nepenthe

утратив что-то одно - мы не думаем о том, чего нам предстоит лишиться следующим, потому что ущерб, нанесенный первой утратой и так достаточно невыносим. мы думаем о том, почему это случилось. случилось с нами, с тем, что или кого мы потеряли. ведь наша истина одна: никто не заслуживает такого исхода, никто не заслуживает быть утраченым и никто не заслуживает утратить. но еще очевиднее то, что никто и не ожидает этого, проживая свои последние дни в полном умиротворении. и хисын тоже не ожидал. когда по телефонной трубке ему тихо, почти неслышно сообщили о том, что его сонхуна больше нет - он не поверил. он подумал, что его разыграли. причем настолько грубо и абсурдно, отчего ему почти захотелось вышвырнуть телефон в стену, чтобы тот вдребезги разбился и обратиться в полицию по поводу фальсификации данных или мошенничества. потому что кто шутит о чужой смерти? разве это гуманно? - что? - голос хисына сел, как он почувствовал ком, уверенно подступающий к горлу. этот ком блокировал подачу кислорода, будучи настолько большим, что даже проглотить его было невозможно. его пальцы сжали корпус телефона почти до побеления костяшек. извините, мне очень… - на другой стороне провода не успели договорить. - да вы, блять, просто очень тупо шутите, - с полной уверенностью, не пытаясь подавить маниакальный смешок вдруг выпалил ли. он сам почти поверил в свои слова. в то, что это правда розыгрыш. - пожалуйста, успокойтесь, - голос, который начинал становиться для хисына главной помехой, никак не унимался. - состояние было очень тяжелым. мы сделали все возможное. но его сердце не выдержало. все возможное? все, блять, возможное? сделай они все возможное, сонхун сейчас бы просто очнулся и обязательно сказал всему медицинскому персоналу, чтобы тот сообщил ему об этом. о том, что жив. он бы обязательно позвал его, сказал, что все хорошо, что он никогда его не оставит. он же клялся ему в верности. неужели соврал? он никогда ему не врал. и никогда не заставлял сомневаться. даже в себе. так почему же сейчас кто-то пытается ему рассказать сказку про его несдержанное обещание? это очень оскорбительно. - алло? вы тут? да завались ты просто. закрой рот и прекрати нести чушь. прекрати думать, что я правда поверил. - я сейчас приеду, - он сказал это не как простую фразу, которую обычно произносят в подобного рода случаях, когда оставаться в стороне невозможно на физическом уровне. он предупреждал. и предупреждал с угрозой, словно негласно продолжая: «если вы соврали, если вы - не дай бог - смели так неудачно пошутить - я сделаю все возможное, чтобы эти слова стали для вас последними». хисын сорвался с места, как дикий пес с цепи, которого с насильственной целью держали на привязи. находясь в ожидании более двадцати часов, он уже почти рвал на себе волосы. зарываясь руками в свои русые локоны и оттягивая их до болезненного стона, он всем богам молился, чтобы сегодняшний день был ошибкой вселенной. сбоем в матрице. чем угодно, лишь бы не его реальностью. он метался с места на место. встать из-за стола, присесть на кровать, пройтись на кухню за освежающим глотком холодной воды, подышать свежим воздухом у окна в спальне, потом снова на кровать, и так по кругу. а говорят ведь, что физическая активность помогает отвлечься. но, наверное, никто не имел ввиду подобные этому случаи. он даже не взял куртку, выбегая на холодную декабрьскую улицу в одном тонком свитере. его продрало холодом сразу же, как распахнулась подъездная дверь. но прилив адреналина стал самым теплым покровом для него сейчас. даже снег, крупные белоснежные хлопья которого залетали ему за шиворот, был лишь святым облегчением. потому что еще немного - и он закипит. хотя, с другой стороны он не чувствовал ничего. ни холода, ни страха приехать в больницу и увидеть…тело? нет, сонхун ведь жив и просто крепко уснул. хисыну часто приходилось прислушиваться к его дыханию во сне. оно было настолько тихим и ровным, что ли уже несколько раз почти его хоронил, но ровно до того момента, пока крепкий сон пака не был прерван и он недовольно открывал глаза, лишь бы тревожная душенька его дорогого ли хисына успокоилась. и ведь в больнице об этом не знали. они не жили бок-о-бок с ним два года, не делили одну кровать, когда свирепые февральские морозы сочились сквозь оконные ставни и продували все маленькие щели теплого одеяла. вот именно, они не знают его, а потому и думают, что пак сонхун может так просто сдаться. даже лежа под аппаратами искусственной вентиляции легких. даже под писк реанимационного прикроватного монитора пациента. когда хисын дошел до обочины дороги, увидев первую машину такси - он даже не раздумывая, грубо оттолкнул женщину и сел на пассажирское сидение спереди. ему нужнее. ему соврали про смерть близкого человека. настолько близкого, причем не на романтическом уровне, что он почти почувствовал себя парализованным. будто отобрав семью у него отняли и все конечности. но это больше, чем семья. больше, чем брат. наверное, никто еще не придумал такого слова, которое сможет в полной мере описать, кем друг для друга были ли хисын и пак сонхун. да почему же были? он ведь жив. они все еще являются таковыми. дорога тянулась бесконечно, еще чуть-чуть и ли снова поверит в басню про смерть. еще чуть-чуть и приляжет рядом с сонхуном на больничную койку. он достал телефон из кармана, пытаясь отвлечься на глупые видео во всех соцсетях, которые только были скачаны на него, заставить минуты не просто идти, а бежать сломя голову. но, к сожалению, мы не в боевике про супергероев, а потому управление временем ему подвластно не было. - извините, вы можете быстрее? - хисын никогда не отличался терпеливостью. по крайней мере не в моменты, когда на кону стоял вопрос жизни и смерти. - я не могу перепрыгивать через машины впереди, парень, - водитель лишь пожал плечами. ну, конечно, это ведь не его близкий умирает на больничной койке, не ему всего полчаса назад сообщили о смерти. не ему хочется разодрать себе лицо, лишь бы деть куда-то неутолимое желание уснуть и проснуться, с осознанием того, что все это - глупый кошмар на фоне усталости от недосыпа. через еще таких же невыносимых пять минут мужчина спереди сообщил ему о том, что они приехали. хисын просто достал из кармана всю свою наличку - явно больше, чем стоила бы поездка туда и обратно - и пулей вылетел из машины, даже не услышав, как удивленный водитель вслед назвал его ненормальным. услышь он это - обязательно показал бы ему, кто тут действительно ненормальный, но не сейчас. не сегодня, когда единственное, о чем он думает - пак сонхун. он ворвался в больницу, почти пробегая стойку регистрации. милая, но слегка напуганная его напором девушка любезно подсказала, что он идет не в ту сторону, санитарки в коридоре смотрели на него. то ли с сожалением, то ли со злостью от разгрома, который устроил хисын, почти перевернувший их ведра со швабрами, при этом пройдясь по помытой блестящей плитке. но он сам того не заметил. ему было все равно. да что уж там, плевать он хотел на это все с самого моста мапо. страшно. ему впервые за двадцать с лишним часов стало страшно, когда его ноги остановились у входа в реанимационную палату. он боялся услышать ровный писк монитора, увидеть неподъемную грудь сонхуна, потому что он в момент просто перестал дышать от остановки сердца. но его ведь разыграли, чего ему бояться? дрожащая рука легла на ручку двери. ему страшно. он открывает ее и видит пустую койку. какого черта? где он? где его сонхун? даже полностью не войдя в помещение, оставаясь на месте того, кто просто тихонько заглянул в палату, он оступился. сделал шаткий, неуверенный шаг назад и в моменте перестал дышать. снова ком, снова отсутствие кислорода и снова он чувствует себя птицей, загнанной в клетку. если бы не проходящая мимо медсестра, увидевшая, насколько хорошо цвет кожи хисына теперь сливается с белоснежными стенами больницы, он бы потерял сознание, так и не узнав, где же сейчас его сонхун. - парень, все нормально? - женщина обошла его, ее рука с осторожностью легла на плечо парня, в попытке обратить на себя внимание. - сонхун… - пробубнил он настолько невнятно, все еще не поднимая глаз, что его переспросили дважды. - где пак сонхун из этой палаты? его глаза нашли растерянное лицо медсестры, и она - наверное, обладая огромной эмпатией - предложила ему присесть на одиноко стоящий у стены стул. как будто его специально поставили там для него. поджидали. - где? - не унимаясь, ли уже ошарашено в открытую пялился. - мне очень жаль, но его уже увезли. кем вы ему являетесь? и после этого он не помнил абсолютно ничего. ни то, как обессилено упал на тот самый стул у стены, ни то, как ему позвали врача, поскольку бедная женщина уже подумала, что он теряет сознание. и ведь он почти его потерял. по крайней мере, его ясность снизилась до критического уровня. в смысле увезли? в смысле его увезли еще до того, как сюда ступила нога ли хисына - единственного, кому вообще было дело до пак сонхуна? отголосками в памяти он вспоминал, как белое пятно - наверное, доктор - втолковывал ему что-то про «тяжелое состояние» и «мало шансов», но уже на том моменте хисыну снова хотелось плевать на это все с моста мапо. по дороге домой он задумывался над тем, чтобы действительно остановиться на мосту и совершить что-то необратимое, но с божьими, необъяснимыми силами сдержался. непонятно, к счастью для него или к сожалению, но до своей квартиры он все-таки добрался. буквально завалившись в дверной проем, насильно заставляя ноги переступать с одной на другую, но добрался. и только там к нему вернулось осознание произошедшего. ли зарылся пальцами в свои соломенного цвета волосы, снова болезненно стягивая их в кулаках с особой силой. расширенные зрачки забегали из стороны в сторону, стоило ему только прокрутить слова доктора в своей голове. «тяжелое состояние, шансов давали мало». да как же мало? его сонхун ни за что не сдался бы вот так, по щелчку пальца просто отказываясь от жизни. он знал его слишком хорошо, чтобы позволить всему этому просто случиться. хисын опустился на колени, пока его собственная грудь судорожно не задергалась в попытках заглотить как можно больше воздуха, чтобы паникующий хи не задохнулся в стенах своей их с сонхуном однушки. ведь ему-то никто не поможет. никто не найдет его бездыханное тело в квартире, не повезет в больницу, сжимая руку и обещая, что все обязательно будет хорошо. да и хорошо, собственно, не будет. он только что вернулся с больницы, в которой ему уже во второй раз сообщили о смерти близкого человека. как он может оправиться от этого, будучи буквально эмоционально зависимым от того самого человека, за которого всегда держался, как за кислород? минута, вторая, и он уже носом почти касался пола, принимая неестественное положение, все еще сидя на коленях. ему хотелось спрятаться, закрыться от всего мира и снова подумать о плохом сне. о кошмаре, в который превратилась его жизнь буквально за два часа. годы попыток встать на ноги против двух жалких часов его жизни. он даже не плакал. он скулил, почти выл, чувствуя, как не может выдавить из себя ничего. ни капли. и это становилось невыносимо. ли хисын действительно готов рвать на себе волосы. волосы, с покраской которых ему помогал сонхун всего два дня назад. блять. я не знаю, что мне делать. что же мне теперь делать? что мне делать? я не знаю. я ничего не понимаю. сонхун, что мне делать? если он сейчас же не уснет, не даст своему разуму полностью отключиться - он просто удавится собственной волной эмоций, разом всплывающих в один миг. и ему, опять же, больше никто не поможет. хисын поднялся с пола, оставляя волосы в самом безобразном состоянии, в котором ранее бы никогда не посмел, и поплелся к спальне. смотря по сторонам, он видел его. как пак сонхун сидит за кухонным столом с кружкой черного, крепкого кофе без сахара и пялит в стену напротив, пытаясь прийти в себя после очередной бессонной ночи. как пак сонхун развешивает белье каждый вечер, потому что ему нравилось пахнуть свежестью после стирки. как пак сонхун, блять, все еще находится в этих стенах. живой, здоровый. даже запах этой чертовой стирки все еще висел в воздухе, будто нарочно провоцируя ли на конец его самообладания. все в этой чертовой квартире всегда будет напоминать о сонхуне, потому что свое логово они создавали общими усилиями. он лег, почти падая на кровать в той же одежде. и уснул. просто выключился, как по щелчку кнопки. на удивление, ему даже ничего не снилось. хотя принято, что после перенесенного стресса в мирный сон могут заглянуть кошмары. но даже так, приснись ему какая-то неразбериха - ничто не смогло бы сравниться с пережитым за последние двадцать четыре часа ужасом. *** неделя до его похорон тянулась мучительно. не долго, нет, ли хисын почти сбился со счета времени после того, как ему озвучили точное время констатации смерти: девятнадцать ноль семь. он организовал все собственноручно, получив лишь спонсорство от старейшин. он привык действовать самостоятельно. либо…с сонхуном. после церемонии, на которую были приглашены все возможные близкие - начиная от бывших одноклассников и заканчивая даже той самой пожилой продавщицей госпожой ким в круглосуточном магазине возле дома. женщина считала их с сонхуном за своих родных внуков, еженедельно сохраняя для них последние единицы любимого перекуса, когда те посреди ночи возвращались в квартиру уставшими. мужчина пятидесяти лет, облаченный в черный, идеально отутюженный костюм, подошел к хисыну. парень весь день не отходил от фотографии в рамке, вокруг которой скопились венки искусственных и обыкновенные букеты живых цветов. он не обмолвился ни одним словом с посетителями, ограничиваясь лишь краткими кивками в знак приветствия. - сынок, - начал он, связывая руки в замок спереди себя. - что же случилось? в последнее время я видел, что вам обоим тяжело. и хисын понятия не имел, что ему ответить. он подумал бы, что слова тут были неуместны, поскольку настоящая причина полностью не была известна даже ему, но рядом с господином каном ему казалось, будто он явно не тот, кому стоило бы знать даже часть произошедшего. и потому, ли продолжал молча пялиться на раму, никак не взаимодействуя с потенциальным собеседником. - он был моим лучшим мальчиком, - продолжил мужчина, соболезнующим тоном вздыхая. - я слышал, что у него остановилось сердце. вы с сонхуном были очень близки. прими мои соболезнования. что-то в его словах заставляло кровь в жилах ли хисына начать нагреваться до температуры кипения. но он ведь просто сочувствует, поскольку пак сонхун был для него чуть ли не самым лучшим работником? что-то, все равно что-то двуличное читалось в его тоне, в том, как он спросил: «что же случилось?». прозвучало так, будто он знал больше, чем дозволено. больше, чем знал тот, кому умерший доверял сильнее всего на свете. но, наверное, виной всему была неустойчивая психика ли, отчего он и начал надумывать себе неадекватные и бредовые идеи. его монолог прервала женщина в возрасте. господин кан, увидев ее, с кратким поклоном поспешил удалиться. - хисын-а… - госпожа ким осторожно положила руку ему на плечо - ниже, чем обычно, в силу их внушительной разницы в росте. заботливо. она всегда относилась к ним с особой заботой. - вы оба такие молодые. хисын взглянул на нее. быстро, но уловимо, чтобы она смогла понять его без слов. по ней самой было видно, что на толковые речи она сейчас не способна. молчание - лучшее сопровождение, чтобы разделить скорбь. *** через три дня после церемонии, когда в колумбарии остались только хисын и сонхун, ли не смог. не смог больше молчать. - сонхун-а… - начал он, сжимая ткань своих черных брюк прямо в кармане. - мне очень тебя не хватает. его голос осип, еще немного и он впервые за неделю заплачет. - хожу по квартире, как будто пытаюсь найти тебя. как будто ты сейчас возьмешь и просто появишься из-за угла, и это все-таки окажется глупой шуткой халатных врачей. думаю о том, почему ты это сделал? и сделал ли вообще? мне всегда казалось, что ты, как и я, был из тех, кто противился подобному исходу жизни в раннем возрасте. хисын прервался, чтобы сглотнуть вязкую слюну. - и я не смогу поверить, что ушел ты добровольно. никогда не смогу поверить, что ты просто взял и оставил все на самотек. оставил меня. тебе было тяжело, я видел банку со снотворными у тебя в тумбочке. она была пустой в тот вечер. но разве было что-то, что не смог бы порешать даже я? мне кажется, что это я не спас тебя вовремя. не уловил возможные знаки, которые ты мог посылать мне все это время. и у кого мне теперь спросить, что же на самом деле с тобой случилось? я не хочу принимать версию «умер от передозировки снотворными. самоубийство». знаешь, я продолжаю видеть тебя везде. слышать тебя и чувствовать твой запах. наверное, я не смогу пробыть в сеуле больше еще одного дня, потому что без тебя он кажется мне абсолютно пустым. я не доверяю господину кану и не хочу работать на него больше. он давал мне шансы только благодаря тебе, и я больше не хочу доказывать ему, что не бесполезный. я уеду отсюда. завтра. не знаю, куда, не знаю, останусь ли там навсегда или просто пережду, пока боль пройдет, но я не смогу быть тут без тебя. ты всегда хотел быть частью чего-то большего, и я полностью поддерживал твое решение, но без тебя это все не имеет смысла. и я не знаю, что мне теперь делать, потому что только сейчас осознал, что моим главным проводником по жизни был ты. он услышал доносящийся где-то сзади плач. обернувшись и увидев молодую девушку, что стояла у входа и почти заливалась истерическими всхлипами, ли едва ли успел вовремя прикусить язык, чтобы не присоединился к ней. но она быстро заметила чужой взгляд и немного затихла. - простите…я пришла к своему парню и… - она говорила прерывисто, отвлекаясь на очередной всхлип. - и ваши слова… не закончив мысль, она просто стыдливо закрыла лицо руками. и хисын подумал, что ему действительно пора идти. он ничего не ответил, просто обошел ее и вышел на улицу, чувствуя, как февральский свирепый мороз пронзает его сквозь куртку. холодно. но ему все равно. как он уже сказал, без сонхуна в этом пустом сеуле для него ничего не имеет значения. *** когда хисын добрался до дома и достал большую, дорожную сумку для вещей, первым, что он в нее положил, была кофта сонхуна. он не сможет уехать совсем один. бордовая, с объемным капюшоном, немного растянутой резинкой снизу и заедающей молнией посередине. он сложил ее на самое дно сумки специально - знал, что вряд ли разложит все вещи сразу, оттого и почувствует некое ощущение «начала новой жизни» в первые несколько дней на новом месте. а ведь он еще даже не знал, какое именно место станет для него новым. возможно, он поколесит по всей корее и покончит с этим где-нибудь в самой глуши, а, возможно, прирастет в каком-то небольшом городке и действительно начнет жить заново. билеты он вообще не брал, и плана на будущее не имел. но точно знал, что когда приедет на вокзал - посмотрит расписание и методом тыка выберет город, желательно, чтобы он был вдвое, а то и втрое меньше сеула. чтобы кардинально отличался от того, что он имеет сейчас. *** всю дорогу в поезде он проспал. ни кричащий на заднем ряду справа ребенок, ни спор пожилых мужчин спереди не потревожили его. наверное, за несчастные два с половиной часа поездки он восполнил всю потребность во сне за предыдущую неделю. и проснулся он на удивление очень бодрым. как будто открыл второе дыхание и сейчас пойдет не судорожно искать ночлег, а покорять вершины пика чиджибон. выйдя с вокзала, хисын глупо посмотрел по сторонам и вдруг понял, что ему стоило немного детальнее подготовиться к внезапной поездке, ибо он не знает тут абсолютно ничего. ни остановок, ни улиц, ни даже районов. а как искать квартиру или хотя бы несчастную комнату в общежитии - тем более. но, справедливости ради, чужой мапхо кажется менее незнакомым, чем огромный насыщенный сеул после смерти сонхуна. и это осознание было единственным, что собрало его хаотично разбросанные по уголкам сознания мысли в кучу и помогло хотя бы дойти до ближайшего круглосуточного магазина. вода, жвачка, лапша быстрого приготовления, энергетик, еще одна лапша…все, что могло бы стать для него первой необходимостью как минимум на сегодняшний день. две бутылки соджу. одну для себя, а вторую…блять. он купил вторую для сонхуна, уже по привычке. по привычке, которая впервые в жизни его взбесила почти до невроза. конечно, он выпьет вторую за него, в его честь, чтобы не пропадала зря. хоть он и ненавидел персик, но его пак сонхун воспринимал только такой. он сидел на скамье в каком-то местном сквере, бесполезно пялясь в телефон. решений проблемы с жильем хотя бы на пару дней было предостаточно, но каждую из них он не рассматривал подробнее одного лишь «а если…». почему? он не имел ни малейшего понятия. возможно, перспектива попробовать себя в роли бездомного начала казаться ему заманчивой. возможно, он очень хотел домой. прошел час, два, и время уже начало переваливать за восемь часов вечера. рядом стояла открытая бутылка классического соджу, уже полностью пустая, а в руках он держал персиковый. господи, как же он ненавидит персики. уже от одного запаха, когда во второй руке он держал открытую крышку, его почти начало тошнить. самой главной загадкой, которую ему никак не удалось разгадать в пак сонхуне - почему именно персиковый. тот всегда отмахивался, ссылаясь на вкусовые предпочтения, но хисын никогда искренне не мог их принять. он сделал глоток и скривился. да, он правда ненавидит персики. к последнему глотку ли почувствовал, что устал. наконец-то, спустя неделю он понял, что устал. устал от тоски, от недосказанности, устал пытаться понять. теперь он был сам за себя. в однушке на оживленных улицах сеула или на тихих улицах маленького мопхо - он чувствовал себя единственным существующим человеком. прохожие, криво и с осуждением смотрящие на него - человека с черной дорожной сумкой, двумя пустыми бутылками соджу посреди сквера на одинокой лавке, говорили своим любопытным детям, чтобы те не пялились и оставили уставшего дядю в покое. и этот самый дядя, будучи действительно искренне уставшим, расплакался. опять ком в горле, опять руки в соломенных волосах и опять хисын чувствовал, как воздуха в легких становилось катастрофически мало. только сейчас, позорно, на глазах у нескольких людей по его щекам полились слезы, обжигающие нежную, подмерзшую на морозе кожу. руки съехали ниже, закрывая собой лицо, и он почти согнулся пополам, упираясь локтями в свои колени. проходящая мимо женщина невзначай пробубнила: «вот пьянь развелась…», маленький мальчик лет десяти выкрикнул: «дядя, с вами все хорошо?», пока рядом идущая мама не схватила его за руку и не велела идти домой быстрее, ибо становится холодно. снова он видит на себе чужое внимание, но чувствует себя совершенно одним. ровно до того момента, пока перед собой физически не ощущает чье-то присутствие. ли поднял голову с колен и взглянул наверх. молодой парень, укутанный в красного цвета шарф. - извините, вы в порядке?