(Не) Типичная история

Был ранний вечер. Филипп толкнул дверь своей съёмной квартиры — одной из тех тесных «студий» на мансардном этаже старого дома, где потолки скошены, а трубы иногда стонут по ночам. За спиной у него, почти касаясь плечом косяка, стояла Агата. Он чувствовал её присутствие кожей — лёгкий запах соли и апельсиновой корки, который всегда тянулся за ней шлейфом. Университетские пары вымотали его до состояния звенящей пустоты в голове, но когда девушка рядом, он не позволял себе раздражения. Филипп вообще был из тех парней, кто скорее прикусит язык, чем сорвётся на ком-то. Тем более на ней. — Заходи, не стесняйся, — сказал он, скидывая рюкзак на пол у порога и стаскивая промокшие кеды. — У меня не особо чисто, но ты привыкла. Агата шагнула внутрь, аккуратно прикрыв за собой дверь. За полгода занятий она успела не только выучить английский до уровня, на котором могла спорить о постмодернизме с его профессорами, но и переняла местную привычку не разуваться в гостях. Хотя сегодня, глядя на лужи под ногами, она всё же стянула чёрные ботильоны на толстой подошве. — Не волнуйся, — её голос звучал мягко, с той самой итальянской музыкальностью, которая прорывалась сквозь правильное произношение, как волна сквозь дамбу. — Я видела и хуже. Мой брат дома такую свинюшку разводит... Она не договорила и замолчала, будто сказала лишнее. Филипп заметил, но не подал виду. Брата у неё, кажется, вообще не было — он проверял как-то её соцсети. Но он давно усвоил: у каждого есть свои тараканы. Они прошли в гостиную — маленькую комнату с продавленным диваном, телевизором на тумбе из Икеи и бесконечными стопками книг на полу. Филипп включил настольную лампу с жёлтым абажуром, и комната наполнилась уютным полумраком. — Садись, — он кивнул на диван. — Сегодня я хотел пройти с тобой фразовые глаголы. Ты с ними всё ещё путаешься. — Только если ты не будешь на меня кричать, — Агата опустилась на мягкое, подобрав под себя длинную юбку цвета мокрого асфальта. Её тёмные волосы были сегодня заплетены в низкий пучок, но несколько непослушных завитков уже выбились и вились у шеи, как маленькие щупальца. Филипп усмехнулся и сел рядом, оставив между ними «безопасное» расстояние в полметра. Достал распечатки, ручку, начал объяснять. Она слушала внимательно, иногда переспрашивала, и когда он приводил примеры, её янтарные глаза загорались живым интересом. Так прошло несколько часов. Они не заметили, как за окном сначала закапало, потом зарядило, а затем небо разверзлось в настоящий ливень. Вода хлестала по стёклам так, будто кто-то наверху опрокинул океан. Филипп отвлёкся от очередного упражнения, когда Агата резко замолчала и уставилась в окно. — Вот блин, — тихо сказала она. Филипп проследил за её взглядом. За мокрым стеклом серое небо смешалось с крышами соседних домов, и мир превратился в одну сплошную акварельную кляксу. — Не то слово, — он потёр уставшие глаза. — Представляю, как завтра утром идти в универ. Агата повернулась к нему, и в её взгляде мелькнуло что-то странное — то ли удивление, то ли облегчение. — Филипп... завтра воскресенье. Он замер, потом хлопнул себя по лбу. — Точно! Тогда... тогда хорошо высплюсь. — Он потянулся, хрустнув позвоночником. А потом, помедлив, спросил то, что давно вертелось на языке: — Слушай... Агата, я всё хотел спросить. Почему ты так остерегаешься дождя? Это детская травма или что-то типа того? Он вдруг вспомнил: за полгода занятий стоило небу затянуться, как Агата начинала нервничать. А если начинался дождь — всё, занятие отменялось. «Извини, не смогу сегодня», «Чувствую себя неважно», — и никаких объяснений. Девушка отвела взгляд. — Нет, не травма. Просто... это сложно объяснить. — Ладно, — Филипп поднял ладони в примирительном жесте. — Не буду приставать. Так что... ты останешься у меня? Или тебе вызвать такси? Он уже потянулся к телефону, но она мягко положила свою ладонь на его запястье. Пальцы у неё были прохладными и чуть влажными — так всегда, но сегодня это ощущалось особенно отчётливо. — А можно... я не помешаю? — Нет, что ты. Даже повеселее будет. — Он улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка вышла ободряющей, а не нервной. — Давай глянем что-нибудь по телику, да и спать. Агата кивнула, и напряжение в её плечах чуть спало. Филипп сходил на кухню, набрал снеков — чипсы, крекеры, две банки колы. Вернулся, поставил всё на журнальный столик, сам плюхнулся на диван. Агата сидела на том же месте, но теперь он не стал соблюдать дистанцию — устроился рядом, почти вплотную. Она не отодвинулась. Он включил телевизор. На каком-то канале шёл старый детектив — чёрно-белый, с медленной тягучей интригой. Они смотрели молча, но Филипп краем глаза замечал, как Агата то и дело поглядывает в окно. На стекающие по стеклу капли. На потоки воды, которые заливали подоконник. — А что в Италии таких дождей нет? — спросил он, чтобы нарушить тишину. — Нет, просто... — Она замялась, подбирая слова. — Просто я сейчас чувствую такое умиротворение. Чтобы ты знал... наши предки, когда шёл дождь, спали спокойно. Потому что знали: хищники не выйдут на охоту. Филипп хмыкнул. — Да, я читал что-то такое. Дождь смывает запахи, и крупные хищники сидят в укрытиях. Логично. Он замолчал, а в голове уже крутилось другое. Совсем другое. Филипп знал Агату чуть больше полугода. За это время он успел заметить в ней много странного. Например, как она шарахается от газировки — однажды он предложил ей колу, и она с ужасом посмотрела на пузырьки, будто те были ядовитыми. Или как она подолгу смотрит на лужи, на аквариумы в зоомагазине, на дождевых червей, выползающих на асфальт. Но он давно решил: у каждого свои тараканы. И его тараканы были не лучше. А ещё он находил её привлекательной. Чёрт возьми, до умопомрачения. Эти янтарные глаза с чуть вертикальными зрачками — он замечал это при ярком свете, но списывал на игру теней. Эта смуглая, никогда не загорающая кожа. Этот острый профиль с горбинкой на носу. И её шея — длинная, гибкая, когда она пила воду, двигалась как-то по-особенному... Сейчас или никогда, — подумал он. — Слушай, Агата, — начал он, и голос предательски дрогнул. — Я хотел сказать тебе кое-что. Особо не знаю, как... В общем... Она повернулась к нему, и в полумраке её глаза казались двумя горящими угольками. — Ты мне нравишься, — выпалил он. — Ты красивая. Волосы у тебя красивые. Характер у тебя весёлый, даже когда ты серьёзная. Я понимаю, что я твой репетитор и вообще, но... может, начнём встречаться? А? Тишина. Агата не ответила. Она просто смотрела на него, и в её взгляде было что-то, чего Филипп не мог расшифровать — растерянность, страх, надежда? Она молчала так долго, что он начал нервничать. — Агата? — Его голос стал выше от волнения. — Что-то не так? Я тебе... не нравлюсь? — Нет! — Она выдохнула это так резко, будто её душили. — Нет, что ты. Ты мне... ты мне тоже нравишься. — Она опустила глаза, и её пальцы вцепились в подол юбки. — Но проблема не в тебе. Проблема во мне. — В каком смысле? — Просто... — Она запнулась, и Филипп вдруг заметил, как быстро вздымается её грудь. — Если я расскажу тебе кое-что... я думаю, ты сразу изменишь ко мне отношение. Может быть, резко негативное. Филипп нахмурился. — А почему? Ты что, любишь девушек? Или что? — Нет. — Она почти рассмеялась, но смех вышел горьким. — Скажем так... я немного необычная. — Она резко поднялась с дивана, и он машинально встал за ней. — Ладно. Давай покончим с этим. Я не хочу, чтобы ты жил во лжи. Она взяла его за руку — пальцы всё так же прохладные, влажные — и повела за собой. Коридор, поворот, и вот они уже в ванной — тесной комнатушке с кафелем в сине-белую клетку, с тусклой лампочкой над зеркалом. — Что ты делаешь? — спросил Филипп, когда она отпустила его руку и повернула кран. Вода хлынула в раковину с мягким шипением. Агата замерла перед струёй, сжала и разжала кулаки. Выдохнула — глубоко, как перед прыжком в холодную воду. — Не пугайся, — прошептала она. — Пожалуйста. И медленно поднесла правую руку под поток воды. Филипп сначала не понял, что происходит. Вода стекала по её пальцам, омывала кисть — и там, где струя касалась кожи, цвет начинал меняться. Розовато-оливковый оттенок сначала стал серым, потом — ярким, насыщенно-зелёным. Чешуя. Маленькие, плотно прилегающие чешуйки выступили на её руке, переливающиеся в лампочном свете, как рыбий бок. Между пальцами натянулись тонкие перепонки — полупрозрачные, с зеленоватыми прожилками. Сами пальцы удлинились, на кончиках выросли короткие, но острые коготки. Кисть стала похожа на лапу — не птичью, не звериную, а... морскую. Глубоководную. Агата подняла эту руку-лапу к лицу Филиппа. Её глаза были полны слёз. — Видишь? — прошептала она. — Теперь ты знаешь. Она ждала отвращения. Крика. Может быть, удара. Но Филипп не отпрянул. Он медленно, очень медленно протянул свою руку — обычную человеческую, с короткими пальцами и заусенцами — и взял её изменённую кисть в свои ладони. Без слов. Просто держал, ощущая под подушечками пальцев странную текстуру: чешуя была гладкой, прохладной, похожей на полированный камень, но живой — под ней чувствовалось биение пульса. Он провёл пальцем по тыльной стороне её ладони, приподнял одну чешуйку — она упруго отогнулась и вернулась на место. Потрогал перепонки — эластичные, тёплые. Коготки — твёрдые, чуть заострённые. — Ух ты... — выдохнул он наконец. — Это... невероятно. Такое интересное ощущение. Он поднял глаза на Агату. Она стояла, затаив дыхание. — Ты... получается... не человек? Агата кивнула. Один раз. — Понятно... — Филипп всё ещё держал её руку, не отпуская. — Значит, ты другой расы. Невероятно. Мы тут думали, мы одни, а вон оно как... — Он провёл большим пальцем по её запястью, где чешуя была мельче. — Судя по перепонкам... вы живёте под водой? — Точно, — голос Агаты дрожал. — Ну, чем-то мы похожи, — Филипп усмехнулся, показывая свою руку. — У нас тоже есть перепонки между пальцами, но это сложно назвать перепонками — так, кожей. — Он стал серьёзным. — Так расскажи подробнее. Пожалуйста. Агата выдохнула — и это был выдох человека, который нёс груз слишком долго. — В общем, да, — начала она. — Я... в некотором роде морское чудовище. Живу на дне океана. Точнее, жила. С родителями. Кое-как отпросилась у них повидать мир — а то всю жизнь на дне, знаешь, одни водоросли кругом... Они предостерегали меня: держись от людей подальше. — Что ж, не удивительно, — Филипп кивнул. — Учитывая, как мы иногда бываем жестоки. Извини, что перебил. Продолжай. — Ну... выращиваем мы водоросли. Едим моллюсков. Пасём рыб, как вы коров. — Она слабо улыбнулась, обнажив ровные зубы — человеческие, пока без клыков. Филипп улыбнулся в ответ — широко, искренне, почти детской радостью. — Чёрт возьми, как же я хотел бы это увидеть. — Он сжал её руку чуть крепче. — Слушай, Агата... никакой ты не монстр. Я видел плохих людей. На них ты не похожа. — Погоди, — она высвободила руку, но не грубо. — Это ты не видел всего. Она шагнула к раковине, набрала в ладони воды — обеими, обычными пока, человеческими — и плеснула себе в лицо. Филипп замер. Вода стекла по её щекам, по лбу, по закрытым глазам — и оставила за собой чешую. Зеленая, плотная чешуя покрыла всё лицо — скулы, подбородок, переносицу, даже веки. Но это была не просто чешуя — между чешуйками проступали тонкие бирюзовые линии, похожие на орнамент, на древние письмена, на карты подводных течений. Они светились слабым, фосфоресцирующим светом. Она открыла глаза. Зрачки теперь были вертикальными — узкими чёрными щелями в янтарной радужке, расширенной в полумраке ванной. Волосы — те самые густые, тёмные волосы — изменились: они словно втянулись в кожу, уступив место рядам мелких, заострённых чешуек, похожих на рыбью корону. Из-за ушей, из тех мест, где у людей мочки, торчали что-то вроде маленьких плавников — тонких, перепончатых, с полупрозрачной каймой. Агата стояла перед ним — и её лицо было лицом морского существа. Древнего. Прекрасного. Чужого. Филипп ахнул. Но не от страха. В этом было что-то... завораживающее. Как смотреть на глубоководных рыб на экране документалки — только они никогда не смотрят в ответ. А Агата смотрела. И в её вертикальных зрачках плескалась такая уязвимость, что у него сжалось сердце. Он протянул руку. Медленно, чтобы не спугнуть. Коснулся её щеки — чешуя была прохладной и чуть шершавой, как наждак с мелким зерном. Провёл пальцами вверх, к виску, к голове — там чешуя стала мельче, плотнее, будто выточенная из нефрита. Потрогал один из плавников у её уха — тот дёрнулся, и Агата вздохнула, словно от щекотки. — Ты... — Филипп сглотнул. — Ты довольно красивая. Внешность специфическая, однако. Агата моргнула. Длинные ресницы — человеческие, кстати, они не изменились — взметнулись и опустились. — Правда? — Её голос сорвался на шёпот. — Ты... правда считаешь меня красивой? — Конечно. Она чуть припрыгнула — буквально на несколько сантиметров — и её хвост... чёрт, откуда взялся хвост? Филипп только сейчас заметил, что её юбка сдвинулась, и из-под подола торчит длинный, мускулистый хвост, покрытый такой же зелёной чешуёй, с широким плавником на конце. Хвост игриво качнулся из стороны в сторону, как у довольной кошки. — Спасибо! — выдохнула Агата. — А то у меня друзей мало, и те из моего народа — они вместе со мной пришли. А друзей-людей не было ни одного. — Агата, — Филипп посмотрел ей прямо в глаза, вертикальные зрачки не пугали его — наоборот, он чувствовал странное притяжение. — Ты помнишь, что я сказал на диване минут десять назад? Она застыла. Хвост замер. — Ты... на полном серьёзе? — Её голос дрожал. — Хочешь встречаться со мной? С монстром? — Да никакой ты не монстр, — терпеливо повторил он. — И да, на полном серьёзе. Она неожиданно бросилась ему на шею — так порывисто, что он едва удержал равновесие. Обняла, прижалась всем телом, мокрая, чешуйчатая, пахнущая солью и глубиной. Он обнял её в ответ, и его ладони легли на её спину — сквозь тонкую ткань водолазки он чувствовал чешую, плотную и живую. — Спасибо, — прошептала она ему в плечо. — Мне этого никто не говорил. Даже из моего народа... они считали меня непривлекательной. — Много они потеряли, — сказал Филипп. Она отпрянула. Посмотрела в его глаза. Её лицо — чешуйчатое, с бирюзовым орнаментом, с вертикальными зрачками — было так близко, что он видел отражение лампочки в каждой чешуйке. А потом она его поцеловала. Губы у неё остались человеческими — мягкими, тёплыми, чуть солоноватыми. Но когда он ответил на поцелуй, она приоткрыла рот, и он почувствовал лёгкий укол — её клыки, острые и аккуратные, коснулись его нижней губы. Язык скользнул в его рот — длинный, гибкий, удивительно тёплый. Она целовалась так, будто пробовала его на вкус, будто запоминала. И он отвечал ей тем же — забыв о времени, о мокром кафеле под ногами, о том, что они стоят в ванной, а в гостиной всё ещё играет старый детектив. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. — Не верю в это, — прошептала Агата. — Взаимно, — выдохнул Филипп. — Так... что дальше? Агата улыбнулась — широко, обнажив клыки. Её хвост снова качнулся. — Раздевайся, — сказала она. — И айда в душ. Она повернулась к нему спиной и начала расстёгивать пуговицы водолазки — медленно, нарочито неспешно. Филипп смотрел, как её пальцы — одна рука всё ещё была человеческой, вторая — чешуйчатой лапой — справляются с одеждой. Водолазка упала на пол. Затем юбка. Она стояла к нему спиной — обнажённая, но не совсем. Её тело было человеческим — стройная спина, узкая талия, округлые бёдра. Но голова, шея, плечи и хвост были покрыты чешуёй, которая спускалась до середины спины, а потом резко обрывалась, уступая место гладкой оливковой коже. Контраст был почти абсурдным — и от этого ещё более возбуждающим. Филипп тоже отвернулся — чтобы не смущать её, или себя? — и начал раздеваться. Свитер полетел на стиральную машину. Футболка туда же. Джинсы спустились и остались лежать лужёной тканью на кафеле. Когда он стянул трусы, член уже был твёрдым — и как это он не заметил эрекции раньше? Он открыл аптечку над раковиной, нашёл презерватив — один, завалявшийся со студенческой вечеринки полгода назад, но срок годности ещё не прошёл. Зажал его в кулаке. Агата, услышав шорох фольги, обернулась. Её взгляд скользнул по его телу — груди, животу, бёдрам — и остановился на его члене. Вертикальные зрачки расширились. — Ты думаешь... — начала она. — Ты думаешь, я могу залететь от тебя? Филипп сглотнул. — Не знаю. Ты когда-нибудь слышала о подобных... связях? — Ни разу. — Ну... — Он разорвал упаковку. — Для начала воспользуемся этим. Я пока не готов к детям. А там, в дальнейшем, посмотрим. Или ты не хочешь? — Хочу, — сказала Агата без тени сомнения. — Очень хочу. — Она посмотрела на презерватив, потом на него. — Но ты прав. Нужно поставить себя на ноги. Сделать опору. Она шагнула в душевую кабинку — узкую, с прозрачными дверцами. Включила воду. Тёплые струи хлынули сверху, и Филипп увидел, как меняется её тело под воздействием воды. Чешуя, которая покрывала только верхнюю часть, начала расползаться дальше — вниз по спине, по бёдрам, по ногам. Она становилась плотнее, ярче, переливалась в струях воды изумрудом и бирюзой. Груди — большие, с тёмными сосками — остались человеческими, но вокруг ареол выступили тонкие чешуйчатые кольца, словно природная оправа. Её живот покрылся мелкой, почти гладкой чешуёй, которая блестела, как лакированная. А хвост — длинный, гибкий — теперь казался полностью естественной частью её тела, он извивался в воде с грацией угря. Она обернулась — и он увидел её всю. Мокрую, блестящую, чужую и невероятную. Бирюзовый орнамент на её лице и плечах теперь светился ярче — мягким, фосфоресцирующим светом, который отражался от кафеля и делал ванную похожей на подводную пещеру. — Заходи, — позвала она. Филипп шагнул внутрь. Вода была тёплой, почти горячей. Кабинка была тесной для двоих, но они втиснулись — он спиной к стене, она перед ним. Он прижал её к себе — чешуя скользнула по его коже, странно, но приятно — и поцеловал снова, глубоко, жадно. Её хвост обвился вокруг его бедра, горячий и сильный, и Филипп на секунду испугался, но потом расслабился — хватка была нежной, почти ласковой. Он разорвал фольгу, накатил презерватив на член — руки дрожали от возбуждения. Агата смотрела на его движения с откровенным любопытством, как учёный за экспериментом. — Повернись, — сказал он хрипло. — И обопрись о стену. Она послушалась. Встала лицом к кафельной стене, выгнув спину, чуть расставив ноги. Хвост убрался с бедра и теперь просто висел, кончиком касаясь её икр. Филипп подошёл сзади, пристроил головку члена к входу — и медленно, очень медленно вошёл. Она была горячей. Влажной. Но не из-за воды — внутри она оказалась тугой, бархатистой, и когда он скользнул глубже, Агата выдохнула что-то по-итальянски — он не понял слов, но интонация была однозначной. Он вошёл до конца, упёршись лобком в её ягодицы, и замер на секунду, давая ей привыкнуть. Её хвост снова обвился — теперь вокруг его ноги выше колена, притягивая ближе. — Двигайся, — прошептала она. Он начал двигаться. Медленно сначала, потом быстрее. Вода лилась сверху, стекала по его спине, по её чешуе, попадала в глаза, но он не обращал внимания. Он смотрел, как её тело отзывается на каждый толчок — как напрягаются мышцы спины, как её хвост ритмично сжимает его ногу, как её пальцы (человеческая рука и чешуйчатая лапа) царапают кафель. Она стонала — тихо, с придыханием, и в этих звуках не было ничего человеческого, но и ничего пугающего. Просто удовольствие, чистое и первобытное. Потом Агата повернула голову и посмотрела на него через плечо — вертикальные зрачки расширились так, что янтарная радужка почти исчезла, рот приоткрыт, клыки блестят. — Я хочу видеть тебя, — сказала она. Он вышел из неё, помог развернуться, и она легла на спину прямо на кафельный пол — благо, в душевой кабинке было место, и вода мягко омывала её тело, стекая в сток. Она раздвинула бёдра, приглашая. Филипп опустился на колени между её ног, снова вошёл — и теперь, глядя на её лицо, на её чешую, на её хвост, который извивался в лужах воды, он почувствовал, что близок. Она обхватила его бёдра своими ногами — обычными, человеческими, только с мелкими чешуйками на голенях — и притянула ближе. Он кончил с глухим стоном, полностью войдя в неё, и упал на неё, тяжело дыша. Презерватив сделал своё дело — внутри было тепло и влажно, но он знал, что семя не вытекло. Они лежали так несколько мгновений, вода всё лилась, и Филипп вдруг подумал, что это, наверное, самый странный момент в его жизни. И самый правильный. Он приподнялся на локтях, заглянул в её лицо — чешуя, орнамент, вертикальные зрачки. Но под всем этим была Агата. Та самая девушка, которая боялась дождя и слишком долго смотрела на лужи. — Я люблю тебя, — сказал он. — Не за внешность, хотя и это тоже. Но и за твой характер. Агата моргнула — из её глаз покатились слёзы, смешиваясь с водой. — Я тоже люблю тебя, — прошептала она. — За то, что ты принял меня такой, какая я есть. Они поцеловались снова — медленно, неспешно, уже без прежней жадности. Вода тёплым одеялом укрывала их обоих, и за окном всё ещё лил дождь, но теперь это был не враг, а союзник.