Удача это или гнёт

И я бы прыгнула в эту реку Если бы не было человека Который утонет Если прыгнет за мной И я бы прыгнула в эту реку Если бы не было человека Который не сможет согреться этой зимой

Люди, решившие отдать свои сердца за человечество и отправившиеся на службу в разведкорпус, не ожидают для себя иного исхода, кроме как рано или поздно оказаться в пасти титанов. Если до первой вылазки за стены ты ещё можешь уповать, что умрёшь от старости, в мире и покое, то после неё действительность неизбежно настигает тебя, разрушая все потаённые надежды. Либо ты погибаешь по наивности, либо вынужден смотреть, как жизнь угасает в глазах товарищей, и тогда понимаешь, что умереть в старости — невиданная роскошь, которая достанется не каждому. Ты не держишь эту мысль при себе постоянно, спустя время она даже перестаёт отзываться глухим отчаянием под рёбрами. Ты приходишь к мысли, что, пусть ты умрешь болезненно и мучительно, зато это будет на благо человечества. И тогда, если выжить не суждено, стремишься из каждой вылазки выжать из себя все силы и всю пользу. Ты живёшь с этим, и больше не гнетёшься разрушенными надеждами и ожиданиями, суровая реальность становится частью тебя, как и гулко бьющиеся под сердцем сожаления о том, что любая жизнь — бесконечный путь, построенный на потерях. Но одно дело — быть готовым потерять себя и пожертвовать собой во благо человечество. Другое — когда в безвыходной ситуации, где ты должен непременно и неизбежно пасть, близкие люди отдают себя на растерзание, лишь бы ты жил. Я за тобой по пятам, Но подумай, как холодно там. Нет, это даже романтично, Летом я только за, Но не в начале же ноября! Типа тебе не понравится - Успей остановиться! - Зачем тебе скорая, капельницы, больницы? Мама будет молиться, всем сердцем надеяться, И от психолога не отделаться. Рене не способна забыть. Она не в силах забыть Нанабу, самоотверженно бросившуюся вперёд, расходуя последний газ в баллонах, чтобы принять весь удар на себя. Не в силах забыть подоспевшего Майка, который, наказав Гергеру держать её изо всех сил и уходить прочь, бросается следом. Круша всё вокруг себя, поднимая шум, вынуждая титанов рушить стены крепости, скапливаясь возле них двоих и размахивая руками, они сражались до самого конца, забрав с собой на тот свет как можно больше тварей. Они не должны были уходить. Не должны были оставлять друзей сражаться в одиночку, но Гергер, не вынеся мольбы в глазах Нанабы, чей свет угасал, и одними губами произнесённого: «Пожалуйста», — разрываясь между долгом и безопасностью Рене, мог только вцепиться в рвущуюся на помощь товарищам девушку мертвой хваткой. Это неправильно. Он тоже мог отдать жизнь, чтобы они ушли. Любой из них мог сделать это, и, как-то не иронично, сработал пресловутый и банальный «кто первый — того и тапки». Как бы ваши сердца не пылали от боли, гнева и безысходности, как бы не хотелось броситься в бой, желая прорваться силой или умереть вместе, осознание, что жертва тех, кто решился буквально на суицид своими действиями, будет напрасной — не позволяло поддаться эмоциям. Гергер желал умереть вместо Майка и Нанабы. Ему было легче сгинуть среди руин или в пасти титанов, чем жить с мыслью о том, что для них сделали товарищи. Ведь больнее всего не тем, кто умер, а тем, кто остался жив вопреки всему. Им приходится жить с горечью утраты, с собственными бессилием и осознанием, что если бы они действовали быстрее, то выбора бы не осталось — отступать пришлось бы друзьям, а не им. Всего-то вовремя среагировать, чтобы поменять их местами, расставить шахматы в этой проваленной партии по другому. Сделанного не воротишь, и Гергер, выжимая из баллонов последнее, бросился к стенам. Они не желали продолжать путь в темноте, истощили припасы и силы, поэтому и выбрали перевалочным местом крепость — к тому же, обход стен был не завершён, к нему нужно было вернуться при свете дня, — но сейчас, в ночи, которая казалась ясной, как день, из-за ярко сияющий в небесах луны, было всё равно. Они бежали, чтобы в последние мгновения своей жизни Нанаба и Майк думали о том, что жертва их не была напрасной. Что их друзья получили шанс прожить дольше и прийти к ответам о причинах появления титанов, избавиться от них раз и навсегда. Но Гергер, которому удалось оттащить Рене, в глубине души лелеял надежду столкнуться с титанами по пути к стенам. Тогда бы он, отдав ей баллоны, отправил бы её прочь: к стенам или в сторону леса — неважно, лишь бы её не было рядом. Сама судьба, вероятно, не желала, чтобы Майк и Нанаба погибли зря — ни один титан не встретился им по пути, как если бы все блуждающие поблизости примчались крушить крепость. И они, преодолев долгий путь пешком за неимением возможности в чистом поле перед стенами уцепиться хоть за что-то, наконец поднялись наверх, спасаясь от всех невзгод, как спасаются в оазисе путники, застрявшие в пустыне и находящиеся на грани голодного обморока и обезвоживания. Это было началом конца дружбе — нет, чему-то большему, — что зародилось между ними. Эти постоянно сталкивающиеся лбами подростки, которые во время обучения в кадетском корпусе то и дело сходились врукопашную, раз за разом друг на друга огрызались, желая задеть за живое, после пары лет службы в разведкорпусе наконец пришли к примирению. То ли пылкие юные умы остыли, то ли разногласия показались пустяковыми — они не просто смогли уживаться друг с другом через силу, но и работали в паре так слаженно, как мало у кого получалось. Никто, взглянув на них, не мог бы теперь сказать, что раньше один неверный взгляд приводил к ссоре. Теперь малейший взор оборачивался безусловным пониманием мыслей и действий друг друга. Они были силой — единой и непоколебимой, и никто из них по одиночке не имел ни столько запала, ни столько мощи, как когда они действовали бок о бок. Ещё более сокрушительным этот союз становился, когда Нанаба и Майк сражались с ними заодно. Эта команда отчаявшихся могла на энтузиазме сражаться из последних сил, они неоднократно оказывались в патовых ситуациях, когда ресурсы подводили раньше, чем прибывало подкрепление, столько раз оказывались на грани гибели и всегда выходили сухими из воды. Когда-то это должно было закончиться. И они думали, что, случись так, это закончится для них одновременно. Но из-за Гергера, который смел внять последней воли друзей, этого не произошло. И для Рене этот поступок, выглядевший подобно трусости и предательству, а не желанием оправдать жертвенность товарищей, стал ударом под дых. Вместо того, чтобы обессиленно повалиться на стену, восстановиться, она, едва ровно встав на ноги, хватанула друга за шкирку. В карих глубоких глазах её, которые в лучах солнца поблескивали столь игриво и живо, как не сияли ни у одного ребёнка, сейчас вместо беспрекословной решимости плескались горечь утраты пополам с яростью. Сдерживая себя всё это время из последних сил, душа рвущиеся из груди рыдания, едва держась на негнущихся ногах, она словно собрала в кулак всю волю, чтобы выплеснуть ураган чувств, готовый смести на своём пути всё. — Какого чёрта, Гергер? Голос девушки сорвался, пальцы её, сжимающие ворот чужой рубашки, предательски дрожали. — Ты не имел права решать за меня! Они надеялись на нас, они верили, что… — сбившись, она перевела дыхание, выпалив гневное. — Ты просто трус, которому они зря доверились! Собственная шкура важнее жизни тех, кто тебя прикрывал? Рене умом — краем не затуманенного сознания, — понимала, что Гергер никогда бы не оставил Нанабу и Майка в беде. Бывало так, что именно он бросался на рожон, когда они заходили в тупик, просто раз за разом везло с подкреплением и никогда патовая ситуация не заканчивалась летально. Эта его отчаянная жертвенность, вероятно, и привела к тому, почему загнанные в тупик Нанаба и Майк бросились напролом, не обсудив ничего с ними. Слишком хорошо зная друзей и то, сколько раз они бросались наперерез опасности, чтобы не дать им пострадать, они решили в этот раз подставиться сами. Хотя любому дураку становилось ясно, что этот раз отличался от прошлого: отряды солдат двигались в противоположные стороны, в темноте, в тот час и в том месте, никто не мог чудесным образом оказаться и переломить ход событий. Но обида и горечь утраты жгли изнутри нестерпимо, и Рене, не зная, как унять эту боль, видела выход лишь в том, чтобы обрушить квинтэссенцию разрушительных эмоций на товарища, не позволившего ей броситься помирать следом. — Дурная, — фыркнул Гергер. — Думаешь, мне свою шкуру жалко? Да я бы с радостью полез им помогать, если бы не знал, что ты, сумасшедшая, кинешься в самую гущу, если тебя не держать! — Лжец! — Да неужели? Этот вопрос, заданный голосом до ледяного спокойным, оборвал гневную тираду, готовую сорваться с уст. Бессилие подкатило к горлу пуще прежнего, сдавливая его так, что невозможно было не то что слово сказать, а вдохнуть без разрывающего под рёбрами ощущения. Рене всё понимала. Конечно, она понимала больше, чем хотела, и это разрушало её сильнее.

Но порой я тоже ищу причины первым не окунуться, Но так не хочу, чтоб мой спасатель мог захлебнуться. И смотрят в воду два идиота, Думают, удача это или гнёт: То, что рядом есть кто-то, кто за ними нырнёт?

Никто из них не виноват был в тех событиях, и всё-таки трепет, зародившийся между молодыми людьми, стал намертво запечатан за стеной вины. Та тлела под рёбрами изо дня в день так, что ночами хотелось выть. Воистину, нет более разрушительного и беспощадного чувства, чем чувство вины перед кем-то, перед кем уже никогда не суждено её искупить. Гергер теперь напоминал ей не о вере себя, как прежде, и не о том, как уверенно она чувствовала себя рядом с ним, и не о том, что есть плечо, на которое можно опереться, прекратив притворяться слабой и при этом не увидеть в голубых ясных глазах осуждение. Гергер напоминал ей о том, что был единственным, кто не пустил её в гущу событий с клинками наперевес, пока её подруга погибала, выдавливая из себя улыбку, чтобы она не переживала. Гергер напоминал о том дне, когда Майк, последний раз похлопав её по плечу, отсалютовал двумя пальцами и пообещал, что сделает всё, чтобы они вернулись домой. Видя его, она не могла забыть последние мгновения жизни друзей, они вспыхивали перед глазами так отчётливо, как если бы происходили здесь и сейчас. Рене заламывала руки, смотрела на реку, в которую хотелось сигануть мёрзлой начинающейся зимой, когда лёд только-только начал сковывать воды, ещё не сформировав надёжную толщу. Ей хотелось не быть. Не думать. Не чувствовать. Хотелось замёрзнуть, утратить постепенно способность чувствовать что-то, кроме прожигающего до костей холода, пойти ко дну. Хотелось вознестись к небесам, опуститься на колени и долго извиняться перед друзьями за то, что они оказались бесполезны в день, когда надо было поставить на кон всё. Ситуацию усугубляло и то, что вылазки не привносили в жизнь ясность. Сколько бы разведчики ни рисковали жизнью, они так и не приблизились ни к тайне появления титанов, ни к их гнезду, ни к возможным другим слабостям. Ощущение, что всё вокруг — обман, а разведчики — скот, который выводят пастись в надежде, что помрёт как можно больше, чтобы сократить траты на еду с и без того скромным жалованьем, давило неподъёмной горой. Может, имей они хоть какие-то успехи помимо «вернулись живыми», и чужая жертва не подбивала бы пуще прежнего, вот только всё выходило с точностью да наоборот. Ярость наступала на горло, но не тягалась с горечью утраты, и всё время, свободное от вылазок за стены, Рене коротала в том, что проводила на поле для тренировок или на мосту у реки. Чаще всего к ней она захаживала зимой — смотрела, как падают снежинки, как тонкой корочкой покрывается гладь воды. Жизнь — природа — застывала, и она хотела остановиться в этом моменте, боясь уже не того, что не искупит вину перед покойниками, а того, что завтра выяснится, что сама суть разведкорпуса — пустой звук. Что титаны — петля на их шее, у которой нет ни конца, ни края. Что они пришли из ниоткуда, что извести их не удастся, что стенам суждено пасть, что эти монстры способны стать сильнее и разумнее, разломав всё к чертям. Что выхода никогда не существовало и все, кто боролся за свободу человечества, сгинул за идею, навеянную наивными надеждами, не имеющими ничего общего с действительностью. Единственное, что не давало ей ринуться в кучу титанов на миссии, или утопиться в реке на случай, если чужая пасть в один момент покажется не такой привлекательной затеей… Был Гергер. Человек, от которого она отстранилась, с которыми свела общение к минимуму, на которого было тяжело поднять взгляд. Человек, которого хотелось бы ненавидеть, но ненавидеть было не за что. Он и не рассчитывал на прежнюю близость, не задавал вопросов, не просил прощения, не пытался исправить случившееся. Он не встречался с ней глазами, не заводил разговоров, лишь оказывался рядом, когда видел, что она опрометчиво кидается к кучке пятнадцатиметровых, или приходил сидеть вместе с ней у реки. Он походил на призрака. Иногда Рене думалось, что Гергер умер там же, в крепости, а теперь ходил за ней по пятам безмолвным привидением. Но в этом присутствии ощущался не укор, а неимоверное желание разделить ту же судьбу. Гергеру не нужно было ничего говорить — всё в нём кричало, что он сиганёт следом за ней, куда бы она ни пошла. Сомнительное ли это будущее, река или подавляющая волю волна титанов — он не отступит ни на шаг. И, если не сможет вытянуть её за руку, то погрузится во тьму следом. А Рене не хотелось, чтобы он погибал. У Рене не осталось никого, кроме Гергера, и мысль о том, что она снова станет причиной гибели близкого человека, била по сознанию молотом. Какие бы противоречивые чувства не одолевали её, она понимала, что силы двигаться черпала из его присутствия, полного понимания и неизменной преданности. Она так же знала, что Гергер пытался быть сильным ради неё. Никогда не обсуждал свои тревоги и сожаления, чтобы принять весь тот ураган, который вихрем закручивался в груди Рене. Ведь покажи он слабость — она бы никогда не посмела сорваться, осёкшись на полпути. Рене знала — Гергер бы тоже предпочёл вернуться в тот день, чтобы разыграть карты жизней иначе. И знала, что его терзают те же сомнения о их миссиях, как и её. В чём смысл? Есть ли там, далеко за стенами, проблеск надежды? Победит ли человечество и обретёт ли свободу, или они придумали это, чтобы не так мучительно было коротать дни, а собственная жертвенность казалась героизмом? Рене чувствовала — Гергер бы столь же непоколебимо свёл бы счёты с жизнью, если бы не она. Они стали друг для друга слабостью и напоминанием об утрате, но также оставались друг другу опорой, которой являлись до трагических событий.

Удача это или гнёт?

Он держит за руку — она живёт.