Let Max Verstappen Say Fuck

— Ты не можешь продолжать в том же духе. — Пиарщик с грохотом опускает ладонь на стол. Макс чувствует, как дергается его челюсть, а волоски на затылке начинают покалывать от раздражения. — Подобные вещи обходятся нам дорого, — продолжает тот. В оправдание этого парня Макс, пожалуй, может сказать лишь то, что тот работает здесь не так уж долго. Макс вообще понятия не имеет, как его зовут. — Они обходятся дорого тебе. Он ходит взад-вперед перед Максом, которому не дали ни минуты, чтобы переодеться из чертова гоночного комбинезона после квалификации здесь, в Сингапуре, прежде чем притащить на эту головомойку. Макс сидит и думает, не увлекся ли парень собственным голосом настолько, чтобы не заметить, как Макс на минуту снимет огнеупорную жилетку. — Они стоят тебе симпатии публики. — Я здесь не для того, чтобы нравиться, я здесь для того, чтобы гоняться, — на автомате говорит Макс. — Да, я это понимаю, но для того чтобы гоняться, тебе нужна машина, а для того чтобы создать машину, людям нужно платить, а для того чтобы им платить, кто-то должен давать нам деньги. Макс слышал эту нотацию тысячу раз, но она все равно каждый раз задевает за живое, каждый раз заставляя почувствовать крошечное зерно вины. — И знаешь, что спонсоры видят во всем этом? Они видят не гонщика, они видят капризного младенца, который расстраивается, когда ему говорят не материться. Макс слегка вздрагивает в своем кресле. Это звучит немного жестко, сама формулировка. Да и плевать, кому какая разница. Максу уж точно все равно. Всё, о чем он думает, это что он в какой-то степени скучает по своему прошлому пиарщику. Вики в конце концов бросила попытки читать нотации и вместо этого просто устраивала Максу двухминутный инструктаж о том, чего ему категорически нельзя говорить перед тем, как ему в руки совали микрофон. А после присылала довольно лаконичное электронное письмо с объяснениями, как Макс должен всё исправить, когда он неизбежно находил формулировку похуже той, которую ему запретили использовать. Эта система в целом работала. Но он почти уверен, что она подала заявление об увольнении где-то между «Кто такой Зак Браун?» и «Если бы у моей мамы были яйца...» В свое оправдание Макс считал, что это было довольно забавно и весьма эффективно затыкало людям рты, так что Макс мог получить чертов покой хотя бы на минуту. — И я понимаю, что вся эта история с ФИА, назначающей общественные работы за одно матерное слово, нелепа, я согласен... — Это больше чем нелепо, это гребаный абсурд, — взрывается тогда Макс, потому что, честно говоря, он не собирается сидеть здесь и выслушивать это, его не будут отчитывать как чертова ребенка. — Мне двадцать семь лет, я нахожусь в разгаре борьбы за чемпионат, и я полагаю, ты этого не понимаешь, учитывая, что не ты сидишь в этом абсолютном ведре с болтами, пытаясь совершать чудеса, но это ни хрена не легко. Одно неверное движение, и мы потеряем и кубок конструкторов, и личный зачет. У меня нет времени на это дерьмо. — Так почему ты продолжаешь навлекать на себя проблемы там, где в этом нет необходимости? Почему ты не можешь просто опустить свою чертову голову, отработать эти общественные работы и сосредоточиться на чемпионате? Почему ты не можешь это отпустить? — Потому что у меня есть чувство собственного достоинства, вот почему! Я здесь не для того, чтобы из меня делали козла отпущения только потому, что я оказался первым, кто произнес это на пресс-конференции... — Ты... — В то же время сегодня в квалификации несколько человек использовали, пожалуй, весьма скверные выражения и вышли сухими из воды, потому что ФИА на самом деле ни хрена не волнует, они просто уже уперлись с моим наказанием и теперь слишком, блять, сильно смущены, чтобы признать, насколько всё это дерьмово. — Учитывая обстоятельства, думаю, тебе не помешало бы употреблять поменьше слова блять в своей речи. — Учитывая обстоятельства, — говорит Макс, — я думаю, мне как раз не помешало бы добавить еще парочку. Пиарщик вздыхает. — Хоть раз в своей чертовой жизни, можешь сделать одолжение медиа-команде и побыть чуть более покладистым перед камерами, пока ты не растерял всех наших спонсоров? — Да ради всего святого, твою мать! — взрывается тогда Макс. — Неужели никто не понимает, что мне нужно беспокоиться о чемпионате, нам всем нужно беспокоиться о чемпионате? И знаешь что, когда мы проиграем его из-за того, что я слишком сосредоточен на том, что говорю в прессе, вы всё еще будете винить мои выражения во всех потерянных спонсорах, или это тоже станет моей виной? — Мистер Ферстаппен, в самом деле... — Нет, знаешь что, к черту спонсоров, которых мы потеряем, потому что если остаток моей карьеры в Ф1 должен пройти за тем, что я буду следить за языком и хлопать ресницами на камеры, тогда остаток моей карьеры — это эти шесть гонок, и если потребуется, я сам черт возьми заплачу за эту машину, прежде чем свалить нахуй отсюда. — О, так каждый раз, когда тебе делают выговор, ты будешь угрожать завершением карьеры? Это всё, что тебя волнует? — Как ни иронично, меня волнует мой чертов покой. — Единственный, кто сейчас нарушает чьё-либо спокойствие, — это ты. — О, то есть когда ФИА устраивает истерику из-за одного матерного слова, преследует меня угрозами общественных работ и заставляет подвергать цензуре мои комментарии для прессы, это я нарушаю покой? — Я не говорил... — И что, я должен просто сесть, замолчать и принять любое наказание, какое они сочтут нужным, лишь бы сделать из меня козла отпущения, пока остальные могут говорить всё, что им вздумается? Как будто это не является откровенным неуважением ко мне как к гонщику, к этой команде и к спорту в целом. И ты злишься на меня? Как-там-его-зовут, кажется, в данный момент ничего не находится сказать на это. Он выглядит немного как рыба. — Так что хватит, блять, испытывать меня разговорами об уходе. Мы все прекрасно знаем, что я здесь не для того, чтобы вымаливать деньги и всеобщую симпатию, я здесь для того, чтобы побеждать как можно больше и как можно дольше, пока это приносит мне удовольствие, так что если это дерьмо продолжится, я заберу этот чемпионский кубок домой и больше не вернусь. Не когда ко мне будут так относиться. Макс не утруждает себя тем, чтобы смотреть на его разинутый рот. Это даже не приносит удовлетворения, потому что, как бы ни был зол Макс, внутри всё еще сидит это неискоренимое зерно вины, которое Макс отчаянно пытается раздавить. Так что он просто с грохотом захлопывает за собой дверь, буравит взглядом нескольких человек, которые совершенно очевидно подслушивали под дверью, пока те не убираются с его глаз, после чего направляется в свою комнату, чтобы переодеться и свалить отсюда.

***

Макс с грохотом захлопывает за собой дверь отеля. Он тут же жалеет об этом, потому что Шарль вздрагивает, ставит на паузу видео, которое смотрел на телефоне, и приподнимается с дивана, где лежал в ожидании возвращения Макса, после чего настороженно произносит: — Привет. Макс сдувается. Меньше всего на свете ему хочется направлять свой гнев на Шарля. Это было бы несправедливо, особенно учитывая, что квалификация Шарля оказалась еще большим кошмаром, чем его собственная. Шарль с некоторым любопытством наблюдает за тем, как Макс бросает рюкзак, скидывает обувь и забирается прямо на диван, утыкаясь в объятия Шарля. — Привет, — говорит Макс. Он думал, что душ и смена одежды помогут, но от сингапурской жары никуда не деться, а смена часовых поясов знатно путает мысли, и Макс просто чувствует себя как дерьмо. Но не существует такой жары, из-за которой прямо сейчас ему меньше хотелось бы прикосновений Шарля. — Хей, — отзывается Шарль уже мягче, крепче обнимая Макса и оставляя несколько поцелуев на его макушке. — Ты в порядке? Макс издает неопределенный звук куда-то в шею Шарля. Даже если бы он хотел поговорить об этом, Макс не совсем уверен, что именно сказал бы. — Нормально. Мне жаль, что у вас так вышло с квалификацией, это было реально паршиво. Карлос в порядке после той аварии? Шарль вздыхает. — М-м. Он в порядке, просто немного расстроен. Думаю, у нас бывали результаты и похуже девятого и десятого мест. Все нормально, я уже накричал на кое-кого на брифинге, а завтра решу, стоит ли расстраиваться из-за этого сильнее. Макс фыркает. Вот и чудно, думает он, испытывая лишь легкое сожаление от того, что пропустил вспышку гнева Шарля по этому поводу. — Вообще-то, я отвлекался тем, что смотрел твое интервью, — непринужденно говорит Шарль, охотно игнорируя жару, в которую его заковал Макс, и просто поглаживая его по волосам. — Твиттер сходит с ума. Думаю, «проблемы с голосом» — мой самый любимый, но ты реально потом сказал «с моими яйцами проблем нет»? Макс издает звук в шею Шарля — наполовину смех, наполовину стон. — Да, но я не думал, что микрофон это поймает. — М-м, осторожнее, а то скоро погрязнешь в отработках общественных работ, — шутит Шарль. Макс не смеется. Объективно это смешно. Объективно Макс хочет рассмеяться. Объективно с Максом все в порядке. Макс вздыхает. — Chéri? Макс вздыхает. — Эй, сhéri, — мягко говорит Шарль. — Что не так? — Этот новый пиарщик сегодня уволился, — признается Макс. Сообщение пришло ему сразу после того, как он вышел из душа. — Да неужели? — М-м. Думаю, он продержался недели две. Я даже из комбинезона не успел вылезти, как он наорал на меня. В смысле, я наорал в ответ, понятное дело. Да и вообще, на меня пиарщики кучу раз орали, и меня даже не это задело, просто я... Просто это всё как-то паршиво, — резюмирует Макс. — А, — произносит Шарль, милосердно решив в этот раз не шутить по поводу лексикона Макса, хотя в этом и нет нужды, шутки на данном этапе напрашиваются сами собой. — Chéri, может, эта история с общественными работами задевает тебя чуть сильнее, чем ты говорил? Макс вздыхает. — Возможно, чуть сильнее, чем я думал. Шарль выдыхает Максу в волосы и оставляет там еще один поцелуй. Это немного помогает. — Хочешь поговорить об этом или просто хочешь, чтобы я поднял тебе настроение? — Я не знаю, — вздыхает Макс. — Мне не очень хочется снова злиться. Поднял настроение как? — О, я пока сам не знаю, — довольно глупо говорит Шарль. — Я не думал так далеко заходить. Извини. Макс фыркает. Шарль сам того не знает, но это уже работает. Макс на мгновение задумывается, не сможет ли он притащить Шарля на все свои пиар-встречи и как-нибудь отмазаться, заявив, что тот здесь для эмоциональной поддержки. Это, вероятно, сотворило бы чудеса с его характером. Шарль приподнимает голову Макса, заставив его выбраться из укрытия в изгибе шеи, чтобы запечатлеть поцелуй на его лбу. Макс подставляется под поцелуй и вздыхает. — Я имею в виду, я бы предложил просто отсосать тебе из-за всего этого, но понимаю, что ты, возможно, не в настроении, — произносит Шарль довольно шутливо. Макс задумывается об этом. В конце концов, он действительно любит, когда ему отсасывают. Возможно, это поможет, просто ни о чем не думать какое-то время. Возможно, это поможет, если Макс побудет послушным, тихим и хорошим для Шарля, как все остальные, кажется, хотят, чтобы он себя вел, а со всей этой бессмыслицей вокруг общественных работ он сможет разобраться позже. — Пожалуй, это не самая худшая идея, — уклоняется от прямого ответа Макс. — Да? — спрашивает Шарль, слегка удивленно, но приятно пораженно. Макс задается вопросом, бывает ли Шарль вообще когда-либо не в настроении для секса. — Да. — Ты уверен? — Уверен, — вздыхает Макс, и тянется вверх за поцелуем. — Может, это просто немного отвлечет меня или вроде того. Шарлю не нужно дважды повторять: он переворачивает их, утягивая Макса под себя, и целует его уже по-настоящему. Это начинает работать практически сразу. То, как Шарль медленно углубляет поцелуй, то, как его язык мягко настойчиво касается его губ, сначала неторопливо, а затем скользит внутрь, проводя по зубам, — все это очень эффективно отвлекает. Макс удовлетворенно вздыхает, тая на диване под Шарлем и обвивая руками его плечи. Максу в какой-то степени хочется, чтобы Шарль сразу перешел к делу, взял член Макса в рот и прямо сейчас высосал все его мысли. И обычно Макс, возможно, велел бы ему поторопиться и сделать это, но что-то в сегодняшнем дне просто гложет его где-то на задворках сознания, и внезапно это кажется не самой привлекательной идеей прямо сейчас. Макс говорит себе, что ему просто не хочется. Он может примириться с небольшим неудобством в виде Шарля и его любви к прелюдиям, если это означает, что Макс может просто лежать здесь и ничего не говорить вместо своей привычки нарываться на спор. Что, очевидно, никогда не ускоряет процесс, если подумать об этом сейчас. Возможно, большинство споров Макса на самом деле ни к чему его не приводят. — Жаль, что я не могу трахнуть тебя как следует, — вздыхает Шарль ему в губы. — М-м, — уныло соглашается Макс, но удерживается от того, чтобы умолять Шарля сделать это в любом случае, помня их первый раз, когда они переспали перед гоночным уикендом, и Макс чуть не въехал прямиком в стену во время свободных заездов, потому что не мог перестать думать об ощущениях от Шарля, которые отзывались при каждой кочке на трассе. — Можно я сниму с тебя одежду? — спрашивает Шарль между поцелуями. Макс кивает и выдыхает: — Да. Шарль удовлетворенно мычит, заставляя Макса приподняться, чтобы стянуть с него футболку и швырнуть ее на пол, после чего мягко подталкивает его бедра вверх, чтобы снять шорты вместе с бельем и тоже отбросить их в сторону. Это как-то несправедливо, что Макс здесь единственный, кто остался голым, но он прикусывает язык по этому поводу. Вероятно, он быстрее получит желаемое, если просто будет вести себя тихо. Шарль кажется вполне довольным: он дарит Максу еще один поцелуй, а затем принимается ласкать губами его шею, уделяя особое внимание тому самому месту прямо под ухом, которое так нравится Максу, и слегка прикусывая мочку. Макс еще больше расслабляется под его прикосновениями, подставляя шею под поцелуи Шарля и пытаясь полностью отключить мозг. Шарль оставляет еще несколько одобрительных поцелуев на горле Макса и спускается к его ключице, пока одна его рука поднимается, чтобы поиграть с грудью Макса, сжимая ее, подразнивая сосок и вбирая в себя сорвавшийся у Макса вздох. Теперь он окончательно увлекается, покрывая поцелуями грудь Макса, прежде чем переключиться на сосок, слегка прикусывая его. У него есть некая одержимость грудью Макса, так что Макс прекрасно понимает, что тот сейчас увлечется процессом и напрочь забудет о своей первоначальной цели. Ох. — Шарль, — резко зовет Макс. — Что? — спрашивает Шарль, улыбаясь прямо в твердый сосок Макса. Макс уже собирается ляпнуть что-то грубое вроде «Давай быстрее, твою мать», но сдерживается. Он ведет себя терпеливо, покладисто и не нарывается на спор. — Ничего. Шарль бросает на него взгляд, хмуря брови, но затем отмахивается от этого, смутно бормочет: — Ладно, — и возвращается к поцелуям, спускаясь по животу Макса. Он продвигается довольно близко к цели, но затем натыкается на дорожку волос, а он просто чертовски обожает эту штуку, так что, конечно же, снова отвлекается, лаская губами низ живота Макса. Макс издает тихий звук, но ничего не говорит, прикусывая язык, пока Шарль сдерживает движения его бедер, прижимая их обратно к дивану, так что член Макса пока не ощущает ничего, кроме липкого сингапурского воздуха, а на живот капает смазка. Шарль просто размазывает каплю по его коже, а затем слизывает ее со своего большого пальца. Макс сглатывает стон, откидывая голову на подушки, одинаково раздраженный и заведенный этим жестом. — Ты ведешь себя очень тихо, — замечает Шарль, покрывая поцелуями бедро Макса и довольно многозначительно избегая его члена. — Нет, — выдыхает Макс, подавляя слова о том, какой же Шарль чертов дразнила, и что если он не собирается отсосать ему в ближайшее время, то может катиться к черту. — Да, ведешь себя, — настаивает Шарль, приподнимая ногу Макса, чтобы закинуть его колено себе на плечо. Макс уже было надеется, что Шарль закончил тянуть время, но надежда рушится, едва Шарль принимается целовать внутреннюю сторону его бедра. И это, конечно, приятно, так бывает всегда из-за контраста мягких губ и языка Шарля с его колючей щетиной, но Макс просто хочет ощутить его рот на своем члене, это правда не так уж сложно. — Шарль. — Да? Макс прикусывает внутреннюю сторону щеки. — Ничего. — Ты ведешь себя странно, — внезапно заявляет Шарль. — Я не веду себя странно. — На самом деле Макс определенно ведет себя странно. — Ведешь. Ты ведешь себя слишком уж покладисто для того количества времени, что я трачу на всё что угодно, кроме твоего члена, и даже не думай, будто я не вижу, что ты не настолько в экстазе, чтобы вести себя так. — Я никак себя не веду, — спорит Макс, немного ерзая под рукой Шарля, который поглаживает верхнюю часть его бедра и оставляет еще один поцелуй на внутренней стороне. — Не думай, будто я не вижу, что ты врешь. Макс открывает рот, на автомате собираясь огрызнуться на Шарля, но вовремя передумывает, сглатывает и вместо этого произносит: — Извини. Шарль отрывается от его бедра и вздыхает. — Макс, не надо так делать. — Как так? — Если ты хочешь капризничать, то капризничай, я с этим справлюсь. Я же вижу, что тебе хочется, так почему ты этого не делаешь? — Тебе не обязательно с этим справляться, — обиженно бурчит Макс. Шарль приподнимает бровь. — Я плохо выразился. Я имел в виду, что с огромным удовольствием готов с этим справляться. И Максу просто нечего на это ответить. Потому что, конечно, ему хочется покапризничать, конечно, ему хочется велеть Шарлю просто, блять, пошевеливаться, конечно, он этого хочет, но он подумал, что, возможно, жизнь стала бы проще, если бы он хоть раз просто закрыл свой рот. Макс не знает, что сказать, поэтому откидывает голову на диванную подушку и ограничивается лишь вздохом: — Шарль. — Малыш, ну же, я знаю, что тебе хочется, — уговаривает Шарль, поглаживая Макса за талию. — Хочется чего? — Я знаю, что прямо сейчас тебе хочется сказать мне какую-нибудь ужасную дерзость. — Вовсе нет, — спорит и лжет Макс. Если быть честным, на ум ему как раз приходит сразу несколько дерзостей. — Хочется. — В чем твоя проблема? — в отчаянии произносит Макс. — Я веду себя послушно ради тебя, разве тебе не это нравится? Шарль хмурится и подчеркивает: — Да, в числе прочего. — Шарль, — стонет Макс, потому что логически он понимает, что Шарлю нравится, когда Макс нарывается на споры и заставляет его поработать, но чисто логически также имеет смысл и то, что Шарлю должно нравиться больше, когда Макс не сопротивляется, когда Макс облегчает ему задачу. Никто не любит капризных. — Макс, это все еще из-за истории с общественными работами? Макс внезапно чувствует себя гораздо более уязвимым и разгаданным, чем думал. Он сглатывает. — Малыш, ну же, тебе не нужно этого делать. — Делать что? — К тому же, я считаю, что это сексуально, — говорит Шарль вместо того, чтобы потакать попыткам Макса уйти от ответа. Макс фыркает. Ага, конечно. — И что же, по-твоему, тут сексуального? — То, как ты воюешь с ФИА. Я, может, даже немного завёлся, пока смотрел то интервью, — произносит Шарль, меняя бедра Макса местами и принимаясь ласкать губами второе. — Вовсе нет, — спорит Макс. Ему становится все труднее удерживать мысль, пока Шарль вытворяет такое, но эти мысли упорно не хотят его покидать, назойливо свербя на задворках сознания. — Это не было сексуально, это было по-детски. — И кто это сказал? — парирует Шарль и прикусывает кожу Макса. — Пиарщик. — О, то есть теперь мнение пиарщика, который там даже больше не работает, ценится выше моего? — Я этого не говорил, — стонет Макс и вскидывает руку, закрывая глаза, потому что, очевидно, мнение Шарля важнее чьего-либо еще, и Шарль уже должен это знать. Он и знает, просто, похоже, ему хочется это подчеркнуть. — Тогда что ты говоришь? — спрашивает Шарль, мягко убирая руку Макса от лица, но без малейшего намека на то, что Максу позволено вернуть её на место. Ему не позволено. — Я просто говорю, что, возможно, будет лучше просто отпустить ситуацию, — признается наконец Макс, сглатывая и избегая взгляда Шарля, который смотрит на него снизу вверх из-под ресниц, лаская губами его бедро. — Я, наверное, не умру, если перестану материться. Шарль замирает. — Что? — Ну, ты понимаешь. Может, так будет проще, — произносит тогда Макс, всплескивая руками. Он не совсем понимает, почему они ведут этот разговор, пока член Макса обнажен и истекает прямо ему на живот, но он никак не может растерять возбуждение от того, как Шарль смотрит туда, вниз, — во все глаза, хлопая длинными ресницами. — Нет, не будет, — отрезает Шарль. — Конечно же не будет, не может быть проще просто перестать быть собой. — И что, слово «блять» теперь неотъемлемая часть моей личности? — Да, само собой, — говорит Шарль таким тоном, будто утверждает, что небо синее. Макс приподнимает бровь. — Макс. — Просто... Может, это и правда немного по-детски, — произносит тогда Макс. Похоже, слова пиарщика задели его сильнее, чем он думал. — А устраивать больше шума из-за матов гонщиков на пресс-конференциях, чем из-за вопросов их безопасности, это не по-детски? Макс пожимает плечами. — Я не знаю. — Макс, никто не считает, что это по-детски. Если уж на то пошло, это горячо, — говорит Шарль. — Ничуть. — Макс. — Что? — Малыш, это не по-детски. — Но разве это не немного... — Макс, прекрати. — Прекратить что? — Не надо... — начинает Шарль, но ему, кажется, требуется секунда, чтобы подобрать слова. — Не надо быть таким милым и послушным, если ты делаешь это не ради меня. Не давай мне этого только потому, что тебе кажется, будто ты должен, потому что кто-то другой заставил тебя так думать. — Но... — Никаких «но», Макс, просто... — Но я сложный! — выпаливает Макс. Он и сам не подозревал, что это его так задело, но внезапно на него накатывает какая-то неадекватная лавина переживаний по поводу того, приятный он вообще человек или нет. — Да, и что? Мне нравится, что ты сложный. Я не хочу, чтобы с тобой всегда было легко. Время от времени ты бываешь сложным, и это нормально. — Почаще, чем время от времени, — поправляет Макс. — Просто какой смысл постоянно быть сложным, нарываться на ссоры и спорить со всеми подряд, если это все равно ни к чему не приводит, а? — Ну и что с того, что это не всегда к чему-то приводит? Иногда приводит, иногда нет, какая разница? Порой нужно поспорить просто ради самого спора. Я обожаю спорить с тобой. — Да просто... у меня нет никаких причин постоянно материться, и нет ни единого веского повода устраивать из-за этого такой шум, это по-детски... — Макс, неужели всё это действительно только из-за матов? Макс лишь молча смотрит на Шарля. — Макс, это не по-детски. Обещаю тебе, уж я-то знаю — это горячо. — Что именно? То, что я двух предложений связать не могу, чтобы не выругаться? Вовсе нет. Я звучу как семнадцатилетний пацан, который только что узнал, что можно материться сколько влезет, и боженька не поразит его громом на месте, стоит ему открыть рот. Шарль фыркает. — Ты не звучишь как ребенок. Ты звучишь как ты. — Он назвал меня капризным ребёнком, если хочешь знать, — произносит тогда Макс, избегая взгляда Шарля. — Он что сделал? — Он назвал меня... — Я услышал тебя, — обрывает его Шарль и берет Макса за челюсть, заставляя посмотреть на себя. — Нахуй его. Он не смеет называть тебя капризным, у него нет такого права. Ты — мой капризный. Член Макса дергается от этой властной собственнической нотки. Он сглатывает. — Так что давай, — подталкивает Шарль. — Но, Шарль... — Никаких «но, Шарль», я не прикоснусь к твоему члену губами, пока ты не переступишь через себя и не выплеснешь все те «блять», которые в себе накопил. Макс моргает. — Шарль, нет, ну хватит. — Нет. Я хочу вернуть своего капризного мальчика, верни мне его. — Шарль, ты ведешь себя нелепо. — Да, и что? — И то, что я веду себя послушно и прошу тебя, пожалуйста, прикоснись ко мне... — А мне плевать. Я прикоснусь к тебе, когда ты скажешь мне: «Отвали, блять, Шарль, ублюдок ты несчастный», и ни секундой раньше. Если хочешь ощутить мой рот на своем члене, тебе придется побыть со мной грубым. Это знатно выносит Максу мозг. — Ну же, Макс, я знаю, что тебе хочется выдать какую-нибудь дерзость. Будь хорошим мальчиком и скажи это, ладно? Все идет совсем не так, как обычно: вредничать и быть хорошим не должно означать одно и то же, у Макса голова идет кругом. Все, что он понимает, это то, что Шарль сейчас болтает вместо того, чтобы использовать свой рот для чего-то получше. — Но я не хочу... — Но ты хочешь... — Нет, не хочу... — Да, хочешь... — Нет, не хочу... — О боже мой... Макс, ты хоть понимаешь, что делаешь? — Что? — Единственное, чего ты добиваешься своим отказом капризничать, — это то, что ты все еще продолжаешь капризничать. Макс открывает рот, закрывает его и моргает. Теперь он слегка сбит с толку. Потому что Шарль, кажется прав. Шарль расплывается в улыбке. Потому что он видит, что вовсю выносит Максу мозг, видит, что побеждает, и — погодите-ка, блять, секунду, когда это Макс вообще позволил втянуть себя в спор? Он же собирался перестать быть таким задиристым. Блядский Шарль. Вечно он вытворяет эту херню. — Я жду, — говорит Шарль, дразняще описывая забавный круг на животе Макса, совсем рядом с местом, где тот все еще размеренно истекает смазкой. — Жди дальше. — И буду. — Не будешь. — Буду. — Не будешь. — Если ты хочешь весь вечер пролежать здесь как картонная копия самого себя с остекленевшим взглядом, у меня найдутся варианты подрочить и получше... — Да блять, господи боже мой, блять, ты замолчишь наконец и возьмешь мой гребаный член в рот, пока я тут от старости нахрен не помер?! Сделай уже что-нибудь полезное этим ртом вместо того, чтобы, блять, пиздеть на меня, ублюдок! — срывается наконец Макс. Шарль моргает. Макс тоже моргает. Пожалуй, это вышло самую малость изобретательнее, чем обычно. Но Шарль лишь улыбается и тихо шепчет: — Вот и мой капризный мальчик. А затем заглатывает член Макса до самого горла. Макс шумно выдыхает, стонет и откидывает голову назад, с трудом выдавливая: — Блять. Потому что, блять, это слишком хорошо. Господи, Макс больше никогда в жизни не попытается перестать материться. Похоже, все эти слова просто копятся внутри, пока ситуация не доходит до предела, и тогда они лавиной вырываются наружу, сметая любой контроль. — Блять, блять, блять, — задыхается Макс, выгибаясь на диване и вцепляясь в волосы Шарля просто для того, чтобы за что-то держаться. — Шарль, блять. Шарль одобрительно мычит, не прерывая процесса. Макс вечно забывает, насколько потрясающе Шарль сосет член, господи боже. И теперь он абсолютно не понимает, какого хрена в тот единственный раз, когда слова «отвали, блять, к черту» реально могли продвинуть его к цели, он решил избегать их на протяжении всего спора. — Блять, я ненавижу тебя, — стонет Макс, когда Шарль проводит языком по нижней стороне его члена. Похоже, на какую-то секунду он реально забыл свои главные жизненные ориентиры и растерял весь здравый смысл, потому что именно вот это — правильно. Шарль снова издает гортанный звук, ведя губами вверх, пока вся вибрация не концентрируется прямо на головке члена Макса, отчего тот судорожно вздыхает и сильнее сжимает пальцы в его волосах. Это не займет много времени. Шарль на секунду отстраняется, чтобы погладить мокрый член Макса рукой, пока сам ласкает губами его сбоку, проводя большим пальцем по щели. — Никто не смеет указывать тебе, что делать, кроме меня, тебе понятно? Это действительно не займет много времени. — Да, Шарль, — стонет Макс, чувствуя одновременно раздражение, любовь и дикое, отчаянное возбуждение. — И я говорю тебе: прекрати думать об этом, прекрати переживать. Я говорю тебе, что нет никакой нужды чувствовать вину за то, что ты остаешься собой. Ты нравишься мне таким, какой ты есть, тебе понятно? — Шарль. — Я спросил, тебе понятно, Макс? — Да, отвали ты уже, блять, Шарль, — ноет Макс. — Хороший мальчик, — лишь говорит Шарль и снова заглатывает член Макса до самого основания. Макс издает какой-то отчаянный, приглушенный звук. — Тебе очень повезло, что сейчас гоночный уик-энд, — будничным тоном произносит Шарль, снова отрываясь и сменяя рот на руку, возможно, просто для того, чтобы затянуть процесс и заставить его длиться дольше. Макс издает стон, значение которого даже сам не может разобрать. — Если бы я мог трахнуть тебя как следует за всё это, ты бы завтра ходить не смог. — Блять, Шарль, пожалуйста, — умоляет Макс, желая, чтобы Шарль прямо сейчас лишил его возможности ходить завтра. — Ты бы не смог ходить, не смог бы сидеть и точно не смог бы думать обо всей этой херне. Ты вообще ни о чем не смог бы думать, кроме меня. — Блять, блять, Шарль, пожалуйста, блять, я сейчас кончу, пожалуйста. — Можешь кончать, если пообещаешь мне, что перестанешь страдать этой херней, — небрежно роняет Шарль, чего Макс вообще не понимает, ведь тот сейчас явно и сам запустил руку себе в штаны. И он понятия не имеет, какого хрена это кажется ему настолько до безумия горячим прямо сейчас. — Обещаю, я перестану, — лепечет Макс. — Обещаю, я перестану, я все понял, Шарль, пожалуйста, просто дай мне кончить, блять, пожалуйста! Шарль согласно мычит, обхватив губами головку Макса и водя языком по щели. — Ладно, кончай. И с этими словами он снова принимает Макса до самого основания, глухо простонав. Макс кончает ему прямо в горло.

***

— Больше никаких переживаний из-за этого? — спрашивает Шарль спустя несколько минут, когда взгляд Макса становится чуть более осмысленным. Шарль выглядит так, будто абсолютно готов повторить всё сначала, если Максу это необходимо. Он лежит прямо на Максе, обхватив его руками и устроив голову у него на груди. Он смотрит на Макса своими красивыми, невинными глазами, и этот взгляд чистая ложь, ведь не прошло и десяти минут с тех пор, как Шарль прижал Макса к дивану, сонного и разомлевшего, и шептал самые грязные вещи ему прямо на ухо, пока дрочил и кончал Максу на живот, а потом размазывал сперму по его коже, прежде чем скормить её Максу прямо со своих пальцев. — Ага, — отзывается Макс, глядя в пустоту и лениво выводя узоры кончиками пальцев на спине Шарля. Его слегка пугает то, как Шарль только что провел ему секс-терапию и это сработало. Опять. Шарль проворачивает такое слишком уж часто. — Вот и славно, — говорит Шарль. — Потому что мое мнение таково: тебе должно быть позволено говорить блять. Ну, знаешь, потому что, во-первых, это сексуально, во-вторых, это смешно, а в-третьих, ты Макс Ферстаппен с тремя чемпионскими титулами, тебе двадцать семь лет, и ты имеешь полное право говорить всё, что тебе вздумается. Макс выходит из своего оцепенения, улыбаясь тому, каким милым снова стал Шарль, и тихо произносит: — Спасибо, schat. — Не за что, — просто отвечает Шарль и снова целует Макса в щеку. Он, скорее всего, пачкает щетину Макса его же собственной спермой, но Макс слишком растроган, чтобы возмущаться. — Если ты продолжишь выдавать свои короткие и сухие ответы достаточно долго, они сами приползут и будут умолять тебя вернуться — со всеми твоими матами в придачу. — Мм, — соглашается Макс. В конце концов, злонамеренное подчинение, это все еще подчинение. — Ты правда так думаешь? — Да, конечно. Если уж даже Джордж расстроен, не думаю, что этот бред с запретом на маты продлится долго. А если продлится, мы все устроим медийный бойкот или что-то в этом роде. — Мм-хмм. — И если уж совсем плохо будет, я просто тоже скажу блять на пресс-конференции, и тогда мы будем отрабатывать общественные работы вместе, идет? — О, неужели? — Да, я сегодня ради тебя даже по радио сматерился, если ты не знал. Надеялся, что меня тоже отправят на общественные работы, чтобы побыть с тобой, но не повезло. — Ой, хаха, хорош врать, я видел, что ты наговорил в своем интервью. Никаких общественных работ ты со мной отрабатывать не хочешь. — Что? Это неправда, я врал ради пиара, очевидно же. Я бы с радостью сходил с тобой на свидание на общественных работах. — Свидание на общественных работах? — Макс приподнимает бровь. — Ну да, конечно, это было бы очень романтично, — настаивает Шарль, расплываясь в улыбке. — Конечно, — смеется Макс. — Серьезно! Разве это не романтика — мы оба тянемся к одному и тому же куску мусора, и наши хваталки для мусора соприкасаются? — О боже мой, — стонет Макс, но не может сдержать смех. — И мы поднимем глаза, наши взгляды встретятся, а пищание мусоровоза на заднем плане затихнет, словно в мире больше ничего не осталось, кроме нас двоих... и этого куска мусора между нами. Макс уже просто задыхается от смеха. Шарль довольно ухмыляется, искренне радуясь, что смог его рассмешить. — Очень романтично, видишь? Макс заходится еще сильнее. — Шарль. — Я тебе говорю! Мне бы ведь пошел костюм мусорщика, нет? — Ага, блевотно-зеленый оттенок прямо подчеркнет твои глаза. — Ты шутишь, но он бы мне пошел! — стоит на своем Шарль. Макс так сильно его любит. Он берет Шарля за щеку, чтобы тот перестал болтать и посмотрел на него. — Эй, я люблю тебя. Взгляд Шарля смягчается, он улыбается и снова целует Макса в губы. — Знаю. Я тоже тебя люблю.

***

Макс закрывает за собой дверь маленькой комнаты для совещаний намного аккуратнее, чем в прошлый раз. Ему не хочется пугать своего нового пиарщика еще до того, как у того появится шанс его спровоцировать, у Кристиана и так уже голова идет кругом от бумажной волокиты из-за постоянной смены пиарщиков. На этот раз перед ним молодая женщина. Максу кажется, что он уже видел её где-то в паддоке, так что её, скорее всего повысили. Либо понизили. Либо она просто вытянула самую короткую спичку. Макс прокашливается и садится, сцепив руки в замок и ожидая, когда она начнет отчитывать его за то, что он опять сболтнул лишнего и как из-за этого они теряют спонсоров — в общем, все как обычно. — Итак, — начинает она. — Мы думаем, что ФИА может отменить общественные работы, а возможно, и все это дурацкое правило насчет нецензурной лексики. Ну, знаете, Хэмилтон продолжает толкать свои пафосные речи, Расселл отправил несколько очень пассивно-агрессивных писем, Колапинто, кажется, безумно изобретательно матерится на испанском, хотя это может быть и не связано... И я понятия не имею, что творит Леклер, но его пиар-служба глубоко травмирована. — Оу, — произносит Макс. — Да. И некоторые спонсоры, а также другие заинтересованные лица выразили поддержку тем отдельным пресс-конференциям, которые вы проводили, но ФИА попросила вас снова полноценно участвовать в официальных. Мы не можем вечно заставлять их умолять нас в электронных письмах. Однако, учитывая нашу позицию, мы также не можем дать повод думать, будто собираемся принять правило о запрете матов. Это будет выглядеть не очень красиво. Макс приподнимает бровь, не совсем понимая, в чем заключается указание. Новая пиарщица прокашливается и поясняет: — Я предлагаю снова нормально посещать пресс-конференции, чтобы они перестали заваливать нашу почту мольбами, но просто убедитесь, что вставите туда парочку «блять», чтобы они понимали, что мы стоим на своем, идет? Макс расплывается в улыбке. — Вопросы? — Да, вообще-то. А можно мне сказать «пошла ФИА нахуй»?