Воспоминание

***

Звоночки, говорящие о том, что день пройдет хуево, начались еще с раннего утра. Пятница прошла хорошо. Марк в компании Влада и Пети мучал их обоих несколько часов, заставляя кататься с ним на качелях и играть в догонялки. Сначала Влад был только счастлив, что проведет время с сыном любимого друга, и Петя тоже был рад поиграть с ребенком, но, когда игры в догонялки протянулись на пару часов вместо двадцати минут, и голова болела от шума и веселого смеха, то всем стало понятно, что сегодня мальчик отдувается на них. Петя не был зол, нет, он не умел злиться на своего любимого сына, просто немного устал от активных игр и под конец бегал намного медленнее, что, конечно, не устраивало маленького Гуменника. – Пап, почему так медленно! Догоняй меня! – кричал он, и Петру приходилось лишь устало, но искренне улыбаться и продолжать играть. Внутри он был, конечно, рад, что сын растет активным и быстрым, но усталость за неделю не могла испариться. После долгих игр ребенок уснул в машине, тоже явно уставший от их активного времяпровождения, поэтому на час Петю обволакивала тишина, так как Влад до своего дома ехал сам. Он мерно постукивал ногтями и смотрел на закат, который окрашивал небо в красивый оранжево-желтый цвет. Он позволил себе наслаждаться этим моментом, когда не нужно никуда спешить, не нужно ни от кого убегать или оберегаться. Петр посмотрел в зеркало заднего вида и мягко кивнул себе. Марк все еще спал, убаюканный усталостью, мягкой дорогой и нежным сливочным запахом Гуменника, посапывая в кресле. Можно было просто ехать, забывая на пару часов про все проблемы и про реальность, окружающую его. Однако все было бы слишком хорошо, если бы вселенная во главе с искренней несправедливостью не решила усложнить ему и без того непростую жизнь. Время близилось к четырем утра, когда начало светлеть. Птицы тихо чирикали за окном, их звуки несильно доносились сквозь закрытые окна, не пробуждая жителей. Солнце было видно только где-то вдалеке, его лучи не до конца освещали небо, делая его цвет более нежным, но все еще темным. Спалось Пете чудесно, особенно с осознанием того, что завтра – то есть уже сегодня – выходной, и никому не придется снова вставать в шесть утра, ехать в детский садик или на работу. Усталость сморила его сразу после прихода домой. Ребенок все еще спал на его руках, поэтому, как только Гуменник отнес его в общую комнату, то пошел спать сам, наплевав даже на душ. Сейчас его волосы растрепались по подушке и без света становились еще темнее, а Марк придвинулся к его боку, носом прижимаясь к шее и вдыхая чистые феромоны папы, чтобы лучше спать. Звонок в ночной тишине прозвучал громко и назойливо. Ребенок, слава богу, не проснулся – слишком хорошо и усыпляюще на него действует запах сливок, – но вот Петр, который также крепко спал, вздрогнул. Он сильно зажмурился и хотел бы поверить, что это все лишь дурацкий сон и у него проблемы со слухом, но дурацкая трель не хотела проходить, будто нарастая все сильнее и сильнее. Он аккуратно повернулся, чтобы не потревожить мальчика, и потянулся за телефоном, мечтая послать этого человека, кто звонил, на все четыре стороны. – Ало? Это Пётр Гуменник, – прохрипел он утренним голосом, добавив свое имя, так как надеялся, что собеседник ошибся номером и сейчас сбросит. – Я знаю, кому я звоню, но спасибо за уточнение, – ровно сказал Рафаэль Арутюнян, в его голосе можно было услышать нотки сарказма. Петя замер. В самом прямом смысле замер в не очень удобной позе, поэтому тут же шумно поднялся, чтобы облокотиться на спинку кровати. Марк тут же грустно заскулил, потянувшись к папе, который почему-то уходил от него, поэтому Гуменнику пришлось поднять ребенка на руки и ткнуть в шею, чтобы мальчик снова довольно засопел. Это не ушло от внимательных ушей врача. – Слышу, я не в очень нужное время звоню. Это, к счастью, не моя вина. – Здравствуйте, Рафаэль Владимирович. Извините за шум. Что-то срочное случилось? – также хрипло спросил Пётр. Его мозг все еще загружался и пытался понять, почему в четыре утра его хозяин не спит, а с кем-то разговаривает. – Случилось, Петь. Ты смотрел расписание операций на завтра? – спросил Рафаэль. В его голосе пропал сарказм и остался лишь профессиональный тон. – Да, вчера еще. Завтра операция на спину, на удаление аппендицита и нужно проверить остальных на аллергию на анестезии. Что-то изменилось? – уже более внятно сказал Гуменник, мозг окончательно заработал. – Изменилось. У Михаила, у которого боли в спине, состояние ухудшилось. Он же фигурист, ему без дела не сидится, врачей и медсестер не слушает. Решил выйти вниз за кофе вечером, по словам, встретил фанатов или друзей каких-то, которые настойчиво попросили показать прыжок. Этот отказаться не смог, прыгнул – и все, упал, и, говорит, спина еще сильнее болит. Возможно, повредил что-то еще, но по рентгену на спину никаких переломов не видно, даже смещения нет. Вот дурак, я уже не могу эту гиперактивную молодежь лечить, – ровно говорит Арутюнян, под конец, правда, все равно гневаясь на Шайдорова. Петя про себя смеется, но ничего не говорит. – Это я к чему. Операцию на сегодня перенесли. Через три часа, тебя ставлю как анестезиолога. – А разве Максим сегодня не на смене? Я же выходной, – спрашивает Петя. Ему, конечно, не очень хочется сейчас в спешке ехать на операцию Михаила Шайдорова, друга Ильи, но если главный врач так сказал, то, видимо, так и будет. – Я не отказываюсь, просто интересно. – Ты про Наумова что ли? Петь, он, конечно, хороший анестезиолог, но сам посуди: Михаил же не простой фигурист, а, считай, звезда настоящая. И с учетом его недавнего интервью такой фанат фигурного катания, как Максим, не делом будет заниматься, а спрашивать про Олимпиаду и прочие вещи. Я же не осуждаю, мне самому интересно, кто он и что, но работа выше всего, сам понимаешь, – спокойно говорит врач, и Гуменник может отчетливо представить, как Рафаэль у себя пожимает плечами. – А ты, Гуменник, само спокойствие. Тебе даже опытные врачи, которые такое видели, завидуют, что ты всегда спокоен, вот и бесятся, собственно. Выйди сегодня только на операцию и все. А потом я тебе два выходных дам, хочешь? – Я выйду, только можно мне в следующую пятницу выходной? Марк хочет на шоу сходить, – тут же соглашается Петя, мысленно кивая, но выходной на пятницу просит. Сына, который сейчас спит, слишком сильно любит. – Пятницу, так пятницу. Все, жду через час на месте. Хирург сегодня Арчи, – спокойно соглашается Арутюнян и сбрасывает трубку. Петя шумно выдыхает. Смотрит на мальчика, который сейчас спит. Смотрит на время, которое все ближе к семи утра. Томно вздыхает и звонит Владу. Сына же с кем-то оставить надо.

***

Снова гудки раздаются в ночной тишине. – Петь, ты что? – хрипит в трубку Дикиджи. Он явно недоволен, что его разбудили в четыре утра, но пока ничего негативного не говорит. – Влад, ты с семи утра до часов десяти сегодня занят? – тут же спрашивает Петр, одновременно нехотя вылезая из теплой кровати. Марк снова скулит, но не тянется к нему, а вдыхает аромат сливок, оставшийся на подушке, и засыпает опять. – Твой ненаглядный сидеть на жопе ровно не умеет, снова довыебывался и упал. Операцию перенесли на семь утра. Можешь с Марком посидеть пару часиков? Пожалуйста. – Можно было и поздороваться в такой час, – бурчит он. – Мой… кто? Ты про Шайдорова что ли? – слишком ровно отвечает Влад. Петя уверен, что у себя Дикиджи смущен до красных щек, но ничего не отвечает, лишь усмехается. – Да, да, твой самый обычный друг Михаил снова повредил спину, и ему перенесли операцию. Сможешь с Марком посидеть чуть-чуть, пожалуйста? – уже более нежно спрашивает Петя, проходя в ванную, чтобы почистить зубы и привести себя в порядок. – Конечно, Петь! Я приеду через двадцать минут, хорошо? – активно отвечает Дикиджи, и по шуму в трубке слышно, что он уже встает с кровати и быстро собирается. – Ключи под ковриком? – Влад, спасибо большое. Выручил очень сильно, – искренне говорит Гуменник. – Да, как обычно. До встречи. – Давай, – уже более активно отвечает его друг, и Петя кладет трубку. Он устало закрывает глаза, заходя в душ, поднимает голову с завязанными волосами к воде и прислушивается к звукам. Марк все еще крепко спит, поэтому можно выдохнуть. Это было первым звоночком, что день будет говно, но Петр, конечно, на это внимание не обратил.

***

В больнице, как обычно, шумно. Где-то очень вдали можно было услышать, как ходит медперсонал, проверяя пациентов по расписанию. Поближе, прям у входа, был слышен шум администраторов, которые то принимали новых людей, то отпускали выздоровевших. В общем, жизнь кипела и шла своим особенным чередом, что, по правде, всегда нравилось Пете. Другая атмосфера в больницах всегда завораживала его еще с детства, когда он смотрел фильмы про врачей, удивляла и манила, когда в подростковом возрасте он ходил сюда, чтобы проведать друзей или побывать на экскурсии, и совсем сразила сейчас, когда вот уже несколько лет он работает в месте своей мечты. Не тратя времени впустую, он прошел в специальную раздевалку для врачей, чтобы быстро снять уличную одежду и одеть специальную, стерильную и защищающую. С долей спешки Петя одевает тапочки, поправляет волосы и выходит в блок, где проводятся операции и куда не допускают без стерильных халатов. – Гуменник? Здорова, – слышит он, как только заходит в блок. Перед ним стоит слегка уставший от только начавшейся, но уже, видимо, активной смены, но с горящими глазами Максим, который тоже устремляется к операционной. – Я тебе так завидую, Петь, ты же на операции самого Шайдорова будешь присутствовать! – Ты же уже видел его, когда пробы на анестезию брал, нет? – мягко спрашивает брюнет, надевая маску попутно. Он не спешит, но операция начинается через тридцать минут, и пора бы уже подготавливать анестетик. – Видел, даже пообщался немного, но Арутюнян вечно подгонял меня, бесит! – ругается Наумов, пока идет с Петей в одном направлении. В мыслях Гуменник все же соглашается, что как врач Максим, конечно, хорош, но когда видит кого-то из звезд, то становится неуправляемым. – Даже на операции запретил находиться, прикинь. – Ну ничего, у этих фигуристов часто травмы случаются. Уверен, что это не последний раз, когда ты видишь кого-то из них у нас в больнице, – тихо смеется Пётр, доходя уже до места назначения. Он заметил, что сегодня Максим не пытается спросить у него что-нибудь из его личной жизни, что, конечно, поражало, ведь по всем канонам и прогнозам сегодня должен был случиться допрос. Но, чтобы точно и на всякий случай избежать дальнейших расспросов, он быстро закрыл тему разговора: – Все, я пошел. Пора все настраивать, а то не успею, – прощается он, и Максим с кивком уходит дальше. Петя уважал его, честно. Они познакомились сразу, как только он пришел в это место, и сразу начали общаться. Молодой возраст и почти отсутствие опыта сплотило их общение, превратив его в какую никакую, но дружбу. Наумов даже пару раз Марка видел, когда он фотку показывал. Однако одно в нем плохо было – излишнее любопытство и редкое, но систематическое отсутствие усидчивости, что часто раздражало не только спокойного Петра, но и всех остальных, более взрослых врачей. Когда еще в самом начале их общения он решил показать Максиму своего сына, то тот, конечно, отреагировал как Влад: умилился, улыбнулся, но потом все же спросил, кто отец. Ребенку тогда было только год, если не меньше, и понять, кто же его второй родитель, было невозможно без теста ДНК. Петя разбрасываться такой информацией не хотел, потому что рана в сердце все еще пульсировала при таких вопросах, и, если внешне он мог ничего не показывать, то внутри все жгло с ужасной силой, будто вместо крови в сосудах у него выжигающая кислота или что еще похуже. Максима, естественно, такой ответ не устроил (и по правде не устраивает до сих пор, но он услужливо молчит и ждет подходящего момента в будущем), поэтому пришлось выслушать монолог о том, что доверие обязательно в такой профессии и ему можно доверять, что он никому не расскажет. А то, что Наумов трепло и любит посплетничать со всеми обо всех, знал каждый. Пете не особо хотелось проживать это на своем опыте, поэтому от ответа он вежливо ушел, хоть и внутри хотел просто наорать и послать русского. Этот вопрос, хоть и раз в полгода, все еще поднимается в их общении и все еще раздражает, но теперь более редко и аккуратнее, чтобы не действовать на нервы снова. Молчание Максима на эту тему становится вторым звоночком, и это, почему-то, уже откладывается в памяти. Неужели сегодня и правда что-то произойдет? Когда он зашел в операционную, там пахло так же, как и всегда: чистыми приборами, которые были совершенно новыми и уже обработанными, антисептиком и чем-то свежим, что приободряло утром и заряжало на хорошую, продуктивную работу. Чтобы подготовить анестетик, много ума не надо, поэтому уже через 5 минут, когда Гуменник сверился с результатами проб, все было готово. В операционную как раз начали заходить врачи: пока что только хирург и его ассистент. – Hello Mr. Smith and Mr. Stravinsky, – тут же здоровается со всеми Петр, пока готовая анестезия для ввода внутривенно лежит на стерильной поверхности. Операция несложная, поэтому прокола в поясничном отделе будет достаточно. – Hi, Petr. How's the baby? How old is he already, four? – бодро спрашивает Арчи Смит, главный хирург на этой операции. Петя удивлённо смотрит на врача, потому что никто из его коллег никогда не спрашивал о его ребенке. Да, они знали благодаря острому языку Наумова, но это, собственно, не было их делом. – Don't look at me like I'm speaking a different language. I'm just curious. Not everyone here, you know, has a small child. – Yes, four. He turned four in February , – все еще удивленно, но ровным тоном говорит Гуменник. – What, straight after school and into adulthood? Not bad , – саркастично хмыкает хирург, и Петя слышит тихий смешок от ассистента. Гуменник хмурится, становится неприятно от такой едкой шутки где-то глубоко внутри, но он ничего не отвечает. Мудаков, которые все же лезут не в свое дело, тут много, на всех нервов и огрызаний не хватит, поэтому лучшее решение тут – это просто промолчать. Третий звоночек был уже слишком оглушительный, чтобы его не заметить. В операционную входит медсестра, которая немо спрашивает, можно ли вести пациента сюда. – Stacy, baby, you can bring him here , – уже слащаво улыбается он, и медсестра-блондинка с кривой, явно сделанной большой грудью также омерзительно улыбается и, виляя задницей, уходит в палату к пациенту. – She's not bad , – пошло и с явным недетским подтекстом говорит ассистент и ухмыляется, провожая блондинку взглядом. Петя пытается подавить приступ тошноты от такой картины. Смит кивает в ответ и улыбается. – Is the anesthetic ready? – уже профессиональным тоном спрашивает Арчи, смотря на Петра. Единственное, что правда было ценно в этом враче, – это его умение переключаться с похотливости на работу и, конечно, золотые руки, которые на операциях творили чудеса. – Yes, everything is ready , – отвечает Петя и ждет, когда в палату привезут Михаила. В груди опять неприятно екает и сжимается, будто пытается предупредить, что сегодня – сейчас – что-то произойдет. День начался и проходил максимально плохо, поэтому сомнений в том, что на операции что-то будет, не было. В операционную быстро зашло еще пару человек: санитарка в компании циркулирующей медсестры и нейрофизиолог, чье присутствие было необходимо при вмешательстве на спинной мозг и спинномозговые нервы. В комнате стало больше народу, их запахи смешались воедино, образуя не самый приятный коктейль нежных и слащавых ароматов с грубыми и неприятными, поэтому Гуменник поморщился. Его феромоны сливок были почти не слышны тут, за что Петя, конечно, был благодарен. Не то чтобы из-за его вторичного пола к нему относились как-то хуже – нет, этот этап был пройден еще года четыре назад, когда во время самой первой операции брюнет первый заметил, что с пациентом что-то не так и дело явно не в анестезии, из-за чего все пришлось прекратить, а Петру присвоить уважение, которое, несмотря на все подколки и смешки, присутствует до сих пор. Звон каблуков медсестры о пол и шум катания каталки разрезал тишину в коридоре, которая присутствовала из-за раннего часа, прерываемая лишь переговорами хирурга и его ассистента в операционной около Петра. Томас Стравински заметно приободрился и одел перчатки, передавая пару для хирурга. Он подхватил его ухмылку и посмотрел в сторону Стэйси, которая, также виляя задницей, везла Михаила в комнату. Она успевала и посылать кокетливые улыбки казахстанцу, от которых ему по понятной для Пети и непонятной для остальных причине было неприятно и неловко, и одновременно выпячивать грудь вперед так, чтобы она подпрыгивала при каждом шаге, для врачей. Гуменник сморщился внутри от отвращения и нервного смешка, который чудом подавил, и ничего не сказал. – Hi, Mikhail. How's your back? – поздоровался с ним Арчи и, подмигнув медсестре, принял каталку и закрепил ее около себя, рядом со всеми стерильными инструментами. Он словно по щелчку убрал пошлый тон и стал тем самым профессиональным врачом, который неоднократно спасал жизни многих пациентов. – My back... yes, it hurts, my back hurts. Sorry, I shouldn't have jumped then , – неловко и пристыженно сказал Миша, осматривая помещение. Его не пугали приборы, некоторые из которых будут сегодня в нем, просто интерес к новому опыту в жизни. – Well, what's done is done, you can't turn back time , – ровно сказал хирург, пока проверял карточку Шайдорова в последний раз. Отодвинувшись, он начал надевать перчатки. Его голос был слышен приглушенно из-за маски на лице. – I understand that this is your first operation, right? Are you afraid? – Oh yeah, first time and haha, I hope last time. No, I'm not scared, just curious , – тихо смеется Михаил. Арчи кивает, давая понять, что диалог закончен и операция начнется с минуты на минуту. – Peter, you can administer anesthesia , – обращается он к Гуменнику, и тот кивает. Шприц с готовым анестетиком уже лежит в его руке, когда он подходит к Шайдорову. Тот тут же переводит на него взгляд и хмурится, будто видел его уже где-то, но никак не может вспомнить. Сердце Пети пропускает удар. – Hi, I'm going to give you some anesthesia now and then I'll check if it works. It will only affect the limbs below the pelvis and the pelvis, so although you'll feel weak, you won't fall asleep , – буднично и собранно сказал он, подготавливая шприц и проверяя его. Маска на его лице делала его голос приглушенным, но ему казалось, что стук сердца был слышен за километр от него и раздавался по операционной слишком громко. Он заставил свой голос продолжать звучать уверенно, и хоть русский акцент выдавал его некую неуверенность, но лишь при внимательном слухе. – Lie on your stomach and turn onto your side, please. Миша кивнул, все еще смотря с прищуром на брюнета. Было очевидно, что в голове у него сейчас шла упорная борьба, чтобы наконец вспомнить, кто же этот анестезиолог. – Так? – спросил фигурист на русском, но тут же осекся. – Ты же понимаешь по-русски, да? Я по акценту понял. Петя медленно кивнул. – Да, так. Сейчас будет неприятно, – он медленно, с анатомической точностью нащупал позвонки, куда надо вколоть анестетик, и сделал укол, причем настолько аккуратно, что Шайдоров, казалось, не почувствовал. Он убирает шприц на стойку рядом и берет холодную иглу, чтобы проверить чувствительность таза и конечностей ниже. – Чувствуете боль или… Его нагло перебивают. – Gumennik, speak to the patient in English, not in another language that only you understand , – раздраженно говорит Арчи, прерывая разговоры на русском. Его бесит, что он не контролирует ситуацию и не понимает, про что они сейчас беседуют. Хирург доверял Пете, но не настолько, конечно. Лицо Михаила проясняется. Он вспомнил этого человека, вспомнил фамилию. На губах играет улыбка и искреннее удивление. – Гуменник? – он замолкает, переходя на английский. – Ilya... Ilya told me about you. Malinin, do you remember ? В помещении становится тихо. Тихо настолько, что слышны звуки из другого крыла, и они ощущаются слишком громко. Петя замирает. Пальцы, до этого делавшие редкие уколы для проверки чувствительности, замирают и не двигаются ни на миллиметр. Мгновение заминки идет бесконечно, и за этот период он ощущает на себе взгляды абсолютно всех, что прожигают его с ног до головы. Становится до ужаса некомфортно, и Гуменник старается выйти из оцепенения и продолжить работу. Где-то на периферии он слышит от притихшего Миши, что боли он не чувствует, и механически убирает иглу в сторону. В голове пустота, насколько пугающая и утягивающая, что ногти впиваются в кожу ладоней, чтобы привести в чувства тело и вернуть контроль. Петя часто моргает, смотрит на жизненные показатели. Они в норме, но сердце самого брюнета на минуту, кажется, перестало биться от страха. Кто-то тихо хмыкает, но этот звук отдается в испуганное сердце с бешеной силой. – The anesthetic has taken effect. The indicators are normal, and the surgery can begin , – неожиданно хрипло начинает фразу он, хотя под конец фразы его голос приходит в норму. Придется засунуть переживания куда подальше и работать.

***

Операция проходит в такой же тишине, прерываемой тихими, но твердыми указаниями хирурга ассистенту. Спустя сорок минут, в которые фигурист не издал ни слова, пребывая где-то на стыке сна и реальности, вмешательство было завершено. Арчи механически снял перчатки и маску, откладывая все инструменты. Медсестра убирает грязный скальпель в раковину, чтобы позже промыть его, и выбрасывает грязные ткани в мусорку, суетясь. Нейрофизиолог проверяет состояние казахстанца и уходит самым первым, кивнув в знак того, что с пациентом все хорошо. Следом уходит Стэйси, увозя с собой Михаила, который будет отлеживаться в палате до тех пор, пока конечности обратно не примут чувствительность, косясь напоследок на Петра. Вдали в коридоре можно разглядеть Максима, который точно хотел расспросить друга об операции. Что ж, судя по убыстренному шагу медсестры, сегодня это сделают за него. Все остальные уходят сразу же после Стэйси, и Гуменник уверен, что уже через час вся больница будет знать, что он общался или, не дай бог, все еще общается с победителем Олимпиады 2026. Резкая популярность и сплетни явно не улягутся так скоро, поэтому нервы снова на пределе и в груди растет тревожный сгусток, похожий на злокачественное образование – всегда напоминает о себе и мешает жить. Он не замечает, как в помещение входит Рафаэль. – Hello, Archie. How did it go? – бодро спрашивает он, пока не замечая Петра, который в специальной подсобке убирает грязные шприцы и иголки в урну. Сердце снова делает кульбит. – Hi, Rafael, it's fine. I'd even say it's interesting, right, Peter? – Смит с прищуром обращается к Пете, и тот замирает. Иногда мерзость этого хирурга ломала любую адекватную шкалу. – It turns out that Petya was in contact with Malinin, can you imagine? – говорит он Арутюняну. – Great. Archie, are you done? – спокойно говорит он, но в его тоне явно слышен намек на то, чтобы Смит сейчас пошел дальше по своим делам. Благо хирург глупым не был, поэтому, прошив Петра странным взглядом в последний раз, вышел из операционной. Его шаги эхом разносились по коридору, но они стали не знаком конца, а свободы, которая ушла от него с того момента, как Миша наконец все вспомнил. – Петь, ты же понимаешь, что тут у всех нет личной жизни, да? – начал главный врач, когда в комнате остались они одни. Молодой анестезиолог медленно кивнул в знак согласия. – И что ты единственный, у кого есть ребенок, тоже понимаешь? Им просто скучно жить, Петь, вот они и шепчутся. Не обращай внимания, – более мягко сказал он, потрепав напряженного Гуменника по плечу. Тот снова кивнул. – Я понял, Рафаэль Владимирович, – отозвался он, наконец расправив плечи, которые были сведены в напряжении до этого момента. После этих кратких, но полезных слов стало немного, но легче. – Вот и славно, – улыбнулся он. – Можешь ехать домой, Петр. Передавай привет Марку, – сказал он, в ответ получив мягкий кивок, и вышел из операционной, направляясь куда-то дальше. В голове наконец начало проясняться, а чувства, заблокированные до этого, проснулись. Страх он пока что не ощущал, но это, конечно, было вопросом времени. Он шел по пустому коридору в сторону раздевалки, упорно размышляя над этой ситуацией. Миша вспомнил его, а это значит, что тот его знал. Значит, Илья рассказывал ему о Пете, так? Иначе откуда ему еще узнать об омеге? Но, судя по светлому лицу в тот момент и отсутствию злости, ничего плохого Малинин не говорил. Может, просто упомянул его как старого друга или знакомого? Интересно, а Миша знает о том, почему они перестали общаться? Не стал бы великий бог четверных рассказывать о настоящей причине, сославшись на разные жизненные дороги, или все же доверил эту неприятную тайну кому-то еще? От неизвестности ответа на этот вопрос Пете становилось немного страшно, и сердце стучало быстрее, чем хотелось бы.

***

В машине до него наконец дошло. Миша узнал его. Он теперь знает, где работает Петя и кем он является. Это значит, что Шайдоров с легкостью может сказать об этом инциденте Илье, приходя с чистыми намерениями, да? «Если я еще хоть раз увижу тебя в своей жизни или услышу твое ебанное имя, я не посмотрю на то, что ты омега, Гуменник, и уничтожу твою жизнь, ты понял?» Его передернуло. К горлу подкатил ком то ли из слез, то ли из рвоты, но одно было точно – дышать было трудно и почти невозможно. Пальцы вцепились в руль до белых костяшек, пока руки сами собой свернули на съезд с проезжей части. Он уронил голову вперед, запах стал настолько тревожным, горьким и удушающим, что дышать было еще труднее. Петя почувствовал, как задыхается, и дрожащими впервые за день пальцами открыл окно, пытаясь прийти в себя. Голова опасно закружилась, и он делал медленные глубокие вдохи и выдохи, как делал все пять лет в Америке. Вдох, выдох, вдох, выдох. Наконец ему стало лучше. Кислород медленно поступал в легкие небольшими порциями, переливался в кровь и удалял головокружение и паническую атаку, которая была редкостью за последний год. Миша может сказать об этом Илье, и тогда его спокойная жизнь закончится раз и навсегда. Придется приложить массу усилий, чтобы прожить следующую пятницу так же, как и все остальные дни. Петя с каждой секундой все больше не был уверен, что у него это получится. Дома его ждал Марк, спящий с недовольным Владом, который, вероятно, тоже спал. Он завел машину и выехал обратно на дорогу, продолжая путь. Жизнь в Фэрфаксе впервые уходила из-под привычного контроля, и Петя не знал, что с этим делать.