Снова

             Ноябрьская Москва давит промозглой серостью, но Женя этого почти не замечает.        Внутри него, под ребрами, все вибрирует словно от забытого, почти наркотического предвкушения старта. Два месяца. Два долбанных месяца он просидел на больничном, пропустив начало сезона, сходя с ума от бездействия, пока он… пока Петя выгрызал свою нейтральную квоту в Пекине, успел набрать, спустить и принялся набирать форму заново уже.        Женя толкает дверь полупустой раздевалки Мегаспорта, чувствуя, как адреналин уже начинает покалывать кончики пальцев. И тут же замирает, словно прихлопнули чем-то особенно резким сверху.       Петя сидит на скамейке, согнувшись над ботинками — его волосы торчат, выбившиеся из небрежного хвоста, прикрывают лицо, а сквозь большие наушники доносится его паршивая музыка. Женя жадно скользит по нему взглядом, и внутри, перекрывая привычную спортивную злость, болезненно екает профессиональное, почти уже врачебное — да и просто человеческое.        Все еще непривычно видеть его таким — сухим, истончившимся.       Жене до одурения, до судороги в пальцах хочется подойти и сесть рядом, дотронуться до запястий, провести ладонью по острым скулам и просто почувствовать его тепло.       Его, такого холодного на вид.       Но их задушенная ими же самими нежность давно превратилась в обоюдоострое лезвие, и любой шаг навстречу уже заведомо воспринимается как слабость.       Но порыв есть, и загнать его обратно под кожу уже не получается. Женя сжимает челюсти, отгоняя непрошеную заботу, шагает вперед и бесцеремонно, резким движением приспускает наушники с его ушей, упирая их ему в шею. Оборвав приглушенный тяжелый гитарный рев, он смотрит сверху вниз на резко вскинувшего голову Петю.        — Совсем охуел? — его глаза вспыхивают привычным холодом, но Женя успевает заметить, как вздрагивают расширенные от усталости зрачки, и несмотря на злую интонацию, нет в нем ничего угрожающего. — Ничего не попутал?        — Я смотрю, в своей шараге ты питаешься исключительно строчками кода, Гуменник? — Женя небрежно вертит в пальцах телефон, заставляя себя ухмыльнуться своей фирменной, наглой улыбкой. Его взгляд, жадный и сканирующий, намеренно медленно проходится по длинным ногам Пети, задержавшись на узкой талии. Укусить его уже как потребность, чтобы скрыть собственный страх за него и отчаянное желание хоть как-то быть в его жизни. — Ты скоро начнешь просвечивать под софитами.        — А ты что, моя женушка? Следи-ка за своим питанием.       Женя морщится нарочито притворно. Ну, не то чтобы, но… Петя вроде как реально не в духе, и, если честно, тем больше даже тянет потыкать в него палкой, и Женя, пользуясь тем, что в этом углу они одни, не выдерживает, и, приглушая голос, выдает:       — Да нет, просто прекрасно помню времена, когда на этих бедрах было за что подержаться. Особенно, когда ты…сидел сверху.       Петя давится почти что от неожиданности, но через мгновение уже предупреждающе щурит глаза. Медленно, с убийственной грацией он поднимается на ноги. Женя мысленно чертыхается — даже будучи истощенным, Петя, уже в коньках, возвышается над ним основательно, заставляя чуть запрокидывать голову. От его тренировочной кофты пахнет порошком и это чуть бьет в нос, но Женя, точно зверь, чует еще и тепло кожи и то самое электрическое напряжение, которое как и всегда сносит ему крышу.       — А тебя, я смотрю, в твоей шараге учат не такту, а распускать руки и язык? — бархатный, ровный голос его хлещет по щекам отчего-то, и Жене хочется приложить к ним прохладные ладони. — Не волнуйся, Жень. Моей выносливости по-прежнему хватает на хорошую произвольную. Чего не скажешь о тебе — ты, видимо, будешь торопиться… ну, как это часто у тебя бывало и… ай, не важно.       Женя тихо фыркает, чувствуя странное удовлетворение. Ощутимо цапнул тоже, не послал. Как всегда, попал точно в цель — а значит, и он тоже в этой конченной игре. Этот словесный пинг-понг из пошловатых колкостей остается единственным способом не сорваться прямо здесь, на жесткой скамейке раздевалки.        Женя делает шаг вперед, бесцеремонно вторгаясь в личное пространство Пети, чувствуя, как крепкие мышцы под собственной курткой напрягаются от близости чужого тела.       Он уже почти что открывает рот, чтобы выдать очередное, повысить градус, задеть Петю ещё больше — но дверь распахивается, и вместе с гулом коридоров и нестройным гоготом в раздевалку заваливаются еще ребята. Оба инстинктивно отходят друг от друга — не время и не место, опять шепотки ненужные будут ходить за ними следом.       Не время и не место. Но Жене хочется верить — будет и то, и другое.       Лед арены на тренировке немного слепит глаза. Женя сбрасывает олимпийку, оставаясь в обтягивающей футболке, и выходит на раскатку, чувствуя, как под внимательным взглядом Алексея Николаевича у бортика тлеет внутри звериный инстинкт убийцы. Другие ребята тоже разминаются, он привычно лавирует между, но периферийным зрением маниакально отслеживает только одну тонкую фигуру в черной водолазке.       В груди горячо зудит почти что, тонко скребет под ребрами потребность топового спортсмена демонстрировать отвоеванное уже давно, законное свое лидерство. Даже если форма пока далека от идеала, даже если прыжки он только пару недель как нащупал, но этот огонь хищника, что был вынужден сидеть в клетке, а теперь вышел размять лапы —  гонит его. Попутно хочется и этому высокомерному придурку доказать, что он вернулся, что он в форме. Женя набирает скорость, закладывает дугу, с силой отталкивается ребром — четверной риттбергер получается мощным и звенящим, с идеальным докрутом в глубокое колено. Внутри восторг от чистого прыжка тащит его через весь каток почти что на одной дуге — на последней тренировке не получилось выехать чисто, еще не хватило ему сил, а здесь, наконец-то, все получилось. Женя мысленно ставит галочку — вот и ритт вернулся, осталось выкатывать в программе, но это уже дело привычки.        Спасибо чертову Гуменнику, получается.       Петя же принимает этот негласный вызов. Женя стискивает зубы, наблюдая, как он длинными ногами вырисовывает заход на лутц. Четыре оборота, высота — впечатляющая, выезд — мягкий, почти что плавный с таким его ростом. Их взгляды встречаются через половину катка, и Женя чувствует, как кровь закипает от ядовитой смеси спортивной ненависти и чистого, концентрированного восхищения. Его база всё равно все еще дороже.        Они съезжаются у бортика после, в один момент, словно примагниченные.       Женя тяжело дышит, чувствуя, как пот катится по вискам, делая его кожу похожей на влажный мрамор. Петя рядом жадно пьет воду. Женя опирается предплечьями о пластик борта, не в силах оторвать взгляд от того, как дергается кадык на его горле, как тонкая мокрая ткань облепила его грудь.       — Твой стон после финального вращения было слышно с дальних трибун, наверное, — бросает Женя небрежно, намеренно понижая голос до интимного выдоха, опять вторгаясь в его пространство. Мягко говоря, он преувеличивает, конечно — но Петя и вправду выдохнул протяжно, было видно, что ему тяжеловато далась тренировка. — Я сразу вспомнил, что ты так делал, когда я тянул тебя за волосы. Скажи по секрету… это работает до сих пор?       Петя захлебывается почти что водой. Он кашляет, медленно опуская пластиковую бутылку, и побелевшие костяшки его длинных пальцев выдают его раздражение с головой. Но когда он поворачивается к нему, в его светлых глазах плещется злое веселье с какими-то демоническими искрами, словно прогон его короткой так и не отпустил его.       — Скажу. Это секрет, — Петя улыбается нехорошо как-то, и у Жени внутри что-то сжимается, предвкушая подлянку. — У нас завтра короткая программа, Семененко, — Петя даже не шелохнулся, чтобы отстраниться. Наоборот, он чуть подается навстречу, словно испытывая Женину выдержку на прочность. — Что за дешевые провокации? И вообще, оставь свои поползновения, поберегись… ты же явно еще не до конца восстановился после травмы. А выкладываться не на полную и трястись над твоей ногой мне не хочется в таком контексте, уж извини.        Этот его деланно-небрежный тон добивает.       — Моя нога в полном порядке, — шипит Женя чуть ли не в лицо ему, впрочем, тут же дергается от него обратно, чтобы не затягивать недопустимое. Внутри все сводит от невыжженной похоти и желания стереть эту надменность с его лица. — Завтра на льду я тебя размажу. И посмотрим, кто ещё не выложится на полную.

***

      На следующий день ожидание выхода на шестиминутку перед короткими сжигает словно Женю изнутри. Он мерит пружинящими шагами узкий коридор разминочной зоны, чувствуя, как под кожей вибрирует, словно натянутый нерв, подзабытый соревновательный адреналин. Он так долго не выходил в сезон из-за чертовой травмы, так отчаянно изнемогал от отсутствия соревнований и скучал по сумасшедшей энергетике трибун, что сейчас его буквально плавит от переизбытка ощущений.        Но, будучи честным с самим собой — а будущему врачу положено уметь ставить точные диагнозы, — Женя понимает: его плавит не только от его возвращения. Накрывает ещё и от того, что в этом же здании, в этом же замкнутом пространстве, дыша одним с ним морозным воздухом, находится и Петя. Опять. Их утренний разговор в раздевалке с этими грязными, пропитанными старой страстью подколками, запустил в крови Жени такую химическую реакцию, с которой едва справился бы хотя бы один блокатор.        — Жень, ты бы хоть моргал иногда, а то у тебя взгляд такой, будто ты собираешься либо кого-то убить, либо жестко трахнуть прямо на коврике для разминки.       Голос Марка Кондратюка, раздавшийся совсем рядом, заставляет Женю нервно дернуться. Марк, старый друг и еще один непримиримый соперник на льду, стоит, прислонившись плечом к стене, и с веселым, но цепким любопытством наблюдает за Женей.       — Иди к черту, Марк, — вяло огрызается он, останавливаясь и пытаясь унять сбившееся дыхание. Он поправляет набившуюся на глаза челку, делая вид, что проверяет натяжение шнурков. — Я просто настраиваюсь, вот и всё. Первый выход почти что… мать его.       — Ага, конечно. Как же. Настраиваешься, —  хмыкает Марк, выразительно косясь в сторону коридора, где минут пять назад промчался Петя, обдав их волной какого-то непривычно мрачного спокойствия. — Вы оба сегодня какие-то неадекватные, если честно. Но ладно ты, с тебя-то что взять. Так и Гуменник твой вон вообще выглядит так, словно в его идеальном мире случился какой-то критический сбой. Вы опять начали свою эту… токсичную брачную игру? Смотрите, не переубивайте друг друга до произволки. А то мне скучно будет.       — Марк, если ты не перестанешь меня колупать со всякой херней, я перед произволкой скормлю тебе слабительное, — предупреждающе шипит Женя, впрочем, чувствуя, как его уши предательски загораются. Он отмахивается от смеющегося друга и идет уже к выходу на арену.       Короткую программу Женя катает первым из последней разминки. Новая программа — его личная гордость, идея, которую он вынашивал давно и уже грезил представить нормально, лежа на диване с компрессом на ноге. В его новой Нирване можно было себя не сдерживать — гранж, драйв и абсолютный срыв башни.        Когда звучат первые, грязные гитарные аккорды, Женя отключает все тревожные мысли. Он не просто катается, он рвет этот лед на куски — его светлые волосы летают, бледное лицо горит, а привычная кошачья улыбка с хитринкой то и дело превращается в дерзкий оскал. Прыжки выходят не идеальными — на четверном тулупе пришлось побороться за выезд, тройной аксель получился чуть смазанным, — но дорожка шагов выходит наотмашь и на разрыв аорты. Он вкладывает в нее всю свою душу, свою агрессию, всю боль от травмы и всю невысказанную, душащую его страсть к одному невыносимому, но очень дорогому человеку.        Трибуны ревут так, что закладывает уши — зрители, изголодавшиеся по его сумасшедшей энергетике, забрасывают лед плюшевыми игрушками. Женя тяжело дышит, собирая парочку в охапку, и кланяется, чувствуя, как по вискам катятся капли пота. Оценки в кисс-энд-край приятно удивляют его самого —  он обходит даже чисто откатавшегося Марка, захватив лидерство.       А потом на лед выходит Петя.       Женя стоит недалеко от подтрибунного помещения, вцепившись побелевшими пальцами в огромного плюшевого Пикачу, которого ему кинули фанаты, и смотрит на экран трансляции.        Петя в своем «Парфюмере», который Женя видит впервые воочию, кажется самим совершенством. Высокий, изящный, в красивом костюме, подчеркивающем его тонкую, почти ломкую фигуру. Он скользит по льду так, словно не касается его лезвиями, вычерчивая плавные идеальные линии. Каскад ему удается, а вот заход на квад-лутц… толчок, невероятная высота…       И срыв оси в воздухе.        Глухой звук, с которым Петя плашмя, на живот практически, падает на лед, кажется, что эхом отдается в собственных костях. Трибуны ахают, Женя зажмуривается, подавляя в себе животный, иррациональный порыв нервно дергаться так, словно он малолетняя фанатка на трибуне, а не такой же фигурист, вообще-то.       Вдох-выдох. На тренировке оба валялись, и никто не умер. Обычное дело.       Петя же, как и полагается спорстмену его уровня, с абсолютно невозмутимым, фарфоровым лицом докатывает программу до конца, исполнив остальные элементы безупречно.        Четвертое место. Для лидера сборной, для человека, которому Федерация доверила единственную путевку на Олимпиаду, это вполне может сойти за небольшую промежуточную катастрофу.       Женя смотрит на турнирную таблицу, и внутри него борются два абсолютно разных человека — один, жадный до побед спортсмен, испытывает каплю первобытного, хищного удовлетворения: он обошел его, он выше, он доказал, что вернулся. Но другой, студент-медик, который когда-то выцеловывал каждую родинку на его теле, сходит с ума от необъяснимой тревоги.        Женя прекрасно понимает, что сейчас начнется — пресса будет подъедать нервы, эти неприятные шепотки будут Петю догонять, даже если и он попытается, как всегда, сделать вид что он в своем непроницаемом вакууме.       Хотя любой профессионал понимает: Петя просто набирает форму после искусственного пика в сентябре, его тело перезагружается, и это просто долбаная физиология, а не провал года.        Они сталкиваются в коридоре у микст-зоны, когда Женя уже направлялся в раздевалку, а Петя только выходит от журналистов. Женя цепляет его взглядом — он выглядит уставшим до чертиков, но спину держит привычно идеально, словно проглотил стальной лом.        — Не знал, что ты теперь собираешь покемонов, Семененко, — голос Пети раздается неожиданно громче, чем он мог того ожидать.       Женя останавливается, прижимая к груди желтого плюшевого монстра, и смотрит, пожалуй, слишком неприлично пристально — в светлых глазах Пети не считывается ни тени расстройства, только привычная, интеллектуальная отстраненность и что-то еще — темное, направленное исключительно на Женю будто.       — Это мой трофей за первое место, Гуменник. Покемоны тянутся к победителям, — Женя выдавливает из себя хитрую ухмылку, хотя сердце ухает куда-то в желудок при виде бледного лица Пети. — А ты, я смотрю, решил сегодня изучить плотность московского льда эмпирическим путем? Как там твой живот? Понравилось холодненькое?       Петя делает шаг к нему. Под его таким взглядом Жене почему-то хочется поправить свои взъерошенные взмокшие волосы и прижать ладони к горячим щекам. Петя словно считывает его смятение, и уголок губ его дергается в какой-то особенной кривой, почти гиковской полуулыбке.       — Я умею быстро согреваться, не переживай, — бархатно произносит Петя, останавливаясь непозволительно близко. — Я смотрел твою короткую, Жень. Вынужден признать, концептуально это было… впечатляюще. Твоя дорожка шагов напомнила мне успешную хакерскую атаку. Абсолютно хаотичное, неконтролируемое повышение энтропии, которое полностью ломает систему защиты судей. С точки зрения биомеханики — грязно. С точки зрения воздействия — почти гениально.       Женя моргает. От этого странного, вывернутого наизнанку, комплимента в чисто его, Петином, абсолютно ненормальном стиле, по позвоночнику пробегает особенно горячая дрожь.        — Ты только что назвал мою хореографию хаотичной грязью, но при этом обозвал меня гением? — Женя чуть наклоняет голову, не в силах сдержать искренней, широкой улыбки, которая прорывается таки сквозь маску сарказма.        — Я назвал гениальной твою способность продавать судьям свои несовершенства в движениях, — иронично парирует Петя, но его глаза, скользнувшие по губам Жени, выдают его с головой. — Музыка тебе идет. Эта гранжовая небрежность отлично скрывает тот факт, что ты до сих пор не можешь нормально выехать свой тулуп.        — Зато я не вытираю лед пузом на глазах у всей страны, — не остается в долгу Женя, подаваясь вперед так, что желтое ухо Пикачу тыкается Пете в грудь. — Завтра произвольная, Петенька. Тебе придется достать из себя что-то посерьезнее, чем умные слова из вузовских учебников, если хочешь все-таки доползти до пьедестала…       — О, поверь мне, — Петя медленно, почти гипнотически поднимает руку и длинным, тонким пальцем отодвигает плюшевое ухо игрушки в сторону, чтобы ничто не мешало ему смотреть прямо в глаза Жене. — То, что я достану завтра, заставит тебя забыть и про Нирвану, и про твое первое место. Иди отдыхай, чемпион. Тебе понадобятся моральные силы, чтобы посмотреть мне в спину.       У Жени остается сил только на то, чтобы демонстративно фыркнуть.       Петя же плавно обходит его и скрывается в дверях раздевалки, оставив за собой шлейф морозного воздуха и того самого запаха разгоряченного тела, от которого у Жени совершенно предательски нестройным табуном бегут мурашки по телу.       Женя остается стоять посреди коридора, до боли сжимая в руках плюшевую игрушку. Его пульс зашкаливает, а внизу живота становится тяжело, горячо и мучительно-сладко одновременно. Этот коктейль из ненависти, спортивной злости, скрытого восхищения и животного влечения пьянит его сильнее даже, чем тот самый адреналин от любой победы.        Завтрашняя произволка обещает  быть не просто соревнованием, а, как всегда — бойней целой. И Женя до дрожи в коленях хочет сполна в ней поучаствовать.

***

      Впрочем, произвольная программа расставляет всё по своим, абсолютно безжалостным местам, выжав из фигуристов последние капли всех сил. Для Жени этот вечер заканчивается серебром — его только-только восстановившийся голеностоп предсказуемо вывозит не все приземления, лишив прокат нужного лоска, и золото в абсолютно сумасшедшей, драйвовой борьбе вырывает Марк.        Женя не злится — для первого старта после травмы это ощущается приятным  и вполне себе удовлетворяющем совесть результатом, но привычный инстинкт убийцы внутри всё равно недовольно ворочается.       Для Пети же лед сегодня оказывается куда менее милосердным. Интеллектуальным расчетом, вопреки Жениным ожиданиям, Петя не пользуется, и все равно упрямо тащится на свою пятиквадку, которую лелеит к Играм, но сил, очевидно, пока ему не хватает: он грязнит выезды, борется за оси, а с флипа и вовсе валится, больно приложившись об лед бедром, и как результат — бронза по сумме двух программ.        Сам Петя, стоя на пьедестале с непроницаемым лицом готического принца, кажется, вообще не парится и выглядит так, будто все у него по плану, даже несмотря на отчаянно матерившуюся Дайнеко, чьё лицо, достойное трагичной фрески, снова попало в трансляцию. Но Петя явно знает свой график набора формы, знает, что этот спад после пика в сентябре аж, физиологически неизбежен.        Но пресса и телеграм-каналы уже взрываются ядовитой пеной — возвращаясь в отель, Женя листает ленту новостей, и морщится, натыкаясь на очередной бесячий кликбэйт или комментарий.        «Гуменника тащат за уши!»,             «Олимпийская надежда разваливается», «Макара Игнатова обокрали!».        Женя отшвыривает телефон на кровать, громко фыркнув. Идиоты. Да, Макар, ставший четвертым, прыгнул чище, но между своими квадами он по-прежнему ходил по льду пешком, готовясь к прыжкам по полминуты. У него не было связок, не было этой гипнотической пластики. Петя же, даже падая, выкладывался в хореографии так, что перехватывало дыхание. Его выверенные линии, сложные переходы и  грация стоили тех компонентов, которые ему ставили. Женя сам был тем фигуристом, кто стремился к идеальному балансу и хотел соответствовать и тому, и тому, но как фигурист и как человек, знавший каждый изгиб Петиного тела, он все равно четко понимал разницу.       Тем временем, время близится к полуночи.        Гулкие коридоры московского отеля погружаются в вязкую, изматывающую тишину, отдающую дорогими освежителями воздуха и чем-то горьковато-пыльным. Женя, так и не сумевший уснуть из-за гудящих от перенапряжения мышц, выползает из номера, чтобы пройтись и разогнать тревогу. Он поправляет накинутые наспех серые спортивки и цветастую широкую футболку.       Стеклянные двери внизу коротко высвечивают его уставший вид и растрепанные волосы, которые уже, пожалуй, слишком сильно отросли.       Он сворачивают за угол и резко замирает.       У панорамного окна, выходящего на ночную, расцвеченную огнями Москву, стоит Петя — одетый во всё черное, кажущийся особенно тонким в приглушенном освещении. Его длинные волосы распущены и тяжелой темной волной падают на плечи. Он опирается плечом о стекло, медленно и чуть нервно покручивая в длинных пальцах карточку от номера. В тусклом свете коридорных бра его смуглая кожа кажется почти пепельной, а профиль — выточенным из мрамора.        Женя сглатывает вязкую слюну — усталость практически моментально испаряется, вытесненная резким, бьющим по нервам химическим разрядом.        — Решил выброситься из окна из-за того, что Кондратюк уделал нас обоих? — негромко тянет Женя, медленно подходя ближе. — Не советую. Третий этаж — это максимум переломы обеих ног. Убиться не получится, а до Олимпиады не срастется.       Петя медленно поворачивает голову. Его светлые глаза в полумраке кажутся почти черными, зрачки расширены от усталости. Он окидывает Женю медленным, сканирующим взглядом, от макушки до босых ног в отельных тапочках, и уголок его губ приподнимается в ироничной усмешке.       — Я просто наслаждался тишиной, пока не появился ты, — голос Пети звучит хрипло и глуховато, словно он долго молчал или надорвал  его, пока пытался додышать свою произвольную. — А о моем здоровье можешь не волноваться, я не пациент с твоей практики. Занимайся своей ногой.       Женя усмехается — видно, Петя опять все же совсем не в духе, подколки какие-то… притянутые за уши. Он подходит вплотную к автомату со снеками, который стоит всего в метре от Пети. Нажав на кнопки и приложив карточку, он наклоняется, выуживая маленькую бутылку холодного чая, а потом медленно поднимается, не в силах оторвать взгляд от лица бывшего парня.       — Моя нога позволила мне забрать серебро, в отличие от твоей хваленой биомеханики, которая сегодня дала сбой на флипе, — парирует Женя, откручивая бутылку и делая большой глоток сладко-горькой жидкости. Холодная капля срывается с его губы и стекает по подбородку на шею. Глаза Пети жадно вспыхивают, отслеживая ее путь. Так-то лучше — это придает ему шальной уверенности, и его несет. — Читал телегу? Говорят, ты сегодня украл бронзу у Игнатова. Твоя благородная совесть не будет мучить тебя теперь по ночам?       Женя вытирает подбородок тыльной стороной ладони, Петя коротко кусает губы.        Он смаргивает этот свой взгляд и тихо фыркает, окончательно отрываясь от окна и поворачивается к Жене всем корпусом. Его изящная невозмутимость начинает трещать по швам, обнажая скрытую, опасную агрессию.       — Я что, похож на технического контролера? Обсуждать на серьезных щах засудили или не засудили это даже среди юниоров дурной тон, — цедит Петя, делая шаг навстречу. Расстояние между ними сокращается неприлично сильно. — Ну и не прыжками едиными, мягко говоря.       — Знаю, — неожиданно серьезно отвечает Женя. Его голос понижается, став хриплым и провокационным. Он отставляет бутылку на подоконник и шагает навстречу, так, что их грудные клетки почти соприкасаются. — Ты чертовски хорош в транзишенах, Петь. Твое чувство позы ... оно всегда было твоим главным оружием. И ты…  черт, ты умеешь заполнять собой всё пространство. Особенно когда находишься сверху.        В коридоре повисает оглушительная тишина.        Воздух между ними, кажется, ещё чуть-чуть и точно заискрит.        Петя медленно втягивает носом воздух совсем близко у его шеи, и от этого простого движения у Жени внутри уже что-то обрывается.        — О, доктор Семененко решил вспомнить прошлое? — Петя чуть склоняет голову набок, и его голос превращается в низкий, вибрирующий шепот. Зеленые глаза вспыхивают откровенным, темным огнем. — Удивительно, что ты помнишь такие детали. Обычно ты был слишком занят тем, что задыхался подо мной, пытаясь контролировать пульс. Твоя сердечно-сосудистая система иногда ведь не вывозила… мои транзишены.       Женя подается вперед, прижимая Петю спиной к холодному стеклу панорамного окна. Его руки впиваются в подоконник по обе стороны от Петиных бедер, запирая его в ловушку. Петя же даже не попытался отстраниться, наоборот, он чуть выгибается навстречу, его тяжелый, горячий взгляд скользит по губам Жени.       — Ты на приколе? Моя выносливость в полном порядке, Гуменник, — шипит Женя, нарочито обжигая дыханием подбородок Пети. — В отличие от твоей гибкости. Сегодня на вращении ты скрипел так, что я думал, у тебя позвоночник высыпется в трусы. Ты вообще растягиваешься, или Дайнеко забила и не гоняет тебя больше на заминку?        — Если так хочешь проверить мою гибкость, то скажи прямо, — Петя небрежным, но бесконечно грациозным движением закидывает руки Жене на плечи, скрещивая длинные пальцы на его затылке, зарываясь в его волосы. Его бедро будто случайно — или, скорее всего, абсолютно намеренно, —  прислоняется к паху Жени. — Помнится, раньше тебя все более чем устраивало… — Петя наклоняется к нему так доверительно, словно намеревается рассказать ему какой-то особенно порочный секрет, и следом Женю приколачивают его практически горячо осязаемые слова: — В принципе, я думаю… что не разучился закидывать ноги тебе на плечи.       Женя глухо, рвано выдыхает — вот теперь точно у него самым натуральным образом срывает резьбу. Все эти месяцы разлуки, боль от травмы, сумасшедшее напряжение соревнований, ревность к чужим успехам — всё это сплетается  в один тугой, пульсирующий ком, который требует выхода прямо сейчас, в этом чертовом полутемном коридоре, и плевать вообще, хоть трава не расти завтра.       — Ты играешь с огнем, Петь, — голос Жени дрожит от сдерживаемой, животной похоти. Он сжимает пальцы на талии Пети, чувствуя под тонкой тканью футболки каждый напряженный мускул. Кожа его горит под пальцами, он дышит глубоко и тяжело. Он тягуче шепчет, не понимая толком, кого пытается воззвать хотя бы к крохам разума — себя или же Петю. — Ты устал. У тебя синяки по всему телу, скорее всего, после твоего двухдневного секса со льдом. Если я сейчас потащу тебя в номер, ты завтра… вообще с кровати не встанешь. Твоя хваленая балетность сломается к чертовой матери.       — Не тебе беспокоиться о моих синяках, Жень, — Петя чуть приподнимается на мысках, и губы его оказываются в паре миллиметров от уха Жени. Он говорит медленно, и каждое слово бьет по обнаженным взвинченным нервам, как разряд тока. — Ты же сам знаешь: я быстро восстанавливаюсь. А вот ты... ты же так долго сидел на голодном пайке из-за своей ноги, что я боюсь, ты закончишь быстрее, чем я успею расшнуровать твои кроссовки. Как всегда — слишком много эмоций, слишком мало выдержки.       Это становится последней каплей, буквально. Женя посылает здравый смысл куда подальше.       — Сука… ну какой же ты еблан, — выдыхает он сквозь стиснутые зубы.        Он дергает Петю на себя, с силой впечатываясь лбом в его лоб. Они дышат одним воздухом — тяжело, рвано и горячо, как после того самого изматывающего проката в конце тренировки. Их взгляды скрещиваются — в светлых, почти прозрачных глазах Жени плещется ярость пополам с отчаянным обожанием, а в потемневших, зеленых омутах Пети читается та же самая изголодавшаяся, больная зависимость.        Они стоят в шаге от того, чтобы сорвать друг с друга одежду прямо здесь, под камерами видеонаблюдения, балансируя на тончайшей грани между жгучей ненавистью к их постоянному соперничеству и невыносимой, ломающей кости любовью, от которой не спасают почему-то ни золото, ни серебро, ни бронза, ни олимпийские квоты.       Петя выдерживает этот бешеный, выжигающий кислород взгляд, не моргнув и глазом. Его руки, до этого покоившиеся на плечах Жени, медленно, с провокационной ленцой скользят вниз, оглаживая напряженные мышцы на спине, забираясь под тонкую ткань его футболки. Длинные, холодные пальцы его с садистской нежностью проходятся по горячим позвонкам, заставляя Женю судорожно выдохнуть сквозь стиснутые зубы.       — Если ты так боишься моей оценки твоей выносливости, — бархатным, гипнотическим полушепотом произносит Петя, — можешь зайти и доказать обратное. Триста четырнадцатый номер. В самом конце третьего этажа.        Женя замирает, тяжело дыша, и его зрачки топят светлую радужку почти целиком.        — А как же твой сосед? — хрипло выдавливает он, хотя его руки уже рефлекторно сжимаются на узкой талии Пети, притягивая его еще ближе, так, что между ними не остается и миллиметра свободного пространства.       Уголок губ Петра дергается в той самой снисходительной, чуть издевательской  полуулыбке, которая всегда выводит Женю из себя.        — Все совпадения совпали, а я без соседа, представляешь, — выдыхает Петя нарочито дразняще, чуть отстраняясь, но не слишком. Ровно настолько, чтобы лишить Женю тепла своего тела. — Меня поселили одного. Может, федерация подумала, что мой  идеальный режим сна не должны нарушать всякие посторонние звуки…?       Женя издает короткий, ядовитый смешок, отпуская талию Петра, но лишь для того, чтобы перехватить его за запястья с силой, от которой на смуглой коже наверняка останутся синяки.        — Ну разумеется. Звездам теперь положены только одиночные покои и красные ковровые дорожки прямо до льда, — едко шипит Женя, хотя его голос вибрирует от нетерпения. — Главное, чтобы твоя нервная система не легла с критической ошибкой, когда я буду сбивать тебе этот твой идеальный режим сна. Посмотрим, как работает твоя хваленая выворотность в горизонтальной плоскости.        Он подталкивает его по направлению к лифтам, буквально.       — Ну же, ваше охуевшее Высочество. Быстрее.       Петя и не успевает возмутиться толком такому совершенно собственническому жесту.       Дальше они не идут по коридору — почти несутся, сжигаемые изнутри адреналином, злостью и тем самым отчаянным, больным притяжением, от которого у обоих сводит челюсти. Петя идет чуть впереди, и Женя маниакально, не отрываясь, смотрит на то, как длинные темные волосы его колышутся от движения при каждом шаге.        Возле триста четырнадцатого номера Петя прикладывает магнитную карту к замку. Едва раздается тихий щелчок, как Женя толкает дверь, впихивает Петю внутрь почти что бесцеремонно, в темноту номера, и захлопывает створку ногой, почти тут же впечатывая лопатками в жесткое дерево.       Всё происходит в секунду — никаких больше светских бесед, никаких прелюдий. Женя впивается в губы Пети с такой отчаянной, жадной агрессией, словно пытался вытянуть из него какую-то особо скрываемую правду физическим образом. Петя отвечает мгновенно, с той же силой, приоткрывая губы и впуская язык Жени, отвечая на поцелуй глубоко и бескомпромиссно, с тем самым блядским влажным звуком, который в тишине номера слышится особенно порочно. Его длинные пальцы тут же вплетаются в мягкие волосы Жени, с силой оттягивая их назад, заставляя Женю глухо, утробно застонать прямо ему в рот.        — Ты слишком... нетерпеливый... — выдыхает Петя, с трудом отрываясь от закусанных губ Жени, пока тот жадно, мокрыми поцелуями спускается по его горячей взмокшей шее, окончательно выбивая из легких весь кислород. — На практике вашей долбанной не учили... что нужно сначала подготовить пациента?       — На практике учили проводить реанимацию незамедлительно, даже если пациент слишком много пиздит, — припечатывает Женя, и ладони его грубо, не церемонясь, тянут черную футболку Пети вверх. — Подними руки, блять, не тупи. Иначе я порву эту твою нефорскую хуйню к херам собачьим.       Петя сдавленно ржет, но руки послушно поднимает, позволяя стянуть с себя футболку, и тут же мстительно проскальзывает холодными ладонями под резинку жениных спортивных штанов, сжимая крепкие ягодицы, по-хозяйски впиваясь сразу в литые мышцы. Женя шумно втягивает воздух сквозь зубы и отстраняется на полшага, позволяя тусклому свету от уличного фонаря, пробивающемуся сквозь шторы, упасть на обнаженный торс Пети.       Но даже в таком совершенно поехавшем состоянии он не может не заметить.       Взгляд Жени, затуманенный похотью, вдруг на секунду проясняется, сменившись профессиональным, врачебным фокусом. На левом боку Пети, спускаясь на бедро, наливается цветом довольно внушительная  гематома — последствия его вчерашнего падения. Из-за того, что прошли уже сутки, пятно жутко контрастирует со смуглой, бархатистой кожей и выпирающими ребрами.        — Твою мать, Гуменник, — Женя, тяжело дыша, инстинктивно тянет руку, невесомо, почти благоговейно очерчивая края ушиба длинными пальцами. Его голос вздрагивает. — Ты выглядишь так, будто тебя переехал заливочный комбайн. Тебе больно?       Петр перехватывает его руку, прижимая ладонь Жени к своему бешено бьющемуся сердцу. Его зеленые глаза в темноте блестят странным, лихорадочным светом. Женя чувствует быстрые гулкие удары о свою ладонь и приоткрывает рот от нахлынувших эмоций.       — Просто твоя техническая база, Семененко, не позволяет тебе оценить масштаб искусства, — хрипло усмехается Петя, и в его голосе снова звучит та самая издевательская ирония, смешанная с нежностью. — Это не синяк. Это плата за компоненты. А теперь заткнись, доктор, и сними с себя одежду. Пока я не решил, что твоя тахикардия и избыток ненужной жалости в глазах мешает мне сосредоточиться на процессе.       Женя хищно скалится — ладно, хрен с этим упертым бараном, займется позже его болячками. Отбросив остатки врачебного сострадания, он одним резким движением стягивает с себя футболку, демонстрируя бледную, но куда более плотную и рельефную мускулатуру. Контраст между ними кажется особенно волнующим: Петя — тонкий, длинный, смуглый, сотканный из изящных линий и острых углов; и Женя — крепкий, светлокожий, излучающий в полумраке номера какую-то особенную силу.        Они вместе падают на разобранную двуспальную кровать, путаясь в собственных штанах и простынях. Женя нависает сверху, нещадно вдавливая Петю в матрас. Его руки жестко держат Петины запястья по обе стороны от его головы. Темные волосы Пети разметались по белым подушкам, от чего он выглядит каким-то порочным падшим ангелом, который хоть и проиграл в этот раз, но точно не собирается вставать на колени или подставлять вторую щеку.       — Не смей ныть тогда, если будет больно, — шепчет Женя, прекрасно понимая, что он лукавит с такими заявлениями, а Петя скорее откусит себе палец, чем разноется всерьез. Он покрывает влажными, кусачими поцелуями острые ключицы Пети, спускаясь ниже, к плоскому напряженному животу, заставляя его выгибаться дугой. — Я найду все твои чертовы баги, Петь. Обещаю, ты забудешь, как считать свои и мои баллы.        — Ты слишком не по делу раскрываешь свой рот, — сдавленно стонет Петя, когда Женя пускает в ход зубы, мстительно прикусывая нежную кожу на внутренней стороне его бедра, чудом избегая синяка. Длинные ноги его, обладающие той самой хваленой растяжкой, уже оплетают бедра Жени, притягивая его к себе с отчаянной, неконтролируемой силой. — Твоя... агрессивная работа тазом... пока впечатляет только судей. Докажи... что ты достоин первого места... и здесь тоже.       Женя не выдерживает — гасит смешок с приглушенными матами прямо в его коже.       Они всегда были такими, вообще-то. Даже сейчас, когда их плавит от страсти, когда они задыхаются от сдавленных стонов и царапают спины друг друга, они не могут перестать соревноваться и изводить друг друга намеренно. Это и есть их язык любви, вероятно — жестокий, саркастичный, пропитанный льдом и потом. Женя хоть и осторожен и бережен в начале, но теперь вколачивается в него с яростью победителя, заставляя Петю, всегда такого сдержанного и холодного, метаться по постели, срывать голос в высоких, скулящих стонах и впиваться ногтями ему в напряженные предплечья. А Петя же, даже будучи снизу, умудряется диктовать ритм, подчиняя Женю своей пластике, своими этими безупречными транзишенами, от которых у него натурально срывает крышу.       Лишь бы ещё ближе быть, ещё сильнее прижиматься, чувствовать больше горячей кожи и его запаха на своем теле, чтобы мышцы тянуло сладкой, болезненной судорогой…       Когда всё заканчивается, и их накрывает оглушительным, дрожащим финалом, они остаются лежать в абсолютной тишине, нарушаемой только их хриплым, сбитым дыханием.        Женя растягивается  на спине, раскинув руки, чувствуя, как сердце заходится, гулко бьется о рёбра. Петя, обессиленный и влажный от пота, утыкается носом куда-то ему в шею, Женя сквозь остаточное удовольствие ощущает его горячее дыхание и щекочущие кожу чуть жестковатые волосы.       Он медленно, лениво поднимает руку и зарылся пальцами в темные пряди на затылке Пети, слегка массируя кожу.        — Ну что, олимпийская надежда, — тихо, с пьяной, разбитой усталостью в голосе тянет Женя, машинально дотрагиваясь до влажного виска его губами. — Твоя система выдержала нагрузку? Или мне звонить на кафедру и вызывать техподдержку?       Петя тихо фыркает, не открывая глаз. Он совершенно по-кошачьи тепло трется носом о шею Жени и перекидывает свою длинную тяжелую ногу через его бедра.        — Техподдержка не требуется, Семененко, — уже сонно и лениво, но с привычным сарказмом бормочет Петя. — Твой код оказался достаточно примитивным, чтобы моя база его переварила. Но, признаю... компоненты сегодня у тебя были... на уровне. Оставим тебе серебро, так уж и быть.       Женя тихо и рассыпчато смеётся в темноте номера, крепче прижимая к себе этого невыносимого, высокомерного придурка.        Скоро они снова выйдут на лед и будут грызть друг другу глотки за медали, снова будут язвить в раздевалках и пилить взглядом по разные стороны катка, потом снова будут делать вид, что им однохерственно плевать друг на друга. Но прямо сейчас, в этой кровати, они  абсолютно равны и даже не врут друг другу. И прямо сейчас Женю все устраивает.       А завтра — снова.