Мечты ангела...

Люди тёплые и мягкие на ощупь. И это ангел понял ещё десятилетиями ранее, когда впервые спустился на эту грешную, но такую живую землю: прикасался к их рукам в утешение, к их лбам в благословение, к их плечам в надежде удержать от падения. Он знал, как пахнет человеческая кожа — пылью, потом, иногда страхом, иногда надеждой, иногда мечтами. Знал, как бьются сердца под рёбрами, когда люди молятся в последний раз. Знал почти всё. Но встретив Дина, он осознал другую реальность. Например, как хочется прикасаться к нему больше. Без повода, просто так, без всякого смысла, без миссии, без высшей цели. Не ожидая отдачи — ни благодарности, ни ответа, ни даже понимания. Просто чувствовать его кожу. Потому что вместе с кожей — будто прикасаешься к его душе. А душа у Дина оказалась невероятно искренней. Той самой, которую ангел никогда не чувствовал, хотя видел, как зарождаются миры, как заселяются континенты, как люди впервые открывают глаза на свет. Но с Дином было по-другому. Дин был другим. Его глаза — зелёные, яркие, почти неприличные для человека, который столько видел и столько вынес. Иногда они смотрели с жёсткостью, даже с жестокостью, но в них было больше добра, чем во всех хороших поступках человечества вместе взятых. То добро не кричало о себе, не требовало наград, не ждало аплодисментов. Оно просто было — глубоко, на дне, там, куда Кастиэль заглядывал снова и снова, каждый раз находя что-то новое. А лицо — Кастиэль был уверен — тысяча самых талантливых художников пробовали его, как картину. Мазок за мазком, штрих за штрихом, но никто не смог бы повторить эту усталую нежность, эту складку между бровями, которая появлялась, когда Дин о чём-то беспокоился, эту лёгкую асимметрию улыбки, которая делала его таким живым. Его веснушки на переносице, которые не сходили даже в октябре, — Кастиэль считал их, когда Дин засыпал рядом. Его нос с лёгкой горбинкой — признак характера, упрямства, готовности идти до конца. И губы цвета спелой малины, чуть потрескавшиеся от ветра, сухие иногда, но такие желанные, что у ангела внутри происходило нечто необъяснимое — тяжёлое, сладкое, почти болезненное. Кастиэль мечтал о нём. Да, именно мечтал — как люди мечтают о несбыточном, как поэты пишут стихи о том, чего никогда не случится, как дети верят в чудеса. Он, ангел — существо, которому мечты не положены по статусу, существо, чья жизнь измерялась веками и миссиями, — мечтал. О том, чтобы Дин смотрел на него не как на врага, не как на проблему. А просто — как на человека. Как на того, кто хочет быть рядом. И однажды, когда Дин сидел на лавочке и думал о своём — наверное, о брате, наверное, о том, как прожить ещё один день, — Кастиэль не смог остаться вдали. Он присел рядом, невидимый для чужих глаз, и положил голову на родное, тёплое плечо. Дин не почувствовал тяжести, не вздрогнул, не оглянулся. Только выдохнул чуть глубже — может, почувствовал? Может, знал? Но даже если нет — Кастиэлю хватило этого. Этого мгновения, этой близости, его аромата. Он сидел так долго, слушая, как бьётся сердце Дина — ровно, спокойно, сильно. И думал о том, что, наверное, это и есть счастье. То, о котором говорят люди, но никогда не могут объяснить. То, которое не измеряется веками и не подчиняется правилам. То, за которое хочется платить любую цену. То, что называется душевным покоем.