Тринадцатое октября

Сэм ненавидит тринадцатое октября. Вовсе не из-за вложенного глупым народом суеверного смысла. Когда так долго занимаешься «их бизнесом», перестаешь ощущать в себе любые признаки сентиментальности или суеверия. Нет. Просто это… тринадцатое. В этот день становится труднее, чем во все остальные триста шестьдесят четыре, в течение которых Сэм ждет конца. И если в остальные дни забыться помогают Амели, Джонатан и маленький, непоседливый, то и дело падающий Томас, то тринадцатого октября не помогает ничего. Ни алкоголь, ни родные люди, ни охота. Ровным счетом ни-че-го. Сначала Сэм боролся – это было неправильно, нужно было взять себя в руки, собрать раздраенные, разломанные куски того самого СЭМА, но потом… потом он понял – бесполезно. Мышиная возня. Дин не любил мышиной возни. Дин любил заниматься делом. Всегда. - Дедушка? – в комнату просовывается русоволосая макушка, заставляя Сэма вздрогнуть, выходя из воспоминаний. Джонатан нетерпеливо переминается с ноги на ногу, стоя в дверях – привычка, которую ему с детства привил Дин. Нельзя входить, пока не разрешат. Дедушка Дин может заниматься чем-то, не предназначенным для детей. Например, чистить ружье или точить ножи. Джонатану повезло, что он успел застать Дина. Томас, вот, не успел. Сэм вздыхает и кивает внуку, разрешая пройти в комнату. - Еще не спишь? – Джонатану идет уже седьмой год, он большой мальчик. Достаточно большой, чтобы понимать, почему тринадцатого Сэм ни с кем не разговаривает. Кроме него. Только Джонатану можно заходить в комнату дедушки тринадцатого октября, и мальчик это ценит. Это видно по тому, как он смотрит, широко распахнув зеленые глаза, в которых Сэм видит сострадание. - Нет, Джон. Не сплю, - Сэм отрицательно качает головой и, приглашая, проводит по своим коленям. Мальчик, будто только и ждал этого жеста, тут же залезает, прижавшись к груди Сэма, и тихо бормочет: - Расскажи мне про дедушку Дина. - Ты же сам его помнишь, - Сэм гладит внука по волосам. Сейчас проще – уже можно сдержать накатывающий леденящий ужас при упоминании имени Дина. Уже не тянет разбить что-то, закричать, попытаться что-то исправить, начать умолять всех земных или неземных тварей вернуть брату жизнь. Для этого понадобилось всего-то пять лет. - Нет, не помню. Расскажи, - настаивает Джонатан, и в такие моменты, Сэм думает, что именно Джон перенял все черты Дина. Еще бы ему было не перенять: мальчишка крутился рядом с ним все свободное время, чем бы ни пытались его выманить Сэм и Амели. Может быть, Дину было предначертано передать внуку как можно больше. Чтобы Сэму сейчас было проще. - Ты маленький врун, Джонатан, ты же в курсе? Я не знаю, что тебе еще рассказать. - Ты тоже врун, дедушка, - глубокомысленно изрекает мальчик, и Сэм невольно соглашается с ним. Врать себе самому – тоже ложь. А врать себе, что Дин все еще рядом – тем более. - Ты просто не хочешь ни с кем делиться дедушкой Дином, - тихо бормочет малыш Сэму куда-то в рубашку, и еще ни одна его фраза не было настолько верна, как эта. Сэм не хочет. Потому что каждое воспоминание кажется каким-то прозрачным и поблекшим, стоит только рассказать его, вытащить из памяти, из души. - Тогда расскажи мне про то, как я родился? – Джон не унимается, и, может быть, именно поэтому Сэм позволяет ему приходить тринадцатого октября. Чтобы не чувствовать себя таким уязвимым и одиноким. Когда рядом есть такая надоедливая, неутомимая копия Дина, становится как-то… проще. Сэм просто может представить рядом с ним себя – маленького, несмышленого, но уже тогда восторгающегося старшим братом. Назовите это шизофренией. Сэм называет это лекарством. - Хорошо… так… сколько лет назад это было? Десять? Одиннадцать? – Сэм притворно закатывает глаза, будто считает мысленно, и Джонатан как всегда покупается: вскидывает драчливо голову и морщит веснушчатый нос. - Семь, деда! - Ах, точно, се-емь, - тянет Сэм и снова приглаживает непослушные волосы внука. – Вашу маму, Амели, увезли в больницу поздно ночью. Дедушка Дин места, себе не находя, рвался ехать вместе, быть там, защищать, черт его знает, от чего. - Дедушка Дин поехал! - мальчик ерзает у Сэма на коленях, словно подгоняя историю вперед. - Ну, подожди ты. Не сразу! Да ты же все знаешь лучше меня, зачем рассказывать? – наигранно сердится Сэм. Но он понимает: история нужна им обоим, чтобы снова побыть рядом с Дином. Иногда Сэму кажется, что тот смотрит на них сверху и только головой качает, повторяя боббино старое как мир «балбесы». - Прости, давай дальше, - Джонатан затихает, сунув большой палец в рот. И даже в этом жесте Сэму вспоминается Дин – именно он говорил внуку, что нет ничего страшного в том, чтобы сосать большой палец. Он тогда даже приводил в пример Сэма, который не мог отделаться от этой привычки до двенадцати. Томасу уже никто не расскажет об этом. Томас не успел. - Так вот. Мы остались дома и попытались уснуть. Но Дин только и мог, что крутиться с боку на бок. После чего выскользнул тихо из кровати и попытался удрать один, - Сэм давно научился фильтровать «недетские» подробности этих воспоминаний. Когда каждый день живешь там, внутри, в произошедшем десятки лет назад, сложно не научиться. – Но я поднялся и нагнал его уже у самого выхода… « - Дин, какого черта? Мы же решили остаться дома. - Не могу, Сэмми, не могу. Когда она там совсем одна, маленькая, наша. Не могу, мне нужно, ложись. - Заводи машину». - Вы тогда ездили на той, которая в гараже? - Джонатан, чмокнув, вынимает палец изо рта. - Да, Импала. Она самая. - Ты больше не ходишь туда. Дедушка Дин часто был в гараже, - в голосе Джонатана осуждение. Но это ничего. Сэм давно решил, кому теперь принадлежит динова «детка». Дин бы согласился. - Не хожу. Ничего страшного. Ты слушай дальше. Мы поехали в больницу. И Дин несся, как чокнутый, нам сигналили все подряд, - Сэм улыбнулся. В ту ночь, пока они ждали около родовой, Дин признался, что ему до чертиков страшно. Совсем как в тот день, когда они приняли то свое решение осесть, или как когда поняли, что хотят удочерить маленькую рыжеволосую девочку. Дин тогда рассказал о многом – наверное, просто от шока. Что-то Сэм давно забыл. Что-то будет помнить всегда. « - Она ведь и не маленькая совсем, Сэм. - Да, уже давно не маленькая. - И теперь у нее родится малой? - Да, Дин. Джонатан. Она хочет его так назвать. - В честь..? - Да, в честь нашего отца. - Но она ведь не знала его совсем. - Ты много ей рассказывал». « - Сэм, черт, почему так долго? Там же все в порядке? - Успокойся, Дин, ну. Все хорошо. - Заткнись, я не волнуюсь. - Хорошо, я молчу. - Нет, Сэмми, говори. Говори со мной». В ту ночь они вспоминали, как пришли в приют за Амели. Маленькая, рыжая, вечно дергающая подол платья малышка посмотрела на Дина волком и буркнула тогда: «Не берите, я бракованная». И тогда они оба поняли – это их девочка. С Амели было непросто: своенравная, упрямая, сильная, она уже тогда могла сказать, чего хочет, а чего категорически не приемлет. И это была поистине битва. Но вдруг в один момент все устаканилось – они, все трое, будто нашли пазы, в которые должны были войти, и зажили так, как надо. - Деда, не спи, - Джонатан «бодается» лбом, осуждающе глядя снизу. Хотелось бы Сэму сейчас спать. Но тринадцатого октября сон устраивает его организму бойкот, заставляя лежать и тупо разглядывать потолок. - Когда мы смогли войти в палату, мама держала тебя на руках. - Я был большой? - Нет. Совсем крошечный. Дедушка Дин боялся даже прикоснуться. - Но ведь прикоснулся же? - Ага. Еле отняли, - Сэм легонько укачивает мальчика на коленях, мечтая только об одном: чтобы конец был близко. Потому что, как бы ни выглядело это со стороны, ему больно. Внутренняя пустота гложет, поедает еще уцелевшие частички его души, заставляя биться в невидимой агонии тело. - Джонатан? – Амели заглядывает в комнату, предварительно постучав. – Пора спать, милый. И дедушке тоже нужно отдыхать. Пожелай ему спокойной ночи и иди к себе. Амели скрывается за дверью, но Сэм знает: она просто ждет. - Деда? Дедушка Дин же смотрит на нас в этот день, правда? - Не знаю, Джонатан. - Передавай ему привет от меня, если ночью он придет. Люблю тебя, - мальчик последний раз крепко прижимается к нему и слезает с колен. - Обязательно. И я тебя тоже. Амели появляется в комнате через минуту после того, как исчезает Джонатан. Она ничего не говорит, и Сэм неимоверно благодарен за это, потому что что-то странно сдавливает горло, а щеки… нет, не мокрые. Какие-то… влажные немного. - Я тоже скучаю, папа. Я тоже по нему очень скучаю, - шепчет Амели ему в шею, тихонько всхлипывая. И тогда Сэм думает, что они, наверное, все ненавидят тринадцатое октября.