Тот самый, с дядей Минхо и его соседом, вместе с которым они живут уже десять лет

Тот, что со столом для взрослых

                     Уже глубокая осень, и Минхо официально признан взрослым; с великим торжеством он пересаживается за взрослый стол, где разрешалось сидеть только взрослым. И он сидит там, дразня Чонина, старшего брата Чонина и еще нескольких их кузенов, показывая язык — наконец-то его очередь.               Наверное, это не было бы таким предательством, если бы не тот факт, что друг Минхо тоже удостоился чести сидеть за взрослым столом вместе со всеми, хотя ему всего семнадцать. Всем остальным в этой семье никогда не разрешали этого делать до того, как им исполнится девятнадцать. Это несправедливо, и Чонин не скрывает этого, на что Минхо говорит ему, что он просто завидует, на что Чонин немедленно отвечает «а вот и нет», и Минхо снова показывает ему язык.               «Взрослый», — фыркает Чонин. Как же. Минхо самый ребячливый из них всех — поверьте ему, Чонину десять, — так что он знает, как ведут себя дети. А дядя Минхо еще и вредный, и раздражающий. (Вообще-то, Чонин любит его больше всех своих кузенов, именно поэтому ему так обидно осознавать, что пройдет целых девять лет, прежде чем он сам выйдет из-за детского стола). Он весь вечер бросает на Минхо злые взгляды, а Минхо в ответ высовывает язык или тихо посмеивается себе под нос.               Хаос их семей, состоящий из теть, дядь, кузенов, младенцев и прочих, собрался, чтобы отпраздновать день рождения отца Минхо, который приходился Чонину настоящим дядей, хотя Чонин иногда думал о Минхо как о своем дяде тоже. Они всегда трепетно относились к праздникам и всем торжествам, и сколько Чонин себя помнит, так было всегда. Дома, переполненные родственниками, дети играют и ссорятся — взрослые красные от смеха и счастливые.               Чей дом становился местом сбора, конечно, менялось: иногда это были их бабушка с дедушкой, иногда дом Чонина, а в этот раз — Минхо. Это очень здорово, и Чонин уверен, что через десять лет он оценит по достоинству, насколько важна семья и насколько удивительно то, что они все ладят друг с другом. Что дети сидят за столом, играют с едой, общаются на темы игр и игрушек и хвастаются, у кого оценки лучше, а среди взрослых разносился смех, хотя Чонину, если честно, не особо важно, о чем они там говорят. Просто так было всегда.               Честно говоря, к тому времени, как ужин заканчивается, Чонин уже забыл, что злится на Минхо. Ну, почти.               — Хён, — Чонин запрыгивает на диван. А потом показывает ему язык прямо в лицо. Брызги слюны разлетаются во все стороны. Минхо брезгливо морщится и, кладет ладонь на лицо Чонина, отталкивая его.               — Тебе что, восемь?               Это вызывает у Чонина детскую ярость. Как он… как он мог такое сказать?               — А тебе что, тридцать? — бормочет Чонин. — Аджосси, сколько тебе вообще лет?               Похоже, Минхо сейчас скажет что-то такое, от чего все настоящие взрослые в доме одновременно обернутся к нему и отчитают за сквернословие в присутствии детей. Чонин смеется, довольный тем, что выиграл хоть одно сражение в этой войне.               Затем он смотрит на друга Минхо, чье имя как-то затерялось в суматохе, когда приехали Чонин, его братья и родители. Чонин помнит, что тот улыбнулся и вежливо поклонился, что Минхо что-то сказал его родителям и что все обменялись приветствиями. Чонин серьезно ломает голову, пытаясь вспомнить его имя. Но он точно помнит, что Минхо злобно смеялся по поводу того, что его тоже пригласили за взрослый стол.               — Йен-а, — бормочет Минхо, а затем неловко смеется. — Хватит пялиться, Джисон — гость.               Джисон. Точно!               Чонин даже не понимает, почему он здесь, и с детской непосредственностью спрашивает.               — А ты почему здесь?               Челюсть Минхо слегка отвисает, и он в смущении запрокидывает голову. Что? Чонину просто любопытно, он никогда раньше его не видел и даже не припоминает, чтобы Минхо упоминал его. Не то чтобы он следил за друзьями Минхо. Но все же.               — Йен-а!               — Ты раньше не встречался с дядей? — спрашивает Чонин и указывает на отца Минхо через всю комнату.               — Нет, — Джисон качает головой и тоже пытается рассмеяться. Минхо все еще выглядит невероятно смущенным. — Эм, хён просто пригласил меня на праздник. Он всегда так много рассказывал о ваших семейных торжествах и встречах. Приятно быть здесь, приятно познакомиться с его семьей, — он улыбается Минхо, и Минхо улыбается в ответ. В этом что-то есть, но Чонин не может понять, что именно. Еще одна вещь, которую он поймет лет через десять.               Чонин кивает. Снова смотрит на Джисона. На нем узкие черные джинсы и клетчатая рубашка, застегнутая наполовину, а под ней — футболка с принтом. Волосы выпрямлены, светло-каштанового цвета, зачесаны набок. Он одевается почти как Минхо. Тот тоже любит клетчатые рубашки и большие футболки. Единственное, что сделало бы их еще более похожими на близнецов, — это если бы на нем была еще и университетская куртка, как у Минхо. Господи, тот уродливый бирюзовый бомбер, который Минхо носил каждый божий день. Может, он до сих пор его носит — вполне возможно, что просто не стал надевать его на праздник.               Он уже собирается спросить об этом, но тут приходит его мама и прерывает их. Она начинает задавать Джисону всевозможные вопросы, и Минхо снова выглядит смущенным. Это так странно — Чонин знает Минхо как самого крутого парня на свете, но почти весь вечер он выглядит нервным и неловким каждый раз, когда кто-то подходит спросить о Джисоне или у Минхо о Джисоне. Джисон ничуть не лучше. Они словно пытаются произвести впечатление на всех. Чонин совершенно этого не понимает. Минхо, в общем-то, всеобщий любимчик. Он почти уверен, что его собственная мама любит Минхо больше, чем его.               Джисон почти закончил школу, он занимается музыкой и хочет продолжить заниматься этим или чем-то подобным в университете. Чонин перестает слушать и идет дразнить своих братьев и сестер, а заодно, может быть, подлизаться к бабушке с дедушкой.               Праздник продолжается, и к тому времени, как наступает ночь, половина семьи уже начинает разъезжаться, а остальных размещают на всех доступных кроватях и диванах. Чонин и иногда его старший брат привыкли, что их кладут в комнате Минхо, но в этот раз мама Минхо предлагает, чтобы Минхо и Джисон остались в ней вдвоем.               И снова! Чонин чувствует укол предательства. Минхо бросил его на растерзание волкам. Он ненавидит его и отомстит ему за это.               Чонин уходит в гостевую спальню. Он смотрит, как его родители ложатся в кровать с его младшим братом, сам он устраивается на матрасе на полу, сражаясь за одеяло со своим старшим братом.               Предательство.               Должно быть, проходит около часа, когда терпение Чонина лопается. Он в ярости вскакивает с кровати и хватает свою Nintendo из маленькой дорожной сумки. Он топает в коридор, направляясь прямо к комнате Минхо. Он распахивает дверь и видит, как гора тел в кровати Минхо вздрагивает от шума. Минхо включает свет на прикроватной тумбочке, недоуменно смотря на Чонина. Джисон выпрямляется, поправляя ворот футболки.               — Что ты делаешь? — спрашивает он у Чонина.               — Уф, хён, папа так громко храпит, что у меня голова вибрирует, — объясняет Чонин. Он забирается в кровать Минхо. Они, наверное, уже сотню раз спали в одной постели. Минхо всегда говорит, что Чонин — его любимый кузен. — Я думал, Джисон-хён будет спать на матрасе.               — Мы все свободные матрасы отдали вам, — Минхо тыкает его в лоб. У него не хватает духу возразить, когда Чонин ложится между ним и Джисоном. — Я не против спать с Джисони в одной кровати.               Задумавшись, Чонин качает головой, а потом включает игру.               — Я тоже не против, — будь проклят этот Минхо, если он снова его предаст. Теперь он будет спать здесь. Он так решил.               Смеясь, Минхо закатывает глаза и снова ложится. Джисон заглядывает, во что играет Чонин.               — Я тоже в это играл.               — До какого уровня ты дошел?               — Не помню, до 15? — Джисон задумчиво мычит.               Улыбаясь, Чонин довольно выпячивает грудь.               — А я на 20 уровне.               Смеясь, Джисон говорит, что Чонин намного круче, чем он когда-либо был. Они не спят почти час, наверное, — Минхо и Джисон смотрят, как он играет, и им весело.               Утром Чонин просыпается от того, что его мама фотографирует их спящими — он никогда этого не переживет — она распечатает эту фотографию и поставит на каминную полку дома или положит в фотоальбом. Джисон говорит, что фото милое, и замечает, как похожи Чонин и Минхо, когда спят. Одинаковые стрижки и все такое — хихикает он.              

Тот, что с кольцом обещаний

                     Минхо предупреждали. Чонину четырнадцать, он в ужасном настроении и не улыбался уже, наверное, две недели. Он проблемный подросток, ему нужно развлечься, и побыть с кем-то, кроме родителей и, очевидно, братьев и сестер. Поэтому Минхо забирает его на несколько часов в город, чтобы, возможно, Чонин вернулся домой немного счастливее. Минхо разговаривает с мамой Чонина по телефону, и она говорит ему, когда поезд Чонина прибудет на станцию, во сколько она хочет, чтобы он вернулся домой, и что Минхо нужно следить, чтобы он не вляпался в неприятности. Минхо не знает, чего она от него ожидает, ведь он, без сомнения, самый ответственный из всех кузенов.               Это не первый раз, когда Чонин приезжает в гости на день, но обычно его сопровождает хотя бы один из родителей или, по крайней мере, его старший брат — более ответственный, чем Чонин, но не настолько, чтобы отпускать их в Сеул одних. А вдруг...               — Слава богу, дядя здесь, чтобы меня встретить, а то меня бы похитили, — вздыхает Чонин, выходя из поезда. Сумка через плечо, руки засунуты в карманы огромной, нелепой толстовки.               — Прекрати, — Минхо хлопает его по плечу и подталкивает к выходу. — Чем хочешь заняться сегодня?               Чонин пожимает плечами, поправляет очки и начинает рыться в сумке в поисках жвачки. Боже, Минхо отказывается верить, что сам был таким в четырнадцать.               — Как жизнь?               — Скучно, — бормочет Чонин, так безучастно, что Минхо удивляется: как он вообще согласился приехать сегодня, а то и вовсе понимает, где он находится.               — Как поездка?               — Скучно.               Минхо легонько постукивает его по виску.               — Алло, этот робот правильно запрограммирован? А то он говорит только одно слово. Чонин закатывает глаза и ускоряется, замечая чёрную машину Минхо, припаркованную у вокзала. Он дёргает за ручку и на секунду напускает на себя совершенно жалобный вид, чтобы Минхо открыл ему дверь.               — Мы захватим Джисона из дома, а потом решим, хотим ли мы поесть или, может, займемся чем-то еще? Если, конечно, у тебя нет других идей.               — Вы с хёном до сих пор живете вместе?               Минхо смотрит на него, приподняв брови. Они виделись два месяца назад, и с тех пор ничего не изменилось.               — Тебе кто-то говорил что-то другое?               — Нет, — Чонин снова пожимает плечами. А потом отворачивается к окну, и разговор заканчивается. Боже правый. Если Минхо был таким, то он сегодня же позвонит своим родителям и извинится за те ужасные годы.               Минхо чувствует пусть небольшую, но ответственность за Чонина — не просто как вежливый родственник, который бесцельно водит его по городу пару часов. Минхо чувствует определенную ответственность за всех своих младших кузенов; у него самого нет братьев и сестер, так что он ничего не может с собой поделать. Он старше, он должен быть тем, на кого Чонин сможет равняться, тем, с кем весело и кто станет отдушиной, когда тебе четырнадцать и ты так несчастен, что тебе нужно сбежать от всего остального.               Судя по тому, что Чонин за пару месяцев превратился в угрюмого, потерянного подростка, явно что-то случилось. Минхо знает: если полезет с расспросами, Чонин только отдалится, но если не спросит, Чонин почувствует себя невидимкой. И он не уверен, что Джисон в этой ситуации окажется полезным — как бы сильно Чонин его ни любил.               — Хочешь, чтобы Джисон поехал с нами? Он поймет, если нет.               — Как будто у меня есть выбор, он расстроится, если я скажу нет, — Чонин говорит это так, будто никогда не слышал от Минхо ничего глупее.               Минхо фыркает:               — Не расстроится. Не волнуйся, у него полно работы и все-такое.               — Я хочу, чтобы он поехал с нами, — отрезает Чонин. — Я лучше побуду с ним, чем с тобой, дядя.               Ну вот, появился хоть слабый проблеск юмора. Чонин не пропал безвозвратно!               — Прости?               — По крайней мере, он еще молодой, — говорит Чонин. И добавляет, — И крутой.               На красном сигнале светофора Минхо хватается за сердце и стонет. Ох как же больно. Он не может поверить, что Чонин назвал Минхо некрутым? Раньше Чонин так восхищался Минхо, что буквально никого вокруг не замечал.               Остаток поездки проходит в тишине. Чонин все еще выглядит немного уставшим, и он сидит, ссутулившись на сиденье. Но он кивает в такт музыке, а когда Джисон звонит узнать, далеко ли они, он улыбается, услышав жизнерадостное «Привет!» А когда они наконец заходят в маленькую квартиру, которую делят Минхо и Джисон, он даже принимает робкое объятие, которым Джисон его встречает.               Минхо рад, что Чонин так сильно любит Джисона. Они видятся, по сути, только когда наступает чей-то день рождения или какой-то большой праздник, который Джисон отмечает вместе с ними, — но теперь Джисон действительно прочно вписался в их семью. Настолько, что Чонин — его любимый, маленький, несчастный кузен — обнимает Джисона, а не Минхо.               — Чем сегодня займемся? — спрашивает Джисон.               Чонин пожимает плечами.               — Ему все скучно, — хмыкает Минхо. Он смотрит на Джисона с широкой улыбкой, спрашивая глазами, хорошо ли у того прошел день, ведь они не виделись с самого утра — целых шесть часов, на шесть часов больше, чем нужно.               Чонин фыркает:               — Я есть хочу, — говорит он, скрещивая руки на груди.               — Барбекю? — Джисон переводит взгляд с одного на другого. — В том месте, куда мы ходили в прошлый раз, когда ты приезжал со своими родителями?               — Да, — кивает Чонин.               Это самое воодушевленное состояние, в котором Чонин был за весь день, и это впечатляет, учитывая, что с тех пор, как Минхо его встретил, он улыбнулся всего пару раз. Так или иначе, они направляются в сторону ресторана. Чонин, вероятно, слишком стесняется, чтобы идти рядом с ними, и шагает в трех метрах впереди — ни разу не оборачиваясь, чтобы проверить, идут ли они за ним, — он просто знает. Минхо берет Джисона за руку, и они показывают друг другу на кафе и магазины, в которых еще не были, хотя живут в этом районе уже больше года.               Внезапно Чонин показывает на ресторан, и Минхо кивает, словно подтверждая, что это то самое место. Они заходят внутрь и находят уютный столик как раз для троих. Один только запах еды, должно быть, поднимает Чонину настроение, и он начинает рассказывать о школе и экзаменах — и хотя он в основном жалуется, ему, наверное, становится легче, когда он об этом говорит. Он расспрашивает Минхо о его делах, а Джисона — о его, хотя Минхо подозревает, что Чонин скорее просто проявляет вежливость.               — Фу, дядя, это слишком соленое, — вдруг морщится Чонин. Минхо берет кусочек мяса, который только что пожарил. Пробует и тихо мычит, соглашаясь.               — Джисони?               — А мне нравится, — бормочет Джисон, добавляя жареные овощи к мясу.               — Мне тоже, — кивает Минхо.               — Ты солил это? — Джисон указывает палочками на несколько кусочков, которые Минхо только что отложил.               Минхо качает головой. Он смотрит, как Джисон говорит Чонину, чтобы тот ел лучше это.               Все довольно мило, Чонин расслабляется и говорит Минхо, что ему, кажется, скоро поставят брекеты. Стоматолог упомянул об этом во время последнего визита. Минхо смеется и говорит, что с ними он будет выглядеть как младенец.               — Ты когда-нибудь целовал кого-то с брекетами, хён? — смотрит на него Чонин. Минхо начинает слегка потеть — он надеется, что это не приведет к разговору про пестики и тычинки.               — Кажется, нет, во всяком случае, я такого не припоминаю, — спокойно отвечает Минхо.               — А когда у тебя был первый поцелуй, хён?               Минхо снова морщится.               — В пятнадцать, наверное? — затем он смотрит, как Чонин поворачивается к Джисону.               — А у тебя?               — В семнадцать, — шепчет Джисон, пожалуй, слегка смущенный. Но Минхо просто улыбается ему.               — Чонбин сказал, что если я поцелую кого-то с брекетами, то его губы застрянут у меня в зубах, — мрачно бормочет Чонин.               Ах, теперь Минхо понял.               — И зачем ты вообще его слушаешь? Он же сказал, что тебя нашли под мостом, — смеется Минхо, и Джисон тоже. Они продолжают есть, пока Чонин ковыряется в своей еде. Затем он драматично вздыхает.               — Значит, кто-то тебе нравится, Йен-а? — с улыбкой спрашивает Минхо.               Чонин кивает.               И вот тут-то Минхо и вступает в игру — мудрый, старший, он даст совет, который поразит Чонина.               — Ну, тебе просто нужно быть уверенным в себе, обаятельным, нужно просто сказать ей...               — Я уже сказал, — шепчет он. — Она отвергла меня, супер-абсолютно-мега отвергла меня.               Ах.               — Что ж, такое иногда случается. Ты оправишься, встретишь кого-то еще лучше, — снова пробует Минхо.               — Да ладно, хён, ты ведь сам никогда не сталкивался с отказом, — Чонин набивает рот едой. Это правда, думает Минхо. Ему не отказывали, так что он молчит, пытаясь сообразить, что сказать. Чонин поворачивается к Джисону, словно тот может понять его страдания.               — Мне жаль, Чонин-а, единственный парень, которому я когда-либо признавался, э-э, ответил мне взаимностью, — Джисон мягко улыбается ему, затем они с Минхо снова переглядываются. Вот же черт, посмотрите на них — они влюблены, а Чонин так убит горем, что сейчас перекрасит волосы и будет писать проклятия в блокноте. Минхо постарается не тыкать Чонина в это лицом — это было бы просто жестоко. — Но хён прав. Ты, наверное, встретишь кого-то еще лучше, тебе просто нужно немного повзрослеть.               — Как же. Я больше никогда не влюблюсь.               Чонин загнал их в эту тему, Джисон не знает, что сказать, и Минхо тоже. Любовь — штука сложная и запутанная, по большей части. Даже для Минхо и Джисона, которые, наверное, сказали бы, что никогда по-настоящему не любили никого, кроме друг друга. Это не их вина, что они сорвали джекпот в столь юном возрасте. (Им, наверное, не стоит этого говорить убитому горем Чонину.)               — Ладно, сейчас мы поедим, — говорит Минхо. — А потом пойдем в караоке, и мы сможем вместе попеть песни о любви.               Чонина передергивает и, извиняясь, он уходит в туалет.               Минхо и Джисон обсуждают, что еще можно сделать, чтобы поднять Чонину настроение, но в итоге соглашаются, что, наверное, нужно просто дать ему время пережить это. Через год он снова будет счастливым и жизнерадостным. А караоке, скорее всего, не сделает хуже.               Они находят заведение, работающее круглосуточно: в коридорах темно, но комнаты залиты ярким неоновым светом. Они платят за два часа, и Чонин соглашается петь только спустя почти сорок пять минут. А потом они поют уже все вместе. Минхо и Джисон, конечно, поют любовные песни, разыгрывают сцены из романтических фильмов и доводят Чонина до смеха, в котором смешаны и веселье, и легкое отвращение и стыд за них.               День определенно удался: Чонин снова улыбается, когда они провожают его до платформы, он говорит, что надеется еще как-нибудь приехать к ним. Минхо дает ему очередной совет, который вряд ли поможет, когда тебе четырнадцать, ты несчастен и у тебя разбито сердце. Впрочем, Минхо тоже когда-то был четырнадцатилетним, пусть и довольно давно, о чем ему напоминает Чонин.               Позже вечером Джисон смотрит на него и качает головой.               — Это прозвучит глупо, — смеется он, словно сам в это не верит. — Чонин ведь знает, да?               Минхо поворачивается в кровати и странно смотрит на Джисона.               — Что ты имеешь в виду?               — Он знает, что мы встречаемся?               — Ну, да? — Минхо фыркает, не веря своим ушам. — Мы уже четыре года встречаемся, — повторяет он с невозмутимым выражением лица, словно то, что говорит Джисон, абсурдно. Словно Джисон сам абсурден, раз задает такой вопрос.               — Да, но когда ты вышел за напитками в караоке, он просто... он сказал кое-что странное, — хихикает Джисон. — Он увидел мое кольцо и был так шокирован, будто не мог в это поверить.               — Я никому об этом не рассказывал, — шепчет Минхо, но Джисон знает это. Они рассказали только своим родителям — тихо, осторожно. Не то чтобы это нужно было объявлять всему миру; это просто кольца-обещания, с выгравированными внутри инициалами, чтобы быть ближе друг к другу во время службы в армии, когда бы она ни наступила. Рано или поздно — точно, но до этого нужно кое-что уладить. И даже если они не так уж много об этом говорили, все знают.               — Нет, я знаю, но он спросил когда, и где, и зачем, и все такое, и я просто сказал...               — О, я носил его в прошлый раз, когда мы виделись, ты тогда не заметил? — Джисон рассмеялся, а Чонин покачал головой. — Это просто обещание, что мы вместе, навсегда или как-то так, — а затем он объяснил, что они выбирали их вместе. Что это и не было чем-то особенным, и в то же время было всем.               — И он такой: «А что сказал Минхо-хён? А что Минхо-хён думает? А что вы будете делать с квартирой?»               Минхо закрывает глаза.               — Ну и что? — хотя он согласен, что это немного странно, он уверен, что Чонин просто так переволновался, что выразился не совсем понятно.               — Угх, хён, — Джисон шлепает его поверх одеяла. — Я не могу это объяснить. Он просто выглядел слегка озадаченным. Словно не понимал, от кого оно, или даже не осознавал, что у тебя тоже есть такое. Я имею в виду, он же видел, что ты носишь свое кольцо, да? Он знает, что ты подарил его мне, да?               — Да, я ношу его каждый день, — кивает Минхо. — Уверен, он просто неудачно выразился. Конечно, он знает. Все знают.               Они смеются над этим, конечно, Чонин должен знать. Минхо рассказывал своим родителям и тетям, Джисон уже много лет является частью их семьи. Конечно, он знает.              

Тот, что с часами

                     — Мы же не последние придем, правда? — бормочет Джисон, отправляя последнее сообщение маме, прежде чем выйти из машины, и тут же забывает об этом. Рождество такое выматывающее, завтра утром он будет просто мертв.               Минхо качает головой.               — Хорошо, ненавижу, когда мы опаздываем, это неловко.               — Не переживай, — Минхо поворачивается к нему, широко улыбаясь. Затем он вытягивает губы, и Джисон, который всегда делает все, что Минхо захочет, перегибается через ручник, чтобы поцеловать его.               Он касается затылка Минхо, чувствуя там короткие волосы. Они у обоих еще толком не отросли — странное ощущение, — и это первый раз, когда семья Минхо, кроме его родителей, видит их после того, как они оба вернулись домой. Они будут комментировать волосы, говорить, как они подкачались, и задавать миллион вопросов.               Джисон вздыхает, уткнувшись лицом в плечо Минхо.               — Пойдем, — произносит Минхо. — Если только ты не хочешь быть последним.               Кивнув, Джисон выскальзывает из машины на холодный воздух улицы. Он помогает Минхо вытащить их сумки и рождественские подарки для всех.               Хотя, когда они приезжают, дверь им открывает мама Минхо, но стоит им переступить порог, как на них набрасываются тети, дяди и бабушки с дедушками — пока их щеки и носы все еще красные от холода, куртки застегнуты до самого подбородка, и ни одного свободного пальца из-за всевозможных сумок и пакетов. Джисон улыбается и смущенно отводит взгляд, когда пожилые женщины из семьи Минхо умиляются его новой прическе, и он старается не выглядеть застенчивым, когда одна из них говорит, что он будто бы стал выше. Джисон понимает, что она имеет в виду: он держится немного иначе, и хотя он не уверен, нравится ему это или нет, он соглашается.               — Как доехали? — она провожает их в гостиную, где уже собрались остальные родственники.               — Хорошо, хотя на дорогах гололед, — Минхо обнимает своих бабушку с дедушкой и начинает здороваться с людьми, которых не видел много месяцев.               Все происходит именно так, как они и ожидали, или, по крайней мере, как ожидал Джисон. Как только все собираются, на столах появляется еда, и начинается шквал вопросов о том, как у них сейчас дела и какие у них планы. Джисон бросает взгляд на детский стол и видит там крайне недовольного Чонина — ему восемнадцать — который, вероятно, считает минуты до того момента, когда ему разрешат присоединиться ко взрослым. Там он и все младшие кузены. Джисону почти становится жаль его, пока Чонин не ловит его взгляд и не показывает язык. Джисон тихо смеется, и когда Минхо смотрит на него с любопытством, Джисон показывает на Чонина.               Тогда они смеются оба. Они так давно его не видели, но, кажется, мало что изменилось. Минхо шепчет что-то, и Джисон наклоняется ближе, чтобы только он мог слышать — это так невежливо с их стороны, делать такое на глазах у всех, — но это привычка, от которой они так и не смогли избавиться.               Внезапно их прерывает мама Минхо.               — А как там ваша новая квартира?               — Пустая, — говорит Минхо. — Но уже не такая пустая.               — Но она будет выглядеть очень красиво, — добавляет Джисон. — Хён говорил вам, что мы собираемся переделать кухню?               Мама Минхо кивает и взволнованно улыбается.               — И мы обустраиваем все так, чтобы у Джисона было место для всего его рабочего оборудования, спальни там очень большие.               Где-то на середине разговора Джисон понимает, насколько его жизнь сейчас отличается от той, что была, когда он впервые встретил семью Минхо, уже столько лет назад.               Тогда он так нервничал, что едва мог смотреть им в глаза, был таким робким, что даже не помнит, говорил ли с ними вообще. Он даже не был уверен, что нравится Минхо так сильно, хотя именно Минхо пригласил его познакомиться со всеми.               Сегодня он проводит здесь Рождество как само собой разумеющееся, он тоже называет маму Минхо «мамой», потому что они действительно настолько близки. Он делает ремонт в квартире с парнем, за которого готов выйти замуж не раздумывая, и он окружен такой любовью и заботой, что даже не знает, с чего начать.               Под столом они держатся за руки, и Минхо время от времени сжимает его ладонь.               Когда ужин заканчивается, Минхо предлагает помочь с уборкой, а Джисона утаскивают в гостиную вместе с Чонином.               — Ты накачанный, — говорит Чонин.               — Спасибо?               — Вы с дядей снова съезжаетесь?               Джисон смеется от внезапной смены темы.               — Мы уже съехались, — уточняет он. — Весь месяц красили стены и расставляли мебель, а после праздников придут ребята, чтобы помочь нам с кухней.               Чонин смотрит на него чуть подозрительно. Порой пугающе, насколько он похож на Минхо — Джисона даже передергивает. Словно он только что сказал что-то совершенно нелепое.               — Хочешь приехать к нам в гости, когда закончим?               Он оживляется, улыбается широко, и у него появляются глубокие ямочки на щеках — похоже, ему все еще нравится ездить с ними в город.               — Ты покажешь мне свою программу тренировок?               — Ага, иди в армию, — хмыкает Джисон. — Или поговори с Минхо. Как думаешь, кто заставляет меня сейчас тренироваться? — вдруг жалобно добавляет он. — На днях он поднял меня в семь утра на пробежку, а потом еще жаловался, что ему и холодно, и он потеет одновременно.               Чонин смеется. Затем пытается выглядеть таким же милым, каким был в десять лет. К сожалению, на Джисона это действительно действует — на Минхо, наверное, тоже подействовало бы.               — Может, мне завтра разбудить дядю в семь и попросить взять меня на пробежку?               — Это твой рождественский подарок мне?               — Может быть.               Минхо подходит к ним, его щеки раскраснелись — будто ему только что задали слишком много вопросов. Он садится рядом с Джисоном и ждет, пока Чонин снова спросит его о тренировках и наборе мышечной массы. Минхо единственный, у кого хватило ума спросить, почему он вдруг так этим одержим. Чонин жалуется, что это не одержимость, он просто хочет немного подкачаться к лету.               В такой большой семье неудивительно, что организация различных мероприятий оставляет желать лучшего. Мама Чонина пытается собрать всех вместе, чтобы открыть подарки, но ей не удается вовлечь в процесс некоторых слишком капризных подростков в гостиной — очевидно, эта черта передается по наследству.               В итоге Чонин оказывается сидящим между Минхо и Джисоном, и когда его мама замечает это, она настолько умиляется, что хватает свой фотоальбом, пока все рассаживаются. Она с гордостью показывает фотографии этой троицы за разные годы — особенно ту самую первую, которую когда‑то сделала с ними. Восемь, нет, девять лет назад. Десятилетний Чонин, спящий между Минхо и Джисоном.               — Это ведь первый раз, когда Джисон к нам приехал, да?               Все умиляются, особенно при виде Чонина. Но всем троим одинаково неловко. Фотоальбом в конце концов передают Джисону, и он смотрит на фотографии, которых никогда раньше не видел. Там целых четыре страницы, посвященные только ему и Минхо, и это одновременно и трогательно, и мучительно — видеть, как их воспринимают другие люди.               Подарки начинают раздавать, и младшие дети открывают их первыми — так проще удержать их внимание. Чонин рассказывает Минхо что‑то про школу или хагвон, потом начинает шептать о какой-то девочке, которая ходит туда вместе с ним, и Джисон теперь понимает, почему он так настойчиво хотел узнать про программу тренировок.               Затем к ним подходит мама Минхо и вручает Минхо и Джисону по коробке. Не то чтобы Джисон ожидал от них подарков, но он достаточно много раз проводил с ними Рождество, чтобы знать, что это традиция. В прошлый раз он получил вязаный свитер, а еще раньше — несколько книг, о которых он упоминал.               Минхо открывает свою коробку первым, аккуратно положив обертку на пол. Джисон делает то же самое.               — Папины часы? — бормочет он и смотрит на Джисона, проверяя, не мерещится ли ему. Джисон не верит своим глазам. Это старые серебряные часы с черным кожаным ремешком. Поношенные, конечно, но очень хорошо сохранившиеся. На задней крышке гравировка.               Мама кивает, очень довольная.               — Твои — это те, что он получил, когда ты родился, от своего отца, — говорит она, указывая на часы Минхо — похожие на те, что в руках у Джисона, — а затем поворачивается к Джисону. — А это те, которые он получил, когда мы поженились. От моего отца.               Джисон пытается ее остановить, он почти падает перед ней на колени. Она смеется, говорит Джисону, что он заслужил это. Что это самое малое, чего он заслуживает. Затем она бросает на них с Минхо этот взгляд.               Остаток вечера он проводит как в тумане, украдкой поглядывая на часы, когда никто не видит. Это действительно оно — официальное приглашение, последний гвоздь в крышку гроба. Очевидный знак, такой же явный, как парные кольца или полноценная свадьба.               Только ранним утром люди наконец расходятся по своим кроватям или выезжают на зимние дороги в столь поздний час. Мама Чонина помогает Минхо и Джисону с раскладным диваном. Она извиняется за отсутствие приватности, но все остальные кровати и матрасы заняты. Смеясь, она говорит, что они могут пойти спать с Чонином, если им так больше нравится.               — Ага, еще посмотрим, как он сам выйдет и ляжет тут, — бормочет Минхо. Затем они желают ей спокойной ночи и смотрят, как она исчезает в своей спальне.               В доме стало так тихо, это такой контраст по сравнению с тем, что было раньше, и Джисон никак не может к этому привыкнуть.               — Ты можешь в это поверить? — спрашивает Джисон. Он садится рядом с Минхо и устраивается на раскладном диване настолько удобно, насколько только возможно. Минхо пододвигается ближе.               — Во что?               — В часы.               Улыбаясь, Минхо вытягивает шею и тихо целует все, до чего может дотянуться.               — Добро пожаловать в семью.               Затем Джисон смеется — так тихо, как только может. Минхо прав. Он поворачивается и обвивает руками Минхо, прижимаясь лицом к его груди.               Спать немного неудобно — диван жесткий и скрипучий, под одеялом жарко и душно, но Джисон не слишком возражает, не тогда, когда Минхо так близко. Когда Минхо рядом, все становится намного лучше. Намного легче. Они бормочут друг другу «спокойной ночи» и поглаживают друг друга пальцами по волосам и нежной коже. Они целуются — просто короткие поцелуи в губы, означающие, что они готовы наконец уснуть.               Джисон просыпается почти каждый раз, когда кто-то проходит мимо комнаты, чтобы сходить в туалет или за водой на кухню. Минхо услышит об этом, когда проснется, а потом, когда они снова окажутся в машине, Джисон, скорее всего, проспит всю дорогу до дома.               Около семи раздается топот ног, и Джисон, который, кажется, так за всю ночь и не провалился в глубокий сон, приоткрывает глаза. Он видит Чонина, идущего через гостиную — вероятно, чтобы что-нибудь перекусить или выпить стакан воды, как и все остальные. Он бормочет «доброе утро», но тут же разворачивается обратно, вовсе не собираясь ни просыпаться, ни вставать. Диван вдруг становится очень удобным, а тепло теперь уютное, а не удушающее.               Чонин тоже бормочет «доброе утро», но Джисон слышит, как тот останавливается — зависает где‑то у них за спиной. Опасаясь, что Чонин был серьезен, когда говорил, что разбудит утром Минхо на тренировку, он поворачивается, едва приоткрыв глаза, уже готовый возражать.               — Йен-а?               — Извини, хён, — он качает головой, словно тоже только что проснулся. — Я не думал, что вы с дядей будете... так близко обниматься.               Фыркнув, Джисон смеется. Смех хриплый, он едва проснулся.               — Он не может спать, если не обнимает меня, уверяю тебя.               Чонин сухо усмехается и решает ничего больше не говорить. Джисон вздыхает, все еще уставший, и надеется поспать хотя бы еще час, прежде чем его неизбежно разбудят, когда все остальные, один за другим, начнут передвигаться по дому.               Это все еще немного гложет, так же, как и на протяжении всех этих лет. Это свойственное Чонину недопонимание. Джисон, конечно, параноик, но просто иногда ему кажется, что Чонин все еще не в курсе, все еще не знает. Даже когда это уже просто невозможно.              

Тот, когда Чонин наконец понимает

                     Выйти из поезда в Сеуле — это почти как вернуться домой. Чонин обожает приезжать сюда и может представить, что в ближайшем будущем будет жить здесь, хотя идея остаться поближе к дому и родителям тоже очень привлекательна. Тем не менее, сейчас он бывает здесь довольно часто. Один его друг из школы недавно переехал сюда, и Минхо тоже здесь. И у него новая квартира. С тремя спальнями, с новой кухней и всякими прикольными штуками. Минхо хвастается ей с самого Рождества, и, честно говоря, Чонин уже не может это слушать, но ему правда интересно — оправдает ли она его ожидания.               Неудивительно, что Минхо стоит на вокзале, когда Чонин выходит из поезда (потому что в его голове Чонин все еще десятилетний ребенок, и ему нужно постоянно держать его за руку). Еще менее удивительно, что Джисон стоит рядом с ним и машет рукой куда более восторженно, чем Минхо. Оба усердно отращивали волосы, хотя Минхо, видимо, предпочитает их стричь и укладывать, а у Джисона же они стали длинными, почти как грива. Чонин не может вспомнить, были ли у него всегда такие вьющиеся волосы или он сделал завивку с тех пор, как они виделись в последний раз.               Они стоят так близко, что их бока полностью соприкасаются. На них похожие футболки, а на сумке Джисона болтается такой же брелок, как и на связке ключей в руке Минхо.               Джисон и Минхо, Минхо и Джисон — серьезно, Чонин не понимает, как они не надоедают друг другу. Они видятся каждый день, живут вместе и дышат одним воздухом. Чонин любит Минхо больше всего на свете, но Джисон, должно быть, любит Минхо еще сильнее. Он даже плакал в армии — в самый первый день их разлуки, Чонин слышал, как его мама об этом рассказывала.               Они уже дошли до той стадии, когда Чонина скорее удивило бы и встревожило, если бы Минхо вдруг начал появляться без Джисона. И все же Чонину иногда трудно это понять. Ему нравится личное пространство, а вот личное пространство Минхо и Джисона, похоже, включает друг друга.               — Хён — Чонин вразвалочку подходит ближе, рюкзак мотается из стороны в сторону, и он чуть не роняет сумку, перекинутую через плечо. Он пытается притвориться, что ему противно, когда Джисон тянется к нему за объятиями, но Минхо к себе не подпускает. — Аджосси, — вместо этого смеется он и взвизгивает, когда Минхо хватает его за шею и тащит к выходу.               — Пошли, — бормочет он.               — Не могу поверить, что моя мама до сих пор просит вас встречать меня. Что, по ее мнению, может случиться? — ноет Чонин, будто он не бесконечно благодарен за то, что ему не приходится тащить все свои сумки в метро или автобус, а потом волочь их всю дорогу до квартиры Минхо.               — Тебя похитят, — задумчиво хмыкает Джисон, словно соглашаясь.               — Секта, — добавляет Минхо.               — Как прошла поездка?               — Нормально, — отвечает Чонин. — Слушал тот новый альбом, который ты мне прислал, хён. Тот, над которым ты работал.               — О, — Джисон изображает что‑то вроде смущения. — И как тебе?               — Ну, отчетливо слышно, что это ты написал «Paradise» и «Maybe», — кивает он.               Джисон улыбается, и скрывать, что он вовсе не смущен, у него уже не получается.               Они обсуждают это по дороге к машине — Джисон рассказывает ему о процессе написания песен, о том, сколько раз Минхо приходилось оттаскивать его от компьютера посреди ночи. Он говорит Чонину, что может показать ему ранние черновики и демо, если тот захочет.               Джисон все такой же крутой, как в тот день, когда Чонин впервые его встретил — наверное, даже круче. У него новая одежда, новая прическа, более уверенная и расслабленная походка. Он работает с настоящими айдолами, и у него безумный голос. Чонин слушает все, что он говорит. Он кивает, будто Джисон рассказывает ему самые важные вещи на свете.               Машина издает звуковой сигнал, когда Минхо разблокирует ее с другой стороны парковки. Чонин торопится, забирается на заднее сиденье и раскладывает все свои вещи, пока остальные двое даже не доходят до машины.               — Эй, ты вообще собираешься учиться манерам? — кричит Минхо, распахивая водительскую дверь и притворно плача. — Ты даже не спросишь своего хёна, как у него дела? Тебе просто нужно, чтобы я был твоим водителем? Тебе важен только Джисони?               Чонин откидывается на спинку сиденья и закатывает глаза.               — Ах, хён, — скулит он. — Ты все равно мне все расскажешь.               Фыркнув, Минхо садится. Он все еще жалуется на отсутствие интереса Чонина к нему, пока заводит машину и выезжает с парковки. Но Чонин был совершенно прав. Минхо рассказывает ему все о прошедшей неделе своей жизни, хочет тот это слышать или нет. Где-то через пять или десять минут его тирады Джисон перебивает его, поворачивается и смотрит на Чонина.               — У нас есть сюрприз, кстати, — он улыбается. Так широко, что это почти пугает.               — Если это кухня, я о ней уже все слышал, — Чонин бросает взгляд на Минхо.               Джисон качает головой, и Чонин видит в зеркале заднего вида, как по лицу Минхо расплывается дьявольская улыбка.               Так что последние пятнадцать минут поездки они проводят, обсуждая этот сюрприз, причем так много, что это уже едва ли можно назвать сюрпризом. Минхо и Джисон дают Чонину подсказки, заставляя его угадывать. Они говорят, что даже родителям еще не сказали, хотя это и не такая уж важная новость.               Но на самом деле это начинает казаться чем-то важным. Что может быть настолько большим событием, что они ждут, чтобы рассказать об этом родителям? Они уже живут вместе и дружат уже более десяти лет, и единственный сюрприз, который действительно удивил бы всех, — это если бы они внезапно решили больше не жить вместе — но Чонин не думает, что это возможно.               Они паркуются в конце улицы, и по мере того как Чонин поднимается за ними по лестнице, Минхо и Джисон становятся все более взволнованными. Они открывают дверь и распахивают ее, как будто говорят: «Та-да!».               Квартира большая, светлая, и в ней все еще пахнет новой мебелью и краской. Чонин успевает только мельком заглянуть внутрь, как с кошачьей башни спрыгивает маленький котенок и бежит к ним, покачиваясь, будто проспал там несколько часов.               — Вы завели кота? — Чонин поворачивается к ним, а потом смотрит на светло-рыжее существо, которое крутится вокруг его ног, прежде чем его подхватывает на руки взволнованный Минхо. Он вытягивает губы, посылая котенку воздушные поцелуи, дает Джисону возможность тоже погладить животное, а потом опускает обратно на пол.               — Ммм, — кивает Джисон. — Моя аллергия стала намного лучше, и я не могу отказать, когда хён о чем-то просит.               Чонин приседает на корточки, позволяя котенку обнюхать свою руку.               Джисон продолжает, смеясь.               — Я реально думаю, что нам стоит назвать его Эггног — из-за окраса. Только хён не соглашается.               — По-моему, Хобаки милее, — бормочет тот в ответ. Они снимают обувь и переобуваются в тапочки. Минхо говорит Чонину сделать то же самое.               Он делает, как говорит Минхо, и, поскольку очень любит Джисона, решает согласиться с ним. Он говорит Минхо, пока они следуют за маленьким котенком, что это имя ему подходит гораздо больше и что Минхо уже пора бы наконец послушать Джисона.               — Я делаю все, что хочет Джисони, — говорит он. — Но Хобаки милее.               Они спорят об этом какое-то время, и это очень напоминает Чонину то, как ссорятся его родители. Голоса у них никогда не звучат слишком серьезно, улыбки скромные, но искренние, и один из них всегда в итоге уступает. Минхо рассказывает Чонину о друге, который работает в приюте неподалеку. Он попросил их с Джисоном взять котенка на передержку — но все это оказалось ловушкой. Невозможно взять на передержку маленькое, очаровательное существо, а потом спокойно отдать его обратно. Конечно, они решили забрать его, он у них уже несколько недель, и Минхо не спит по ночам, кормя его с рук. Джисон начинает показывать Чонину бесконечные фото и видео с котенком, и это почти как будто у них появился ребенок.               — Он очень милый, — умиляется Чонин. — Я думаю, Эггног — забавное имя.               Он слышит, как Джисон радостно взвизгивает у него за спиной. Чонин — без сомнения, любимый кузен Минхо, хотя и не принято выделять кого-то из близких, и если у Джисона ничего не выходит, то слова Чонина имеют вес.               Затем они показывают ему квартиру. Растения на подоконниках — все безопасные для кошек, конечно. Просторная гостиная с телевизором больше любого, что Чонин когда‑либо видел, аккуратно разложенные вещи в ящиках и забавный декор, который, конечно же, выбирал Джисон. Кухня совершенно новая, с мраморными столешницами, новой кофемашиной и другими прикольными штучками. Чонин уже не может дождаться ужина. Минхо довольно известен своими кулинарными навыками, а любому профессионалу нужна такая же профессиональная обстановка.               Они открывают дверь в одну из спален.               — Ты будешь спать здесь, — бормочет Минхо.               — Это твоя, хён? — Чонин смотрит на Джисона, потом обводит взглядом комнату. Большой компьютерный стол, микшерный пульт, две гитары, висящие на стене, и синтезатор рядом с окном, занавешенным шторами. Кровать выглядит практически нетронутой, на ней простые белые простыни, а на прикроватной тумбочке пыль. Джисон вообще спит?               — Ага, — кивает он, нажимая на несколько клавиш, рука скользит по столу. — Не волнуйся, пока ты здесь, я постараюсь не работать.               — А где ты будешь спать? — глупо спрашивает Чонин. — Если я буду спать здесь?               Минхо и Джисон смеются — озадаченно. Затем Минхо щелкает пальцем по затылку Чонина.               — Со мной? — затем он указывает через коридор на свою спальню.               Чонин потирает ушибленное место, бросая на Минхо короткий злобный взгляд.               — Точно, дядя не может спать, не обняв Джисони-хёна, — бормочет он. Вспоминая, что сказал ему заспанный Джисон несколько месяцев назад. На самом деле, это не должно быть таким уж удивительным, ведь Чонин знает, что до этого они, наверное, миллион раз спали в одной постели.               Цокая языком, они дают Чонину немного освоиться, оставляют его одного в комнате на час, пока Минхо бежит в магазин за некоторыми продуктами к ужину, а Джисон пользуется этим поводом, чтобы чуть-чуть поработать (правда, на ноутбуке и в гостиной — на случай, если Чонин решит пообщаться).               Когда Минхо возвращается, они вместе готовят ужин, обсуждая планы на завтра. Караоке уже давно стало традицией при каждом визите Чонина, но еще он хочет купить новую одежду перед летом. Они могли бы сходить поесть барбекю, Минхо говорит, что неподалеку есть еще вьетнамский ресторанчик, если хочется чего-то такого. Они позволяют Чонину решать, потому что Минхо и Джисон обожают его, и им нравится, что находясь с ними, он такой счастливый. Всего несколько лет назад он был таким унылым, что сейчас это даже смешно вспоминать.               За едой они говорят об учебе, о том, появился ли кто-то — парень или девушка, — кто привлек внимание Чонина в этот раз, но он просто отворачивается, стесняясь и смущаясь того, что они так много о нем знают. Он ничего не отвечает, просто выпаливает, что они должны посмотреть фильм, потому что он слишком устал, чтобы думать, к тому же у Минхо и Джисона буквально самый огромный телевизор на свете.               Он постоянно отправляет маме сообщения, что у него все хорошо, и кидает друзьям фото Сеула из окна Минхо и Джисона. Он делает снимок всех троих на диване, смотрящих какой‑то хоррор, который выбрал Джисон, и подписывает: «Дядя и его сосед, с которым он живет уже десять лет». Они не понимают, почему это смешно. Чонин предполагает, что они утратили часть своего юношеского шарма и чувства юмора, когда им почти по тридцать (хотя еще на Рождество они показывали ему язык, когда Чонин все еще был сослан за детский стол).               Они практически укладывают его в кровать, как это делают хорошие хёны. Сами они тоже на цыпочках уходят спать, и Чонин не видит и не слышит их до самого утра.               Около восьми его будят солнце и тихое мяуканье Эггнога за дверью. Он слышит звон чашек и тарелок, чувствует запах кофе и яиц. Тихонько одевшись, Чонин открывает дверь и идет по квартире на кухню.               Он видит Джисона, сидящего за столом с растрепанными после сна волосами и в клетчатой рубашке, которая в равной степени может принадлежать как Минхо, так и ему самому. Эггног зажат в его объятиях, а Минхо целует Джисона в щеку, потом в губы — они, наверное, забыли, что Чонин здесь. Та самая домашняя идиллия, которую Чонин ожидал бы от своих родителей, честно говоря. Поцелуи с утренним запахом изо рта и осторожные прикосновения руками.               О нет.               — О нет, — бормочет Чонин. Он разворачивается. Моментально.               Минхо поднимает голову, спрашивая, все ли в порядке.               Чонин хватается руками за голову и запирается обратно в своей комнате. Осматривается. Рабочий уголок Джисона, его музыка, его оборудование. Эта нетронутая кровать — явно на тот случай, если у них будут гости. Неужели Чонин правда… неужели он правда не задумывался об этом?               Квартира, которая явно не рассчитана на двух друзей, просто счастливо живущих вместе. Неужели Чонин об этом не подумал? Присутствие Джисона в их семье — такое же, как у супругов других его кузенов, или теть, или дядь. Чонин не может в это поверить.               — Ты в порядке, Йен-а? — Минхо стучит в его дверь. Чонин видит тень сквозь маленькую щель под ней.               О нет. О нет-нет-нет.               Он приоткрывает дверь на сантиметр. Смотрит на Минхо, делая глубокий вдох, и кивает. Тот бормочет, что приготовил завтрак, если он хочет. Чонин снова кивает. Он думает, что сможет это сделать — притвориться, будто знал обо всем с самого начала.               — Йен-а? — повторяет Минхо десять минут спустя, проведенных в полной тишине.               Чонин ковыряется в еде, перекладывая ее с одной стороны в другую.               — Эм…хён? — пищит он. — Когда вы с Джисони... — он делает неопределенный жест рукой в воздухе. И ждет, что они закончат мысль за него. Но они не заканчивают.               Проходит слишком много секунд. Затем Джисон хватает Минхо за руку и сильно сжимает ее. О нет, Чонина раскрыли.               — Я же тебе говорил, — бормочет он. — Хён, я же говорил тебе, что он понятия не имеет! — Джисон фыркает, будто сам никогда в это по-настоящему не верил, но все равно его бесит, что Минхо ему не поверил.               — Что? — смеется Минхо, все еще думая, что Джисон несет чушь. Но ему достаточно одного взгляда на Чонина, чтобы понять — тот прав. Он повторяет, — Что? — и снова, — Что? Ты не знал?               — Ну, я имею в виду...               — Ты не знал? — Минхо заходится хохотом. Он не может в это поверить.               — Вы никогда мне не говорили! — обвиняет Чонин.               — Я уверен, мы говорили тебе, — защищается Джисон. Ну, теперь, когда он думает об этом...               Но они встречаются уже почти десять лет. О чем Минхо не забывает упомянуть. Они встречаются почти десять лет, и об этом все знают. Все. Они живут вместе уже почти столько же, сколько и встречаются, они практически замужем. Они все еще носят кольца, которые купили перед армией, и часы отца Минхо. Джисон называет маму Минхо мамой — потому что она, по сути, ею и стала. Они только что вместе завели кота.               — Мне никто не говорил! — Чонин еще сильнее сползает на стуле.               На какое-то время воцаряется тишина.               — Боже, я не могу поверить, что не понимал, — он закрывает лицо руками. А затем резко выпрямляется. Боже, он не может поверить, что никогда не замечал. Первый раз, когда Минхо привел Джисона, тот сел за взрослый стол, и им дали комнату Минхо в их полное распоряжение, чтобы они побыли наедине, и...               — Я просто ворвался и уснул между вами? — он морщится. — Поэтому мама думает, что та фотография такая смешная? Потому что я не прочитал комнату и просто уснул между вами? Я делал это сотни раз, каждый раз, когда вы оставались на ночь у нас или мы у вас! — снова возмущается Чонин, указывая на Джисона.               Минхо и Джисон не могут вставить ни слова. Реальность Чонина рушится прямо на глазах.               — О боже, — он сейчас выбросится с их балкона. — Хён — единственный парень, которому ты когда-либо признавался, — говорит он Джисону. — И он ответил взаимностью. И вы встречаетесь уже десять лет, а я и понятия не имел.               Джисон действительно носил уродливую бирюзовую университетскую куртку Минхо, и он плакал, когда им пришлось разлучиться из-за армии. Чонин до этого момента не задумывался о том, что в квартире, которую они снимали раньше, была только одна спальня — но теперь это обретает смысл.               — Чонин, — с некоторой долей серьезности говорит Минхо. — Наверняка, ты должен был...               Но Чонин качает головой. Ни разу ему это не приходило в голову. Он всегда думал, что они ближе, чем большинство друзей, но считал это их совместной зависимостью, немного нездоровым явлением, свойственным лучшим друзьям.               — Чонин, — снова говорит он. Но тот просто начинает смеяться — он лишился дара речи.               Чонин смотрит на них, а они оба с трудом сдерживают смех. Чонин смотрит на их руки — на одинаковые серебряные кольца с выгравированными инициалами. Они носили их годами. Они буквально замужем, или настолько близки к этому, насколько можно, не будучи в законном браке. Будь он проклят, если он действительно пропустил, что присутствовал на их свадьбе, думая, что это просто веселая вечеринка.               — Все это гребаное время, — бормочет Чонин себе под нос. Все то время, что Минхо и Джисон говорили о любви и друг о друге, а Чонин так и не понял.               Больше невозможно говорить об этом. Чонин пытается побыстрее доесть, пока еда не остыла окончательно. Время от времени Минхо и Джисон тихонько хихикают — словно не веря, что такое возможно.               В обозримом будущем Чонин будет винить в этом непонимании всех. Он был ребенком, когда познакомился с Джисоном, они должны были представить его гораздо более прямо. Родители Чонина должны были сказать: «Джисон, парень Минхо», а не «О, ты же знаешь Джисона, он был с Минхо на том дне рождения три месяца назад!»               Честно говоря, вина отчасти лежит и на Минхо с Джисоном. Почти десять лет — и это первый раз, когда Чонин видит, как они целуются. Они могли бы дать ему понять гораздо раньше.               — Мы можем сделать вид, что этого… никогда не было, да? — умоляет Чонин. Он умоляет их после завтрака, до того, как начнется их день, — чтобы они никогда, ни за что больше не упоминали об этом вслух. — Я просто немного непонятлив, немного наивен, пожалуйста, не надо…               Ему смертельно стыдно, что ему потребовалось так много времени. Это унизительно и позорно, это то, что, возможно, будет выгравировано на его надгробной плите через шестьдесят лет. Ян Чонин, который не читает комнату и, видимо, не видит любовь, даже если она бьет его прямо по лицу бейсбольной битой. Чонин, который глупо проводил параллели между дядей Минхо и его соседом по комнате, с которым он жил десять лет, и собственными родителями. Боже. Он не может в это поверить.               Они проводят все выходные с Чонином, так ни разу и не упомянув про это. Они тихо посмеиваются над ним за ужином, когда Чонин вдруг начинает замечать все те маленькие привычки, которых раньше просто не видел. Легкое касание руки, когда они проходят мимо друг друга, личные, но не такие уж тайные взгляды, поцелуй в щеку, когда им кажется, что никто не видит. Но Чонин теперь все это видит. Конечно, никто никогда ему ничего не объяснял, это же так очевидно — Джисон всегда был частью семьи, он всегда был рядом, прямо рядом с Минхо.               Он думает, что все закончилось. Они отвозят его на вокзал и провожают, чтобы его не похитили. Он унесет это с собой в могилу. Его папа расспрашивает о выходных, когда везет Чонина домой, и Чонин думает, что все закончилось. Что никто не знает.               Проходит всего три недели — чей-то день рождения. В такой большой и сплоченной семье, как их, что-то происходит почти каждый месяц. Если не праздник, то годовщина, или чей‑то день рождения, или еще какой‑нибудь повод для празднования.               Чонин чувствует это в тот момент, когда их семья входит в дверь, когда он видит Минхо и Джисона, болтающих с кем-то из родственников в гостиной.               О нет.               — Чонин-а!               У него мгновенно вытягивается лицо, а уши вспыхивают ярко‑красным. Минхо ведет себя снисходительно, Джисон гладит его по голове, будто ему снова десять. Чонину — которого наконец‑то приглашают за взрослый стол — приходится пережить худший прием пищи в своей жизни. Они громко и от души смеются, спрашивают, как это вообще возможно, и Чонин понимает, что ему будут это припоминать до конца его дней.               Пытаясь справиться со своим смущением, Чонин поднимает глаза на Минхо и Джисона, сидящих по другую сторону стола.               И показывает им язык.