — мокрая и ледяная. Саня улыбнулся краешком губ, без тени торжества, и тихо сказал: — Хорошая игра, Лёш. И это «Лёш» добило его окончательно. Никакого «Деревяшкин», никакой фамилии для шуток. Просто «Лёш». Так, будто они друзья. Будто они равны. Будто Саня не уничтожил его только что перед всей командой, тренером и трибунами. Церемония награждения прошла как в тумане. Лёша не слышал ни аплодисментов, ни поздравлений. Он стоял с каменным лицом, сжимая в кармане шорт упаковку жвачки так, что фольга порвалась. Саня получал грамоту, пожимал руки, а Лёша смотрел на его затылок, на эти влажные после игры кудри, и в голове пульсировала одна мысль: «Ну всё, блядь. Ты допрыгался». Когда народ начал расходиться, а тренер ушёл обсуждать что-то с судьями, Лёша выждал момент. Саня как раз направился в сторону служебного коридора — там был туалет и выход на запасную лестницу. Лёша двинулся следом, почти бесшумно, несмотря на кипящий внутри адреналин. Догнал его у поворота, где коридор уходил в тупик с пожарным выходом, схватил за плечо и резко дёрнул на себя, затаскивая за угол. — Слышь, Парадеев, — голос Лёши дрожал от ярости, — ты думаешь, раз выиграл, то теперь царь горы? Думаешь, можно мне тут «Лёш» говорить, как корешу? Саня от неожиданности пошатнулся, но устоял. Его сумка соскользнула с плеча и шлёпнулась на бетонный пол. Он обернулся, и в серо-зелёных глазах мелькнуло что-то новое — не страх, но настороженность. — Лёш, успокойся. Это просто игра. — Просто игра?! — Лёша толкнул его в грудь обеими руками, впечатывая спиной в холодную кирпичную стену. — Ты, блядь, специально это делаешь! Улыбаешься, ходишь тут как грёбаный ангел, строишь из себя святошу! А сам небось рад, что обоссал меня перед всеми! — Я не… — Заткнись! — Лёша замахнулся, целясь кулаком в скулу, но Саня сработал быстрее. Движение было молниеносным. Санина ладонь перехватила запястье Лёши, вывернула под неестественным углом, и Лёша взвыл от резкой боли, прокатившейся до самого плеча. Он дёрнулся, попытался вырваться, но Саня использовал его инерцию против него же: зашагнул за спину, свободной рукой перехватил второе запястье и заломил обе руки за спину. Лёша впечатался лицом и грудью в шершавую кирпичную кладку стены, хватая ртом воздух. От стены несло холодом и старой штукатуркой. — Ах ты сука! — прохрипел Лёша, пытаясь брыкаться, но Санино бедро жёстко прижалось к его пояснице, блокируя любое движение. — Пусти! Я тебя, блядь… — Что? — голос Сани прозвучал прямо над ухом, низкий, с хрипотцой, и Лёша вздрогнул, потому что это был совсем не тот тон, которого он ожидал. Никакого страха. Никакой паники. Что-то другое, тёмное и очень спокойное. — Что ты мне сделаешь, Лёш? Ты проиграл. Прими это. И перестань вести себя как обиженный ребёнок. Лёша задёргался снова, но Саня лишь усилил захват, и в плечах вспыхнула такая боль, что из глаз брызнули слёзы. — Ненавижу тебя, — выплюнул Лёша в стену, голос сорвался, звучал уже не яростно, а почти жалобно. — Ненавижу. Твою рожу. Твои кудри. То, как ты играешь. То, как смотришь. Всё ненавижу. Саня молчал несколько секунд. А потом вдруг ослабил хватку — не отпустил совсем, но перестал выкручивать суставы. Его горячее дыхание коснулось затылка Лёши, и тот почувствовал, как по позвоночнику вопреки всему пробежала дрожь. Не от холода. — Знаешь, что забавно? — тихо сказал Саня, почти шёпотом, всё ещё прижимая его к стене. — Ты орёшь на меня, пытаешься ударить, обзываешь каждый день. Но я же вижу, как ты на меня смотришь. Когда думаешь, что никто не замечает. Лёша замер. Дыхание перехватило. Он хотел ответить — грубо, матом, как угодно, но горло сжал спазм. — Я нихрена на тебя не смотрю, — выдавил он наконец, но даже сам себе не поверил. — Ну да, конечно. — Саня отступил на шаг и резко развернул Лёшу лицом к себе, всё ещё удерживая за запястья, но теперь прижимая их к стене по обе стороны от его головы. Они оказались лицом к лицу, так близко, что Лёша мог разглядеть тёмный ободок вокруг Саниных зрачков и едва заметную россыпь веснушек на переносице, которую раньше не замечал. — Продолжай себя обманывать, Деревяшкин. Но когда надоест — ты знаешь, где меня найти. Саня отпустил его — резко, почти брезгливо — поднял сумку с пола и ушёл по коридору, не оборачиваясь. Его шаги затихли, хлопнула дверь пожарного выхода. Лёша остался стоять, привалившись спиной к холодной стене. Запястья ныли, на скуле начинал наливаться синяк от соприкосновения с кирпичом, а в груди горело так, будто он пробежал ещё три сета подряд. Он сполз по стене вниз, сел на корточки и уткнулся лбом в колени. — Блядь, — прошептал он в тишину пустого коридора. Потому что Саня был прав. И от этого было больнее всего.

***

Утренняя тренировка выдалась изнурительной. Тренер гонял команду до седьмого пота, заставляя отрабатывать подачи, пока руки не начинали дрожать, а ноги не становились ватными. Когда Борис Михалыч наконец свистнул общий сбор и объявил, что на сегодня всё, по раздевалке прокатился коллективный вздох облегчения. — Завтра в десять, не опаздывать, — бросил он, хлопнув по плечу первого попавшегося игрока, и вышел. Команда повалила в душевую и к шкафчикам — шумно, галдя, перебрасываясь шутками и скомканными полотенцами. Лёша не торопился. Он сидел на скамейке, делая вид, что очень занят перешнуровыванием кроссовок, хотя на самом деле просто тянул время. Его красная футболка, мокрая насквозь, валялась рядом, сам он оставался в длинных джинсовых шортах, которые тоже пора бы сменить, но он не двигался. Потому что в другом конце раздевалки, так же медленно, словно нарочно, переодевался Саня. Его молочные кудри, влажные после душа, прилипали к вискам и шее, и Лёша ловил себя на том, что уже минуту смотрит, как капля воды скатывается по Саниной ключице и исчезает за воротником футболки. Он одёрнул себя, отвёл взгляд, сжал челюсти. После того случая в коридоре прошло уже несколько дней, и за это время Лёша сделал вид, что ничего не было. Вообще. Абсолютно. Саня, казалось, тоже не напоминал — только иногда бросал эти свои странные, долгие взгляды, от которых у Лёши внутри всё скручивалось в тугой, горячий узел. — Эй, Деревяшкин, Парадеев, вы скоро? — крикнул кто-то от двери. — Идите, мы догоним, — отозвался Лёша, даже не посмотрев кто это. Хлопнула дверь. Голоса в коридоре стихли. И вдруг стало подозрительно тихо. Лёша поднял голову. Раздевалка опустела. Ряды металлических шкафчиков, лавки, лужицы воды на кафельном полу, гудящая лампа под потолком. И Саня — у дальней стены, застёгивающий молнию на спортивной сумке. — Ушли все, — констатировал Лёша, поднимаясь. — Долго ты копаешься, Парадеев. — От тебя слышу, — буркнул Саня, закидывая сумку на плечо. — Ты сам сидел кроссовки перевязывал минут десять. Медитация на шнурках? Они направились к выходу почти одновременно. Саня первым взялся за ручку двери, нажал, потянул на себя. Дверь не поддалась. Он нахмурился, попробовал снова — тот же результат. Толкнул от себя. Никак. — Да ну нахрен, — пробормотал он, дёргая ручку с заметным раздражением. — Заперто. — В смысле заперто? — Лёша подошёл ближе, отодвинул Саню плечом и сам подёргал дверь. Ручка ходила вхолостую, замок не шевелился. — Твою мать… — Уборщица, наверное, — Саня отступил на шаг и задрал голову, оглядывая верхнюю часть двери, словно там мог обнаружиться запасной выход. — Увидела, что свет горит, подумала — никого. И закрыла. — Закрыла она, блядь, — Лёша пнул дверь, но та была тяжёлой, обитой железом, и даже не дрогнула. — Телефон есть? — В сумке, в шкафчике остался. А у тебя? Лёша похлопал себя по шортам, потом обернулся к своей скамейке — телефон лежал там же, где он его бросил, экраном вверх. Подошёл, взял. Экран был чёрным. — Разрядился. Просто охуенно. Саня вздохнул, прислонился лбом к двери и пару раз стукнул по ней кулаком, но звук получился глухим, бесполезным. Звать было некого — спорткомплекс опустел, снаружи наверняка уже вечер, в коридорах ни души. — Придётся ждать, пока кто-нибудь хватится, — сказал он, отходя от двери. — Или пока уборщица обратно пойдёт. Лёша стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Саню. Тот нервно провёл ладонью по влажным кудрям, убирая их с лица, дёрнул плечами, разминая затёкшие мышцы. Свет лампы падал на его шею, на выступающие ключицы в вырезе свободной футболки, и Лёша почувствовал, как тот самый узел в животе снова затягивается — туго, горячо, до спазма. «Ты знаешь, где меня найти», — всплыло в памяти. И Лёша усмехнулся про себя. Ну да. Прямо здесь. В запертой раздевалке, один на один. Саня тем временем снова подошёл к двери и принялся методично дёргать ручку, то нажимая на неё, то поворачивая под разными углами — без толку. Его спина напряглась, лопатки проступили сквозь тонкую ткань футболки. Лёша смотрел на эту спину, на то, как перекатываются мышцы под кожей, и что-то внутри него щёлкнуло. Сорвалось. Упало последнее ограждение. Он подошёл почти бесшумно — сказались годы теннисной подготовки, лёгкая походка, пружинящий шаг. Саня ничего не услышал. Он всё ещё возился с ручкой, когда Лёша встал вплотную за его спиной, и только когда горячая ладонь легла на его плечо, вздрогнул и обернулся. — Ты чего?.. Лёша не дал договорить. Схватил за воротник футболки, сжал ткань в кулаке и рванул на себя, впиваясь в Санины губы жёстким, почти агрессивным поцелуем. Без предисловий, без объяснений. Просто взял — как привык брать всё в своей жизни, напролом. Саня дёрнулся от неожиданности, упёрся ладонями в грудь Лёши, но не оттолкнул. Замер на долю секунды, перерабатывая происходящее, а потом его пальцы сжались, сминая красную ткань, и он ответил — так же жадно, так же зло, будто ждал этого с того самого дня в коридоре. Их зубы столкнулись, Лёша тихо рыкнул в поцелуй и толкнул Саню спиной к двери, прижимая всем телом. — Ты… — выдохнул Саня, отрываясь на мгновение, но Лёша уже не слушал. Он сместился ниже, провёл губами по линии подбородка, оставляя влажную дорожку, вдохнул запах Саниной кожи — мыло, лёгкий пот после тренировки, что-то ещё, тёплое и живое. Саня запрокинул голову, стукнувшись затылком о дверь, и шумно выдохнул, когда Лёшины губы коснулись его шеи — сначала чуть ниже уха, где бился пульс, потом ниже, к ямочке между ключицами. — Лёш… — голос Сани дрогнул, пальцы непроизвольно вцепились в плечи Лёши, то ли пытаясь остановить, то ли притягивая ближе. Лёша не ответил. Он целовал его шею — жадно, торопливо, оставляя красноватые следы, которые к утру превратятся в синяки. Спустился к ключицам, оттянул край футболки, чтобы добраться до выступающей косточки, провёл по ней языком. Саня вздрогнул всем телом, его дыхание сбилось, стало частым и рваным. — Ты же меня ненавидишь, — прошептал он, и в голосе не было издёвки — только растерянность и что-то ещё, глубокое, спрятанное. — Ненавижу, — подтвердил Лёша хрипло, оторвавшись от его ключицы и заглядывая в серо-зелёные, потемневшие сейчас до цвета грозового неба глаза. — До усрачки ненавижу, Парадеев. И снова поцеловал — на этот раз медленнее, глубже, скользнув ладонью под его футболку и чувствуя, как дрожат мышцы Саниного живота под его пальцами. Дверь за спиной Сани тихо скрипнула — они вжались в неё вдвоём, забыв про замок, про уборщицу, про весь мир за пределами этой раздевалки. — Я знал, — выдохнул Саня между поцелуями, улыбнувшись краешком губ. — Знал ведь. — Заткнись, — беззлобно бросил Лёша, но сам не сдержал короткую, почти счастливую усмешку, прежде чем снова припасть губами к его шее, чувствуя, как Санины пальцы зарываются в его волосы на затылке, сжимают, тянут — и как весь этот долбаный мир, вместе с теннисом, проигрышами и дурацкой гордостью, летит куда-то далеко и совсем неважно.