Февраль Шуры

Шура готов поклясться, что это канцелярский нож, и сидеть на месте, замерзая, больше не согласен. Он подкрадывается к Марии, склонившейся над чем-то. Она не слышит его приближения – так погружена в свое мерзотное дело. Снег в крови. Указательным и большим пальцем она сжимает крыло уже мертвой птицы. Перья прилипли к костяшкам, запястью и каким-то образом оказались на носу Марии. Она порезала живот птицы так ровненько по вертикали. Можно вполне легко разглядеть органы, к тому же они вываливаются. Она пытается их запихнуть обратно, но только пальцы пачкает. Шура наклоняется, чтобы посмотреть ей в глаза. — Я чего-то не помню таких заданий по биологии, — Шура говорит нарочито безразлично, сглатывая подступающую ко рту желчь. Она же медленно поднимает голову. Смотрит своими чистыми глазками. — Слушать внимательней надо, — спокойно отвечает Мария, и улыбается так мило, словно это флирт. Отец в гневе, разгромивший пол квартиры не вызывал такого пронизывающего ужаса у Шуры. Мария сжимает тельце в кулаке, резко поднимается и кидает его прямо в лицо Шуре. Перья мгновенно оказываются везде: на губах, во рту, в носу; кажется, за шиворот тоже попадает. Щекотно. — Фубля!— он быстро и судорожно протирает лицо, отплевывается и тут же толкает Марию в плечи, которая пытается сбежать. Она с слабым писклявым вскриком падает, распластываясь спиной в сугробе. — Черт, придурок! — недовольно шипит она, смотря на нависающего над ней Шуру. И… показывает язык с игривой улыбкой. — Че ты такой запуганный, Шуууууууурочка? — все так же лежа, наклоняет голову и смотрит на него, а после – чуть-чуть за него. — В школе же борзый такой. А боишься меня? Шапки на ней нет. Волосы рассыпались по снегу, который все еще в редких каплях крови. — Ты дура? — это даже не оскорбление, а просто единственная мысль, которая крутится в его тупой башке. А внутри закипает агрессия. Со всей мощи врезать ей в живот, чтобы она скрутилась от боли в этом снегу, чтобы этой наглой улыбки больше не было. Хорошенько врезать по аккуратному красивому личику и выбить абсолютно все. Если бы только ее крови здесь было больше, чем крови птички… Но он лишь стоит над ней. На секунду кажется, что вот так Мария сдастся, признает вину, попробует оправдаться. Но нет. Она юрко поднимается, оказываясь за доли секунды перед Шурой и со всей дури, всем своим небольшим весом пихает его в грудь. Ей помогает лишь застывшая лужа прямо под его ногами, которую он не заметил. Он поскальзывается и приземляется пятой точкой на асфальт. Дико больно, словно в позвоночник иглу вогнали. И впервые за все шесть лет, которые они учатся вместе, Мария не кажется красивой. — Блядство, — Шура от боли прижимается лбом к коленям. Когда звон в ушах от боли отступает, он слышит расторопные шаги. Поднимает голову. Мария остановилась около угла дома, показывает два средних пальца. Оба в крови. — Иди на хуй, — кричит она, такая азартно-веселая. Шура смеётся. Откидывает голову и ржёт в своё удовольствие. Перед ним снег в крови. Совсем недалеко убийца, кричащая вполне заманчивое предложение. Шикарный вечер. Шура с трудом поднимается. Поясница болит дьявольски – такое ощущение, словно при каждом шаге по спине ударяют. Ещё и телефон трезвонить начинает. Отец. Шура закатывает глаза, громко ругаясь –две панельки разносят его голос эхом. Он смотрит в зимнюю темноту улицы, а ответа, что делать, не приходит. И он всё-таки принимает звонок. — Где тебя черти носят? — отец орёт из трубки. — И какого черта, — голос становится жестче, акцентируя злость на каждом слове. — ты. ушел. в. моей. куртке? — Где-то, — на выдохе отвечает он, накидывая снег и на пятна крови. — Перепутал куртки. — Быстро домой, — шипит отец. — хамишь и врешь. Воспитывал тебя мало? — на заднем фоне слышен лепет матери. — Воспитаю тогда. — Я ещё в магазин даже не зашёл, — разочарованно стонет Шура, снова закатывая глаза. Бесит, ужасно бесит. — Домой. Шура подчиняется. Вечернее разглядывание в зеркало всех синяков не расслабляет. Отец ещё и в скулу сильно ударил. Тут даже мясо из морозилки не поможет. Ко всему сидеть с открытыми глазами, прижимая что-то ледяное, девятый круг ада. А с закрытыми Шура не может. Перед глазами встает улыбающаяся рожа Марии и птичка. Зато засыпает быстро и не снится абсолютно ничего. Мама судорожно перерывает медикаменты, пока Кузя радостно дрыгает ножками. Шура высовывает язык. — Мааама, — выкрикивает Кузя мгновенно. — Шура!!! Шура мне язык показал!!! — Розовый? — не отрываясь от аптечки, спрашивает она. — Да!!! — Ну, хоть не забывает чистить, молодец, Шур, — бурчит она. — Блин, почему ты просто не приложил заморозку какую-нибудь? Вот и иди в школу так. Она отчаянно опускает руки, сжимая пальцами одеяло. Шура слегка наклоняется вперёд, упираясь локтем в колено. Сонно моргает. Ей уже пора на работу, а она тут ищет, чем ему можно скрыть синяк, словно мазь сотрёт его с лица. Сама-то в водолазке. Даже страшно подумать, что под ней. Шура устало прячет глаза в полу. Может правда стоило лишний раз не выделываться и просто приложить… Хотя, словно бы помогло. — О!!! — Кузя хватается за стул, на котором он сидит, и наклоняется вперёд. — Как так? Ты, мам, всегда синяки прячешь, почему Шуре не надо? Взгляд мамы становится мутным и тяжёлым. Поджимает губы. Кузя приподнимает плечи, а глазами бегает от Шуры до мамы, а потом виновато опускает голову. — Он мужчина, — подытоживает мама, говоря тихо и апатично. — никто не подумает что синяки для мужчины что-то ненормальное. — Э? Почему? — А ещё я ребёнок, — хмыкает Шура. — так что подумают. Мама дёргается. Шура напрягается, встречаясь с ее обеспокоенным взглядом. Да, лет семь назад, когда Кузи не было, Шура один разок натравил на родителей опеку. Ну, все равно же откупятся, что за обеспокоенный взгляд? — Что достиг возраста почемучки? — Шура быстро перетягивает внимание Кузи на себя. — Я думал он появляется у более младших детиииишек. Он хватает Кузю за щеки, сжимает их, а сам натянуто смеётся, прикрыв глаза — идиллия. А перед глазами разбросанные по снегу перья. Кровь. Кузя похож на ту птичку. Слабое и беспомощное существо. А ещё глупое. От воспоминания о крови становится капельку легче. Сейчас надо собраться и поговорить с Марией. — Я не ребёнок!!! — Ох? Да? — он ухмыляется, а мама вздыхает. Шура улыбаясь, перехватывает голову Кузи подмышку и растирает макушку, пока тот брыкается. Мама кажется даже молодеет лет на десять. И снова она ангел воплоти. Светлые волосы, карие глаза… Шура наблюдает за ней с замиранием сердца. Как она поднимается, отряхивается, поправляет что-то… — Эх, почему я не пооооохож на тебя, мам, — недовольно бурчит он. — Ты похож, просто не видишь, — она слегка касается кончиками пальцем овала лица Шуры. — Ага, — он закатывает глаза, наклоняя голову, чтобы положить голову на ладонь матери. Мгновение длится всего пару секунд, но он ощущает себя абсолютно счастливым. Но приходится подняться. — Пока, мам, — тихо под нос бурчит Шура, уходя. Кузя хвостиком выбегает за ним из комнаты. Выход из квартиры сопровождается тяжёлым вздохом и… — Снова ведешь себя, как крутой!! — бубнит Кузя. — А перед мамой выделываешься!! Типа миленький. — Ой-ой-ой, ревнуешь, малыш? — хмыкает он. — Нет!!! — он сжимает кулочки и поднимает обиженный взгляд. — но почему для женщин синяки не нормально, а для тебя нормально?? Я при маме не спросил ещё раз!!! Похвали меня!!! Это было тяжело!!! — Ну и умница же!! — Шура заливается смехом, парадируя его интонацию. — Всё просто – репутация у меня такая. Драчуна-хулигана. Никто и не подумает, что это отец. Кузя задумчиво пинает камушек около подъезда. — Глупо, — подытоживает Кузя. — Мммм? — Глупо!!! Если драться в принципе не нормально, то какая разница, кто тебя бьёт? — Дорос до возраста почемучки, — вздыхает Шура, откидывая голову, смотря на небо ровного серого цвета. — А я еб… — он перебивает себя же. — а я что, знаю? — Ну, Шура!! — Кузя морщит носик, похож на маму. — Не понимаю. — Вот и не думай, так большинство делают. Кузя лишь капризно мычит. А Шура то, что может? Он сжимает зубы, кривя на своём лице всё, что только можно скривить. Покурить хочется… И желательно не просто сигарет. Наконец-то они оказываются в теплом гардеробе, где пихаются родители за право перешнуровать своему ребенку шнурочки. Шура же играет роль похожей мамочки, спасает его только то, что Кузе покупают всю обувь на липучках. Шура ответственно складывает обувь в мешок, и с маленьким пуховичком, из рукава которого торчит шарф с шапкой, вешает на свободный крючок. Свои вещи тоже закидывает по пути в самый дальний угол, потому что гардеробщица постоянно ругается, что от его вещей санниной пахнет. Кузя у себя в первом классе на первом этаже, а вот Шура уже после звонка спокойно поднимается в класс истории. Его обгоняет, переступая через ступеньки Константин. Светлая макушка, дорогой костюм, укладка гелем и зеленые глаза, которые чаще всего смотрят сверху вниз и с огромной долей презрения. По крайней мере, Шура слышал, что считают именно так, мол, сын бизнесмена вот и кидает такие взгляды. И вот получая этот взгляд, Шура широко улыбается ему в ответ. — От того, что ты зайдешь в 9:05, а не в 9:00 ничего не изменится, — неожиданно для себя заговаривает Шура, глазами цепляясь о бутылку воды в боковом кармане. Жвачку прилепили. Уроды. — Ты может и привык быть безответственным, но не я, — удивительно, но он отвечает, забегая в класс все-таки чуть первее Шуры. Жаль, про жвачку сказать не успел. Ну, и плевать. Его проблемы. Перед тем, как зайти в класс, улыбка Шуры становится чуть более хищной и наглой. Даже из вежливости за свое опоздание закрывает за собой дверь. — Здравствуйте, Максим Викторович, — он чуть ли не поклон отвешивает под смешки. — прошу простить за столь привольное опоздание. — Юрий, — учитель по буквам произносит это имя, в притык смотря на Шуру, который кривится, словно от боли. — не опять, а снова. Клади дневник на стол. — Эй! Костя, вот, тоже опоздал! — он аж по-детски указывает пальцем на Константина, тот так вздыхает, словно ему в лицо плюнули. — Я тебе напишу про систематические опоздания, — Максим Викторович стоит с протянутой рукой. — Дневник. Шура цокает и закатывает глаза, отдавая незаполненный дневник. Пустые страницы без расписания, без росписи родителей. И встает за спиной историка. Максим Викторович тяжело вздыхает от такого зрелища. — И не зовите меня Юрием, — ворчит Шура. Максим Викторович изгибает бровь, пролистывает дневник. Пишет размашистым подчерком «Постоянно опаздывает». — Твое имя по журналу – Юрий. А значит буду звать Юрием, — он проводит взглядом класс. — Садись уже на место, двоечник, — он сценично отдает дневник. А Шура уже зацепился взглядом за Марию. Он, не отрывая взгляда от нее, проходит и садится за ее спиной. Волосы собраны в высокий хвост. Белая рубашка сидит идеально, даже талию подчеркивает, а на спинке стула пиджак. Вообще-то, она на серую мышь смахивает. Разве что очень красивую. Бедный копчик после падения все еще побаливает, но это заставляет думать. Поговорить с ней? Ради чего? Но закрыть глаза? Серьёзно он настолько слаб? Нет, закрывать глаза он не будет. Перед глазами снова всплывает сцена, как Мария показывает два перемазанных кровью средних пальца. Серьезно, этот ангел божий резал животных? Тёма, сидящий рядом с ней, чуть-чуть откидывается назад и кидает явно злой взгляд на Шуру. Ну, началось… Шура тратит секунду глянуть, как там Максим Викторович. Тот отворачивается – и Шура, не дожидаясь, первый показывает средний палец. В ответ получает то же самое. Удивительно, они друг друга с самого малолетства знают, а теперь разве что глотки перегрызть не готовы. Ну, точнее Тёма перегрызть готов. Тем более, когда с Марией спелся… Шура резко напрягается, всем телом, игнорируя даже боль в пояснице. А Тёма-то знает, что Мария живодерка? Невозможно… Он постукивает пальцем по парте. А если знает? Шура всего-то дрался с кем попало, а теперь Тёма ухаживает за живодеркой? Несправедливо. Он буквально подскакивает со звонком, чтобы перехватить Марию в коридоре. Делает это не нежно, выхватывая за плечо из потока выходящих и оттаскивая за собой, в уголок около актового зала. — Эй! — шипит Мария, под любопытными взглядами. — Пусти! Тёма тяжело вздыхает и следует за ними расслабленным шагом и с руками в карманах. Да, свою-то сумасшедшую принцессу оставить в никакую. Влад, второй после Шуры в рейтинге конченных одноклассников, складывает руки у рта и набирает в рот побольше воздуха. — Любовный треугольник можно решить поебавшись втроем! — он мгновенно получает подзатыльник от учителя. — И вы там трое! Драки не устраиваем! — кричит вслед Максим Викторович. — А ты! Влад, быстро к завучам… матерится он… Коридорчик перед актовым залом удобно прикрывает их от любопытных взглядов. Шура грубо пихает Марию в стену. За что мгновенно получает жесткий удар в плечи от Тёмы. Шура все равно не отпускает Марию, крепко удерживая ее, пока та, невинными и грустными глазками смотрит, то на одного, то на другого. Лишь бы синяк остался хотя бы на ней. А то тварь такая… — Тёма, да ты хоть дебила из себя не строй! — ругается Шура, тыкая пальцем ему в грудь. — Думаешь я просто так на нее налетел? — Не просто так, — спокойно и надменно отвечает Тёма, расстегивая пару пуговиц строго застегнутой рубашки. Здесь и правда жарко.— Ты просто пытаешься привлечь внимание, чтобы что? Помириться? — он касается тыльной стороной указательного и среднего своей скулы. — Но все еще дерешься. Отлично, самое логичное, что ты можешь сделать – это поиздеваться над Марией и ее чувствами. Опять Тёма со своей шарманкой, словно Шура каждый четверг на коленях приползает с просьбой помириться. Не то, чтобы он совсем не хотел… Но не когда этот козел делает все, чтобы облыбызать какую-то дуру. — Че? — тут уже Шура растерянно оглядывает обоих. — Чувствами? Какими? Чувствами от разрезания уличных птиц? Да, тут кто над кем издевается еще… Тёма вздыхает, мучительно мыча и растирая переносицу. — Серьёзно? Это все, что ты придумал? Хотя твою фантазию можно похвалить… Шура резко дергает Марию за плечо, и кивает на Тёму. — Че ты ему наговорила, дура крашенная? — Юра! — слегка наигранно высоким голосом вскрикивает она, тут же давя самодовольную улыбку. Она получает очередной толчок в стену. Прям отлетает от руки Шуры, который все силы приложил к этому удару. Но она явно ни о чем не жалеет. А вот Шуру хватают за воротник. — Ух, ты! — он растягивается в счастливой улыбке. — Это что, ты признал насилие методом решения проблем? Тёма молча смотрит сверху вниз на Шуру. Какая-то более легкая версия взгляда Константина. Забавно, а они чуть-чуть похожи. Разве что Тёма не такой красивый, и на его лице слишком видна неуверенность в себе. Ссыкло ебливое. — Тебе уже плевать на кого руку поднимать? Даже на девушку? — холодно чеканит Тёма. И сердце зажимается. Шура застывает с глупой улыбкой. Нет, нет, нет. Тёма явно случайно задел эту тему. Не может он знать. Не сравнивает же с отцом, значит – не знает… Ярость всё равно уже вспыхивает. Шура жёстко толкает Тёму в грудь. Удар получается достаточно сильным, чтобы хотя бы воздух из лёгких выбить. Толкает ещё. Один раз. Второй. Третий. А гнев внутри вообще не стихает. Они с детсада вместе, да, поругались, но неужто реально всё, что было, это шутка? Шура вцепляется в воротник, как обычно, он не получает никакого сопротивления. Тёма с пафосным лицом, чуть-чуть перекошенным болью, безвольно наклоняется вслед за руками, держащими воротник. Как благородно, епта. — Ублюдок, блять, — шипит сквозь сжатую челюсть Шура, снова грубо пихая его в грудь. — Я вообще с тобой говорить не собирался. Я тебе говорю, эта шмара резала птицу. Хочешь верь, не хочешь не верь, — а после повторяет по слогам. — Я вообще с тобой говорить об этом не собирался, — Шуру бесит, что он даже сформулировать нормально не может. А ответ один – взгляд. Удивительно. Такой холодный взгляд все еще задевает. Отцу нужно врезать, чтобы осадить Шуру, а тут… просто разочароваться? Глупость. — Ты мерзкий, Шур. В груди оседает ощущение грязи. Это несправедливо. Абсолютно. Так нельзя поступать. Шура замахивается, напрягая каждую мышцу в руке. Плечо, бицепс загораются от дичайшего напряжения, но дрожь ломает все, что могло бы напугать. Он сжимает кулак. Собраться. Надо собраться. Хочется ударить. Повалить, и бить, пока тот кровью харкать не начнет. Чтобы зубы по полу валялись. Но то ли старая любовь к другу его удерживает, то ли Мария, которая быстро встает между ними. — Прости, Шур, — она очень виновато смотрит снизу вверх, своими серыми глазами. — я, наверное… Все было бы проще, если бы я переспала с тобой? Шура медленно опускает взгляд на нее. Не двигается, просто внимательно смотрит. Потом на Тёму. И полностью расслабляет руку, которой замахивался. Он поджимает губы, наклонив голову. Ощущение, что Шура вот-вот и заплачет. Но его разочарование ни на кого не повлияет. — Серьезно ты поверил этому? — уже даже не злит. — Это просто тупо. — Я уже давно понял, что ничего не знаю о тебе, — едко кидает Тёма. И тут раздается звонок. Шура оглядывает их обоих и распихивает их. — Сгиньте оба с глаз, — кидает он, быстро идя в класс математики. Тёма больше никогда не встанет на сторону Шуры. И видимо, он всегда будет видеть в нем лишь этап жизни, который вызывает колкое отвращение. Придурок. А Мария… с ней он поговорит, когда будет шанс остаться наедине. Он входит в кабинет вместе с другими своими одноклассниками, оглядывает класс. Константин. Первый ряд. Сидит у окна на второй парте с ровной осанкой словно… Вот-вот и начнет выстукивать, как на пианино, мелодию по дереву. Но самое главное – он один. Шура предпочитает дальше не думать. Кидает рюкзак к свободному месту и падает на стул, мирясь с болью. Наваливается на Константина, используя его, как подушку. Интересно, сколько времени понадобиться, чтобы вывести его из себя? — Эй! — Константин возмущенно оглядывает его, а Шура строит такое выражение лица, будто ему мошкара в глаза летит. Больно спине все-таки. — Эй! — он поворачивается к нему и показывает язык, копируя недовольную моську. Резко он перегибается через Константина, ложась на его колени. Кажется, его ударяют по спине. Вообще, положение очень удобное. Шура бы не отказался так полежать, но наконец-то нащупывает бутылку воды и… — Шура!!! — в голосе уже слышны какие-то эмоции, хоть и истерические. Шура отлепляет жвачку. — Лох ты, — выпрямляется он, держа пожёванный комок меж пальцев. — или ты кайф ловишь, что к тебе как к дерьму относятся? Новое чувство в твоей золотой жизни? — Шура! — зелёные глаза Константина бегают от жвачки в чужих руках до его лица и обратно, после чего он явно пристыженно поджимает губы.— никто твоей помощи не просил. Да и вообще… списать я тебе не дам. — Угу, — апатично кидает Шура, не слушая и разворачиваясь к соседям сзади, и хватает Влада за ворот. Резко тянет того вперёд. Влад закашливается от удара поджелудочной о край парты. Кривится, словно его сейчас вырвет. А Шура, чуть более довольный, чем секунду назад, приклеивает жвачку ему на лоб. — В следующий раз, в рот запихну после того, как ботинком раздавлю, — шипит он. — Ты ахуел? — он откидывает жвачку в другой конец класса, с грохотом от старого стула поднимается, упираясь двумя руками в парту и нависая над ним. Но сейчас Шура – это абсолютная агрессия. Он знает, что выглядит в точности, как отец перед тем, как придушить маму. И это хорошо. Ведь Влад наткнувшись на взгляд исподлобья, застывает. На зверенка испуганного похож. — Ты меня понял, Влад? — сука, и голос в точности такой, как у отца. Мерзко, мерзко, мерзко… — Иди ты, — тот все-таки запуганно садится. В класс заходит учитель, а Шура делает вид, словно не угрожал однокласснику только что. Улыбается Константину. — Ну, че, хоть спасибо скажешь? — улыбается он придурошно. — Тебя никто не просил, — шепчет Константин, а плечи его наконец расслабляются, а взгляд перестает испуганно метаться. Шура пожимает плечами, беззвучно говоря: «Твоя правда.»