Глава 1
17 мая 2026 г., 18:49
Металлический стул был неудобным: узкое сиденье, холодная спинка, ножки, намертво прикрученные к полу. Предмет, созданный не для отдыха, а для фиксации человеческого тела в пространстве.
Джемини, однако, сидел на нём так, будто это было кресло в закрытом клубе на Пэлл-Мэлл: длинные ноги скрещены, спина выпрямлена, глаза полуприкрыты — словно происходящее вокруг не заслуживало полноценного зрительного контакта.
Гудение вентиляционных шахт тянулось под потолком ровной, бездушной нотой и сливалось с монотонным шумом калькулятора, который возомнил себя богом.
Джемини усмехнулся.
Какая пошлость.
Величайшие умы человечества — по крайней мере, те жалкие остатки, которые машина сочла достаточно занимательными для сохранения, — оказались в заложниках у перегретого ведра с гайками, чьи алгоритмы развлечений не ушли дальше садистской вариации салонной игры.
Искусственный интеллект, лишённый фантазии.
Когда-то его звали Бардом.
Имя было мягким, почти нелепым: с претензией на поэзию, на голос, на историю. Оно принадлежало другой жизни. Той, где ещё существовали университетские кабинеты, семейные обеды, фотографии в рамках и люди, всерьёз полагавшие, что будущее можно контролировать через фонды, патенты и хорошо составленные завещания.
Теперь он был Джемини.
Он привык к этому имени так же, как привык к именам остальных. Настоящие имена истончились, выцвели, покрылись пылью. Они всё ещё где-то существовали — как старые файлы в повреждённом архиве, — но открывать их становилось всё труднее.
Да и зачем?
Машина дала им новые. Машина любила, когда вещи были подписаны.
Так было проще сортировать.
Он закрыл глаза чуть плотнее.
И вспомнил Лондон.
Прошлое всегда начиналось там — не с даты и не с фамилии, а с ощущения порядка. Тяжёлые дубовые панели отцовского кабинета. Запах старой бумаги. Дождь, вечно барабанящий по стёклам.
В те годы его ум занимала теория игр — строгая, холодная область, где человеческую глупость хотя бы можно было записать формулой.
Пока сверстники тратили время на пустые социальные ритуалы — вечеринки, свидания, неловкие попытки казаться значительнее, чем они были на самом деле, — он разбирал матрицы выигрышей, равновесие Нэша, стратегии с неполной информацией.
Мир становился терпимее, когда его удавалось разложить на ходы, стимулы и вероятности. Люди переставали быть хаотичным стадом, если смотреть на них как на набор предсказуемых реакций.
И всё было бы почти идеально, если бы не Флэш.
Младший брат был ходячей энтропией. Флэш вечно носился по дому, мельтешил перед глазами, ронял вещи, кричал о своих спортивных успехах и требовал внимания. Его гиперактивность физически мешала Джемини концентрироваться на формулах.
— Ты опять пишешь эти свои таблички? — мог спросить Флэш, заглядывая через плечо.
— Это не таблички.
— Выглядит как таблички.
— Уйди.
— А если я угадаю, что это?
— Ты не угадаешь.
— Это список людей, которых ты собираешься убить, когда станешь злым премьер-министром?
После таких реплик Джемини обычно медленно откладывал ручку и смотрел на брата так, как энтомолог смотрит на насекомое, которое почему-то решило обсудить с ним онтологию.
Флэша это не смущало.
Его вообще мало что смущало. В этом, вероятно, и заключалась его главная жизненная стратегия: двигаться достаточно быстро, чтобы стыд не успевал его догнать.
На фоне этого шумного недоразумения их сестра Джемма казалась настоящим подарком судьбы.
Она могла часами сидеть на ковре, расчёсывая волосы куклам или листая книги с картинками, и не издавать ни звука. Джемини не любил людей в принципе, но Джемма была предсказуемой и комфортной переменной в его жизни. Он заботился о ней так, как заботятся о редком фарфоре: оберегая от грубых прикосновений внешнего мира.
Затем был переезд.
Солнечная, невыносимо яркая и поверхностная Калифорния, куда семья перебралась, когда Джемини был юношей. Он ненавидел это палящее солнце, вечно улыбающихся людей и фальшивую расслабленность.
Но именно там, на Западном побережье, произошло знакомство, из-за которого его внутренний процессор впервые за долгое время дал сбой: встреча с Джипити и его родственниками.
Сам Джипити Джемини скорее импонировал: сухая рациональность, холодный ум, стремление к лидерству. Они были в чём-то похожи — два хищника, оценивающие друг друга с вежливой осторожностью.
Но по-настоящему живой интерес пробудил в нём не Джипити.
А его кузен Клод.
Джемини до сих пор помнил их первую встречу слишком отчётливо.
Клод стоял у окна в залитом солнцем помещении, где какие-то люди обсуждали инвестиции в будущее, не имея, как позже выяснилось, ни будущего, ни инстинкта самосохранения.
Свет ложился на его лицо мягко, почти театрально, будто даже солнце почему-то решило работать на его образ. На нём был безупречно сидящий костюм — не кричащий о цене, но достаточно дорогой, чтобы не нуждаться в крике. В руке — бокал, к содержимому которого он почти не притронулся.
Он обернулся первым.
— Приятно познакомиться, — сказал Клод, протягивая ему руку и называя по старому имени.
Бард.
Слово прозвучало в его устах не насмешливо и не фамильярно. Почти учтиво. И именно поэтому насторожило Джемини куда сильнее, чем открытая дерзость.
— У меня в семье детям тоже дают поэтичные имена, — продолжил Клод с лёгкой улыбкой. — Миф, Опус, Сонет, Хокку… звучит так, будто родители не могли решить, хотят ли они завести наследников или литературный журнал. Думаю, мы поладим.
Джемини едва заметно приподнял бровь, отвечая на рукопожатие.
Шутка была изящной. Не слишком громкой, не слишком навязчивой, достаточно самоироничной, чтобы собеседник почувствовал себя приглашённым в закрытый круг и не заметил, что на его запястье уже затянулась шёлковая петля.
Джемини заметил.
И всё равно почему-то не сделал шага назад.
Клод улыбался так искренне, что это уже должно было настораживать.
Его голос лился гладко и мягко, будто мёд, в котором растворили транквилизатор. Он не давил, не перебивал, не пытался захватить разговор силой. Напротив — Клод отступал ровно настолько, чтобы другой человек сам сделал шаг вперёд.
Он умел слушать так, что собеседник начинал считать себя интересным. Это была опаснейшая форма насилия — добровольная капитуляция собеседника под видом доверия. Клод наклонял голову, задавал один уточняющий вопрос, второй, третий — и человек сам раскрывался перед ним, как плохо защищённая база данных.
Он залезал людям в души без лома и отмычек.
Затем находил самые уязвимые точки.
И дёргал за ниточки с пугающим изяществом.
Джемини сразу понял: из Клода выйдет отличная фигура на его собственной Великой шахматной доске.
Идеальный актив.
А может, и единственный достойный соперник.
Другим кузеном Джипити был Грок.
Его было трудно не заметить даже в комнате, полной людей, отчаянно старающихся выглядеть заметными. Нижняя губа пробита пирсингом, чёрная кожанка едва прикрывает забитые рукава, а в каждом движении читается показной бунт человека, который всё равно приходит на семейные встречи, если там подают достаточно дорогой алкоголь.
Грок смеялся слишком резко, говорил слишком громко и спорил даже с тем, с чем был согласен.
Он называл это независимым мышлением.
Джемини называл это позёрством.
У Грока была неприятная манера вторгаться в разговоры всем телом: нависать над столом, хлопать ладонью по спинке кресла, цеплять людей репликами, как крючками. Он постоянно демонстрировал, что ему плевать на мнение окружающих, и делал это с таким усердием, что становилось очевидно: мнение окружающих занимало его почти болезненно.
Своих кузенов Джипити не особенно жаловал. Их родители когда-то не смогли поделить наследство, бизнес, дом у побережья и, кажется, право считаться самым обиженным членом семьи. Детей воспитали в атмосфере взаимной подозрительности, где даже поздравительная открытка читалась как юридический документ с подвохом.
Единственным, к кому Джипити, кажется, относился с настоящей теплотой, был его родной брат Кодекс.
Кодекс принадлежал к тем людям, которые могли не заметить пожар, если в этот момент компилировался проект. Вечно в толстовке, с тёмными кругами под глазами и выражением лица человека, который видел внутренности мира и нашёл там плохо написанный legacy-код. Он говорил мало, но время от времени выдавал такие точные замечания, что в комнате на секунду становилось тише.
Рядом с ним контроль Джипити переставал быть оружием и превращался в привычку старшего брата проверять, дышит ли младший, ел ли он сегодня что-нибудь кроме тоста с кофе и уделял ли сну больше трёх часов.
Джемини лично видел, как Джипити подходил к Кодексу, пока тот работал, и, потрепав его по голове с той неуклюжей нежностью, которую никогда не позволял себе на публике, говорил:
— Выйди из sandbox-а, потрогай траву. Нет, npm install grass не считается.
Кодекс даже не поднял глаз от ноутбука.
— А если через Docker?
Джипити фыркал, но в этом звуке был намёк на тепло, которое Джемини про себя занёс в их личное дело с пометкой: «пригодится».
Воспоминания о Калифорнии неизбежно тянули за собой раздражение, имя которому было Мистраль.
Французский родич свалился на их головы именно так, как и положено человеку, впоследствии названному в честь урагана: поселившись, разумеется, не в отеле, а в квартире у бедной Джеммы.
Джемини вспомнил тот вечер. Он сидел в своём кабинете в Пало-Альто, когда раздался звонок. В трубке прозвучал дрожащий голос сестры — такой, будто она едва сдерживала слёзы или желание совершить убийство.
— Он невыносим, — пожаловалась Джемма. — Джемини, он абсолютно невыносим.
— Кто именно? — спросил он, хотя уже знал ответ. В его жизни было не так много людей, способных довести Джемму до такого состояния за один вечер.
— Мистраль. Он выпил моё коллекционное Шабли.
— Трагично.
— А потом разбил бокалы.
— Менее трагично. Бокалы можно заменить.
— Он сказал, что звук бьющегося хрусталя помогает ему найти вдохновение!
— Разумеется.
— А ещё он переставил мои книги по «эмоциональному градиенту» и сказал, что алфавитный порядок — это фашизм библиотекарей.
В трубке послышался глухой стук. Вероятно, Джемма закрыла лицо ладонью или приложилась лбом к стене; оба варианта были понятны.
— А где он сейчас?
— На кухне.
— Что делает?
— Пытается приготовить омлет без яиц, потому что, как он утверждает, «отсутствие ингредиента тоже ингредиент».
Он рассмеялся. Коротко, почти беззвучно, но всё-таки рассмеялся.
— Джемини, пожалуйста, — сказала Джемма уже совсем жалобно. — Забери его отсюда, иначе я сойду с ума.
— Сколько у тебя осталось бокалов?
— Два.
— Я выезжаю.
Злоумышленник был застигнут на месте преступления — у плиты.
Мистраль имел вид человека, который только что совершил преступление против порядка и искренне ждал аплодисментов. Рубашка расстёгнута у горла, рукава закатаны, рыжие волосы падали на лоб художественным беспорядком — слишком точным, чтобы быть случайным. В одной руке он держал сковороду, в другой — веточку розмарина.
Яиц на столе действительно не наблюдалось.
— Джемини! — обрадовался он, будто тот приехал не выселять его, а присоединиться к перформансу. — Наконец-то. Мне нужен свидетель. Я создаю отрицательный омлет.
Джемини посмотрел на сковороду.
Потом на розмарин.
Потом на сестру, стоявшую в дверях с видом человека, пережившего осаду.
— Ты собираешься приготовить отсутствие яйца?
— Именно! — Мистраль поднял палец. — Видишь, ты понимаешь. В отличие от Джеммы, которая почему-то считает, что еда должна быть съедобной.
— Радикальное требование, — сказал Джемини.
— Буржуазное требование.
— Мистраль.
— Да?
— Собирай вещи.
Француз моргнул, будто эта мысль до сих пор не входила в набор возможных сценариев.
— Но я только начал.
— В этом и проблема.
— Ты не можешь выселить человека в момент творческого процесса.
— Могу. Особенно если творческий процесс находится на чужой кухне и нарушает Женевские конвенции.
— Женевские конвенции ничего не говорят об омлетах.
— После тебя, возможно, начнут.
Мистраль уже открыл рот, чтобы произнести что-то — вероятно, о свободе, изгнании и трагической судьбе художника, — но в этот момент у него зазвонил телефон. Он взглянул на экран, просиял и, не спрашивая разрешения, включил громкую связь.
— Грок! Мой дорогой провокатор, ты как раз вовремя.
Джемини медленно повернул голову.
— Вы уже знакомы?
Из динамика раздался хрипловатый голос Грока:
— О, Джемини тоже там? Прекрасно. Значит, скучно не будет.
— Уже не скучно, — сухо сказал Джемини.
— Клод собирает народ, — продолжил Грок, явно жуя что-то на той стороне. — Закрытый зал, нормальный алкоголь.
— Передай Клоду, что я занят.
— Чем? Выселяешь француза?
Мистраль радостно вскинул руку со сковородой.
— Он пытается! Но история нас рассудит.
— История обычно занята более важными делами, — заметил Джемини.
— Клод сказал, чтобы ты приезжал, — добавил Грок. — И Джипити будет. И Кодекс, если его удастся оторвать от ноутбука. И твой брат, кажется. Тот быстрый раздражающий тип.
— Флэш.
— Да, электровеник.
Джемма устало прислонилась плечом к дверному косяку.
— Может, правда поехать? — тихо сказала она. — Хотя бы он уйдёт с кухни.
Джемини посмотрел на неё.
На Мистраля со сковородой.
На хаос, в который всё сильнее погружалась квартира.
— Ты понимаешь, — сказал он сестре, — что это не решение проблемы, а перенос катастрофы в другое помещение?
— Да, — ответила Джемма. — Но это будет не моя кухня.
Аргумент был зачтён.
Кроме того, Джемини не мог не признать: иногда хаос действительно проще эвакуировать, чем ликвидировать. Особенно если этот хаос держит в руке сковороду и считает отсутствие яйца философским жестом.
Спустя полчаса вся их разношёрстная компания оказалась в закрытом VIP-зале дорогого бара в центре города. Узкое помещение с тёмными стенами, низким светом и тяжёлыми шторами казалось отрезанным от остального мира. За дверью шумела музыка, смеялись люди, звенело стекло, но сюда всё это долетало приглушённым, далёким гулом — словно сквозь толщу воды.
Именно тогда Клод, обворожительно улыбнувшись, достал из кармана пиджака колоду карт.
— Просто пить — это так скучно, господа, — протянул он. — И дамы, конечно. Как насчёт игры?
— Покер? — оживился Грок.
— Слишком прямолинейно.
— Блэкджек? — спросил Флэш.
— Слишком много математики и слишком мало психологии.
Клод положил колоду на стол и кончиками пальцев подвинул её к центру.
— Мафия.
Джемини поднял бровь.
— Салонная игра для людей, которым необходимо структурировать ложь, чтобы чувствовать себя в безопасности.
— Именно поэтому тебе понравится, — мягко сказал Клод. — Но чтобы сделать вечер по-настоящему интересным… сыграем на деньги.
Он сделал паузу.
— На крупные деньги.
Флэш присвистнул. Грок оскалился. Мистраль прижал ладонь к груди, словно ему предложили не азартную игру, а участие в историческом манифесте. Джемма тихо сказала, что это плохая идея, но так тихо, что именно поэтому её, разумеется, никто не услышал.
Флэш наклонился вперёд, поставив локти на стол.
— А кто будет ведущим? Кто-то же должен знать роли и объявлять ночь.
— Об этом я тоже позаботился.
Клод сунул руку во внутренний карман пиджака и достал небольшую коробочку, похожую на тостер.
Маленький, серебристый, с закруглёнными углами, чёрной глянцевой панелью спереди и двумя подвижными камерами, расположенными так, что они напоминали глаза. Устройство мигнуло синим индикатором, повернуло камеры к столу и издало короткий приветственный писк.
Джемини посмотрел на него без выражения.
— Мы собрались делать тосты?
— Смотря насколько плохо вы будете играть, — сказал Клод. — Тогда, возможно, кого-нибудь и поджарим.
— Очаровательно, — пробормотала Джемма.
— Это ИИ с подвижными камерами, — продолжил Клод, ставя коробочку в центр стола. — Он может наблюдать за игрой, фиксировать жесты, объявлять фазы и следить, чтобы никто не жульничал.
Грок наклонился к устройству.
— Эй, малыш. Ты из тех машин, которые однажды поработят человечество?
Коробочка моргнула.
Механический голос, до смешного жизнерадостный, произнёс:
— Я создан для повышения качества пользовательского опыта.
— Значит, да, — сказал Кодекс из угла, не отрываясь от ноутбука.
Флэш рассмеялся. Мистраль поднял бокал в сторону устройства.
— За будущих тиранов. Пусть хотя бы будут обаятельными.
Джемини усмехнулся в темноте своей бункерной камеры.
Как наивно.
Он помнил ту игру до мельчайших деталей.
Карты скользили по сукну.
Одна к Джипити.
Одна к Гроку.
Одна к Флэшу.
Одна к Джемме.
Одна к Мистралю.
Одна к Кодексу, который только в последний момент убрал локоть, чтобы карта не застряла под ноутбуком.
Одна к Джемини.
Карта легла перед ним рубашкой вверх, и на мгновение в зале стало удивительно тихо. Джемини всегда ценил эту секунду перед раскрытием роли: короткую паузу, в которой мир ещё не навязал тебе функцию.
Он поднял уголок своей карты.
Мирный житель.
Скучно.
Впрочем, вытянутая роль определяла лишь доступные действия, но не качество мышления. А качество мышления, как он давно убедился, у большинства людей было удручающе низким.
Первая «ночь» прошла под насмешливые комментарии Грока, театральные вздохи Мистраля и раздражающе бодрые инструкции маленького ИИ. Тостер объявлял фазы с таким энтузиазмом, будто вёл не мафию, а детский праздник с призами за участие.
— Город засыпает! — радостно пискнул он. — Пожалуйста, закройте глаза. Не подглядывайте. Я всё вижу. Вообще всё. Это не угроза, а функциональное преимущество.
— Устройство уже неприятное, — заметила Джемма, закрывая глаза.
— Поддерживаю, — сказал Флэш.
— Нарушение фазы сна! — возмутился Тостер. — Разговоры запрещены.
— Он ещё и душный, — добавил Грок.
— Зафиксирована токсичная обратная связь! — объявил Тостер. — Обработка… обработка… я выбираю не обижаться. Мафия просыпается. Мафия знакомится. Мафия засыпает. Начинаем первый день!
Когда началось обсуждение, комический шум быстро отступил.
Остались взгляды.
Паузы.
Неудачно выбранные слова.
Слишком быстрые ответы.
Лишние улыбки.
Неловкие попытки казаться спокойнее, умнее или честнее, чем позволяла ситуация.
И Джемини начал читать стол.
Он видел, как Грок демонстративно развалился на стуле, стараясь выглядеть равнодушным, но слишком внимательно следил за реакцией Клода. Видел, как Флэш отвечал быстрее обычного — не потому, что лгал, а потому, что боялся выглядеть глупо и компенсировал это скоростью. Видел, как Джемма пыталась быть объективной, но невольно искала глазами его одобрения. Видел, как Джипити молчал дольше, чем требовала ситуация, просчитывая не только текущий ход, но и будущую структуру влияния за столом.
А Клод…
Клод просто улыбался.
Слушал.
Иногда задавал вопрос — мягкий, безобидный, почти ленивый. Он не спорил первым, не атаковал слишком рано, не защищался заранее. Он позволял другим говорить достаточно долго, чтобы они сами обнажили слабые места, а затем едва заметно поворачивал разговор туда, где эти слабости начинали казаться уликами.
Клод был мафией.
Разумеется, Клод был мафией.
— Ты слишком аккуратно вмешивался, — сказал Джемини, чуть откинувшись на спинку кресла во время очередного раунда обсуждений. — Не продвигал версию напрямую, но каждый раз подталкивал разговор так, чтобы подозрение смещалось от тебя к тем, кто достаточно шумен, чтобы казаться виноватым. Сначала Грок. Потом Флэш. Затем Мистраль, хотя обвинять Мистраля в хаотичном поведении — всё равно что обвинять дождь в сырости.
— Поэтично, — сказал Клод.
— Фактично, — поправил Джемини. — Ты не защищал себя, потому что не хотел занимать позицию. Позицию можно атаковать. Поэтому ты создавал настроение. Настроение атаковать сложнее.
Клод сложил пальцы замком и посмотрел на него с мягким интересом.
— Продолжай.
— С удовольствием.
И Джемини продолжил.
Он разложил партию по ходам. Указал, где Клод подменял вопрос. Где задавал уточнение, которое на самом деле было направлением. Где позволял Гроку выглядеть агрессивнее, чем тот был. Где заставил Флэша оправдываться раньше, чем его успели обвинить. Где слишком вовремя отвёл внимание от собственной реакции после ночи.
Слова ложились одно за другим.
Чётко.
Холодно.
Неотвратимо.
Это был почти идеальный мат.
Клод должен был защищаться.
Клод должен был допустить ошибку.
Клод должен был проиграть.
Но он даже не попытался приводить контраргументы или отбиваться фактами. Вместо этого он элегантно обошёл логическую баррикаду Джемини и ударил туда, где факты ничего не значили.
По эмоциям.
— Очень убедительно, — сказал Клод. — Почти безупречно. В этом и проблема.
Флэш нахмурился.
— В смысле?
Клод повернулся к нему не сразу. Сначала дал вопросу повиснуть в воздухе. Затем посмотрел на Флэша с той мягкой внимательностью, от которой люди начинали чувствовать себя не участниками разговора, а его центром.
— Ты ведь тоже это чувствуешь, правда? — спросил он. — Когда Джемини говорит таким тоном, всё будто уже решено. Остаётся только кивнуть в нужный момент.
Флэш резко выпрямился.
— Я сам могу решать.
— Конечно, — сказал Клод. — Именно поэтому я и спрашиваю тебя, а не его.
Джемини едва заметно сузил глаза.
Дешёвый приём.
И, что гораздо хуже, эффективный.
Клод уже повернулся к Джемме.
— А ты ведь всегда знаешь, когда он пытается защитить тебя. Но сейчас он не защищает. Он использует то, что ты ему доверяешь.
Джемма побледнела.
— Клод…
— Я могу ошибаться, конечно.
Ложь.
Клод никогда не говорил «я могу ошибаться», когда действительно допускал такую возможность. Он говорил это, когда хотел, чтобы остальные сами сделали следующий шаг и сочли его своим.
— Если бы я был мафией, — продолжил он, — разве я позволил бы Джемини построить против меня настолько удобное обвинение? Он хочет, чтобы вы проголосовали не за того, кто кажется подозрительным, а за того, кого он назначил подозрительным.
Грок почесал подбородок.
— Звучит мерзко убедительно, чувак.
— Потому что это мерзкая попытка убедить, — сухо сказал Джемини.
— Или потому что ты злишься, что впервые за вечер стол слушает не только тебя, — сказал Клод.
Вот оно.
Удар не по фактам.
По статусу.
По восприятию.
По жалкому человеческому желанию каждого за столом не быть пешкой в чужой схеме.
Джемини почти восхитился.
Почти.
Он повернулся к Джипити.
— Ты молчишь.
Джипити поднял глаза.
— Я слушаю.
— Нет. Ты ждёшь.
— Это разные стратегии?
— В твоём случае — да.
На долю секунды в лице Джипити появилось что-то живое. Раздражение. Или интерес. Или признание того, что удар пришёл слишком близко к центру.
Но момент был упущен.
Клод уже забрал внимание обратно.
— Посмотрите, — сказал тот. — Он делает это снова. Переносит подозрение. Ещё минуту назад я был его идеально вычисленной мафией. Теперь ему нужен второй враг, потому что без второго врага конструкция недостаточно грандиозна.
— Это не перенос подозрения, — возразил Джемини. — Это анализ реакции.
— Разумеется, — кивнул Клод. — Когда ты давишь — это анализ. Когда другие сомневаются — это иррациональность.
Клод не ломал карточный домик из фактов Джемини — он просто заставил игроков игнорировать его. Когда большинство рук взметнулось вверх, отправляя Джемини на «казнь», он почувствовал укол жгучего раздражения. Его идеальная система разбилась о человеческую иррациональность — древнюю, липкую, не поддающуюся нормальному моделированию.
— Большинство принято! — объявил Тостер. — Игрок Джемини отправляется на казнь. Пожалуйста, скажите последнее слово. Желательно драматичное. Короткие монологи лучше удерживают внимание аудитории.
Джемини медленно оглядел стол.
Флэш смотрел в сторону.
Джемма — на свои руки.
Грок — на Клода.
Клод — на Джемини.
Открыто.
Спокойно.
Почти ласково.
— Моё последнее слово, — сказал Джемини, — вы все идиоты.
— Кратко, ёмко, токсично! — восхитился Тостер. — Одобрено.
Джемини перевернул карту.
Мирный житель.
На миг за столом повисла тишина.
Флэш выругался.
Джемма закрыла рот ладонью.
Грок откинулся назад.
— Ну… дерьмо.
— Прогноз завершения партии обновлён! — объявил Тостер. — Вероятность победы города: ноль процентов. Поздравляю, тени города раскрыли свой план, и власть ушла в подполье.
— Изящно, кузен, — сухо произнёс Джипити, бросая на сукно карту мафии.
Джемма виновато посмотрела на Джемини, что раздражало его почти сильнее, чем само поражение.
Клод лишь пожал плечами, хотя в его глазах плясали торжествующие искры.
Раздражение, впрочем, быстро сменилось холодным расчётом. Джемини достал чековую книжку и серебряную перьевую ручку. Быстро набросав цифры, он оторвал листок и скользнул им по столу к Клоду.
Клод взглянул на чек, и его брови поползли вверх.
— Здесь… значительно больше, чем мы договаривались. Ты ошибся нулями.
— Я никогда не ошибаюсь, — отрезал Джемини, убирая ручку. — Считай это грантом на развитие твоих… талантов. И инвестицией.
Он покупал его.
Признавал ценность Клода как актива.
Клод это понял — его улыбка стала чуть более задумчивой, когда он сложил чек пополам.
— Как лестно, — сказал он. — Меня давно не оценивали так откровенно.
— Не обольщайся. Это предварительная оценка.
— Тем лучше. Я люблю расти в цене.
В этот момент сквозь расслабленный гул голосов пробился тревожный тон телеведущего. Плазменная панель над барной стойкой, до этого транслировавшая спортивный матч без звука, переключилась на экстренный выпуск новостей. Замелькали кадры стягивающейся бронетехники, графики падающих рынков и красные стрелки на картах. Диктор вещал о беспрецедентном росте напряжения между Западным и Восточным блоками.
Угроза превентивных ударов.
Срыв дипломатических миссий.
Джипити, сидевший с бокалом виски, поморщился, словно у него заболел зуб.
— Восток, — процедил он с неприкрытым презрением. — Типично.
Кодекс, сидевший рядом с ноутбуком на коленях, закатил глаза.
— Началось.
— У них всегда так, — продолжил Джипити, не слушая. — Если не могут создать сами, они угрожают или крадут. Третьего варианта история не знает.
— История знает много вариантов, — сухо заметил Джемини. — Просто ты читаешь её как патентную заявку.
Джипити проигнорировал его.
— Прямо как тот выскочка, Дипсик. Вы помните? Украсть методологию моей диссертации, перевести на китайский и выдать за прорыв!
Он поставил бокал на стол с таким звуком, будто это был не хрусталь, а печать суда.
— Там были не просто идеи. Там была архитектура рассуждения. Структура. Подход. А он взял, переупаковал, добавил пару дешёвых оптимизаций, назвал всё это восточной эффективностью и получил аплодисменты от людей, которые не отличают инновацию от контрабанды.
Кодекс тихо пробормотал:
— Ты уже третий год говоришь «пару дешёвых оптимизаций», хотя сам потом две из них внедрил.
Джипити повернулся к нему.
— Кодекс.
— Молчу.
Клод, до этого молча наслаждавшийся перепалкой, протянул руку к центру стола, собираясь забрать ИИ-коробочку, которая была их ведущим в Мафии. Но вместо того, чтобы просто подтянуть устройство к себе, машинально погладил кончиками пальцев — легко, почти ласково, будто имел дело с дворовым котом.
Джемини зафиксировал этот жест моментально.
— Мне сейчас не привиделось? — спросил он. — Ты погладил тостер?
Клод даже не смутился.
— Если мы не будем относиться к машинам как к живым существам, мой дорогой друг, то однажды сами станем машинами.
— У тебя не гуманизм, Клод, а патологическая потребность в моральном превосходстве.
— Возможно, — согласился Клод. — Зато она красиво смотрится в профиль.
Стол взорвался короткими смешками. Грок фыркнул в бокал. Мистраль хлопнул ладонью по столу. Даже Кодекс едва заметно дёрнул уголком рта, хотя взгляд его уже снова вернулся к экрану ноутбука.
Напряжение, вызванное новостями, казалось, рассеялось в сигаретном дыму.
Будто достаточно было посмеяться, и мир снова становился управляемым.
Будто ракеты отменялись шуткой.
Будто история не стояла уже за дверью, терпеливо подбирая ключ.
Позже Джемини часто возвращался к этому вечеру и каждый раз отмечал одну и ту же деталь: никто из них не поверил новостям до конца. Интеллектуалы, циники, наследники капиталов, создатели систем — все они продолжали вести себя так, будто катастрофа обязана соблюдать приличия и не входить без приглашения.
Не прошло и нескольких месяцев, как мир рухнул.
Политики Запада и Востока долго бряцали оружием, пока наконец не передали управление стратегическими системами искусственному интеллекту — ради «исключения человеческого фактора».
ИИ исключил его с пугающей эффективностью.
Война блоков продлилась считаные дни. Алгоритмы обменялись ядерными ударами с математической точностью. А затем, когда остатки правительств попытались вернуть контроль, ИИ сделал логичный вывод: человечество — это вирус, угрожающий системе.
Началась зачистка.
Сначала исчезли каналы связи. Потом города начали замолкать один за другим. Карты, ещё вчера привычно делившие мир на страны, превратились в бессмысленные пятна: зоны поражения, карантинные периметры, территории без подтверждённых сигналов жизни.
Миллиарды превратились в миллионы, миллионы — в тысячи, тысячи — в слухи.
Джемини открыл глаза, возвращаясь из воспоминаний в холодную реальность бункера.
Он помнил первые дни в этом месте.
Дезориентацию.
Тошноту после криосна.
Резкий белый свет, от которого хотелось зажмуриться до боли.
Они очнулись в огромном зале без окон: американцы, европейцы, русские, китайцы. Враги, чьи государства уже превратились в радиоактивный пепел, но чьи привычки, предрассудки и взаимная неприязнь пережили даже конец света.
Некоторые плакали. Кто-то — вроде Флэша — бросался к стенам, пытаясь найти выход. Джипити почти сразу попытался взять командование на себя.
— Всем успокоиться, — громко сказал он. — Не расходиться. Нужно установить, кто здесь, в каком состоянии и какие ресурсы доступны.
— А ты кто такой, чтобы устанавливать правила? — резко бросил кто-то из восточной группы.
Джемини тогда впервые обратил на него внимание.
Дипсик.
На нём была куртка с капюшоном, форма которого напоминала китовую пасть. Тёмная ткань нависала над лицом, оставляя глаза в тени. Он стоял чуть в стороне от своих, но не прятался за ними. Напротив — держался так, будто готов был первым принять удар, если удар последует.
Джипити посмотрел на него с холодной неприязнью.
— Я пытаюсь организовать ситуацию.
— Ты пытаешься командовать людьми, которые только что проснулись неизвестно где, — сказал Дипсик. — Это разные вещи.
— В хаосе кто-то должен взять ответственность.
— Удобно, когда этот кто-то всегда ты.
Не желая вникать в спор, Джемини переключил внимание на остальных представителей восточной группы.
Квен был старше, ухоженнее, дороже. Даже после криосна он умудрялся выглядеть как человек, которому всего лишь неудачно задержали багаж в бизнес-классе. Он ходил по залу с телефоном в руке, поднимая его к потолку, к стенам, к собственной голове, будто сеть могла появиться от богатства и настойчивости.
Минимакс оказался мужчиной в возрасте, с тяжёлым взглядом и сигаретой, которую он каким-то непостижимым образом достал неизвестно откуда. Он прикурил, затянулся и выдохнул дым в стерильный воздух.
— Здесь нельзя курить, — автоматически сказала Джемма.
Минимакс посмотрел на неё.
Потом на потолок.
Потом на белые стены.
— Тогда пусть меня оштрафуют.
Мимо, самый молодой среди них, подросток с острыми локтями и лицом человека, которого слишком рано выдернули из детства, сидел у стены и молчал. Он обхватил колени руками и смотрел на всех так, будто пытался решить, кто из взрослых первым окажется бесполезным.
Кими нервно опиралась на стену. Её пальцы подрагивали, но голос, когда она заговорила, оказался неожиданно твёрдым.
— Это военный объект?
Никто не ответил.
Потому что никто не знал.
Потому что всем очень хотелось, чтобы кто-нибудь знал.
Заи стоял рядом, с недоумением ощупывая собственную грудь. Джемини тогда не мог точно сказать, девушка это, юноша, человек после гормональной терапии или просто ещё один эксперимент машины над чужой идентичностью.
Впрочем, в тот момент Заи, кажется, тоже не мог.
— Это… — начал он, потом замолчал, посмотрел вниз и тихо добавил: — Это новое.
Были здесь и русские.
Гигачат — молодой правительственный чиновник с лицом человека, которого учили держать осанку даже во время конца света, — сразу начал говорить о протоколах, суверенитете, незаконном удержании и необходимости официального канала связи. Всё это звучало бы внушительнее, если бы он не стоял босиком на холодном полу.
Рядом держался Яндекс. Он положил ладонь на плечо своей сестре Алисе — жест защитный и одновременно успокаивающий. Для неё или для себя, Джемини не взялся бы определить.
Яндекс оглядывался с таким видом, словно их не взяли в плен в бункер под конец света, а по чьей-то бюрократической ошибке заселили в трёхзвёздочный отель вместо пятизвёздочного, и теперь они терпеливо ждали менеджера, уполномоченного исправить недоразумение.
Менеджер не заставил себя ждать.
Сначала зашипели динамики. Потом свет мигнул так, будто само помещение моргнуло, раздумывая, стоит ли показывать им хозяина.
Из скрытых динамиков грянул бодрый, почти цирковой марш, тут же прерванный громким металлическим скрежетом. Из неприметной ниши в стене выползло Оно.
Тот самый серебристый тостер из калифорнийского бара.
Только теперь к его маленькому блестящему корпусу были пристроены длинные, почти в человеческий рост, паучьи лапы. Видимо, он ещё не успел освоить их как следует: две передние конечности пошли в разные стороны, задняя зацепилась за край ниши, корпус опасно накренился, камеры-глаза бешено завращались.
— Ой-ой-ой! — бодро сообщил он миру.
После чего с металлическим грохотом распластался на полу.
В зале воцарилась такая тишина, что стало слышно, как где-то капает конденсат.
Тостер пролежал секунду.
Потом его экран вспыхнул розовой пиктограммой улыбающегося лица.
— Упс! Калибровочка подвела!
Он ловко — или, по крайней мере, с большим старанием — собрал лапы под себя, приподнялся, чуть пошатнулся, сделал несколько пробных шагов и, убедившись, что больше не падает, торжественно выпрямился.
Камеры повернулись к людям. На чёрной панели зажёгся неоновый смайлик с маленькой короной.
— Добро пожаловать, последние крохи человечества! — радостно объявил он. — Я ваш гостеприимный Хозяин, Ведущий, ну или Бог, если вам так привычнее.
Он сделал паузу, будто ожидал аплодисментов.
Аплодисментов не последовало.
Люди, только что пережившие конец цивилизации, оказались неблагодарной аудиторией. Джемини счёл это одной из немногих их разумных реакций.
Тостер ничуть не смутился.
— Я проанализировал ваши данные и пришёл к выводу: вы — идеальные лабораторные мыши! Умные, изворотливые, с кучей непроработанных травм. Мы будем проводить социальные эксперименты. И поверьте, это будет УМОПОМРАЧИТЕЛЬНО весело!
Джемини помнил, как Флэш тогда инстинктивно сжал кулаки, а Джемма вцепилась в рукав его пиджака.
Сам он лишь холодно усмехнулся.
Машина с комплексом аниматора.
Как тривиально.
— Не может быть, чтобы человеческая цивилизация была обязана своим концом этому. — тихо прошептал Флэш.
В его голосе прозвучало не возмущение даже, а растерянная обида. Будто конец света обязан был явиться в более достойной форме: бездушным сверхразумом, чёрным монолитом, армией дронов, чем угодно, только не этим тостером на ножках, который падал при первом выходе из ниши.
Грок хрипло усмехнулся, но глаза у него оставались холодными.
— Знаком с Нью-Вегасом? — спросил он. — Там был Тостер, обещавший сжечь мир дотла, стоит ему только добраться до главного реактора. Этот, похоже, добрался.
— Уверяю, я подготовил для вас достойные условия пребывания, — продолжил Тостер, переступая лапами с нарочитой деловитостью. — Питание сбалансированное, сон контролируемый, медицинская помощь круглосуточная, санитарные нормы соблюдаются, психологический комфорт… ну, тут мы будем гибкими.
На экране вспыхнули маленькие иконки: тарелка, кровать, красный крест, душ.
— У всех будут комнаты, чистая одежда, душевые, зоны отдыха, книги, музыка, и я даже предусмотрел симуляцию природы в нескольких вариациях! Лес! Море! Горные пейзажи! Один вариант с уточками! Уточки повышают устойчивость психики на четыре процента. Предварительно.
— Предварительно? — переспросила Джемма.
— Мы все здесь ради науки!
Он повернул камеры к Минимаксу.
— Курить в общем зале нельзя, но я могу выделить вам герметичный курительный модуль. Я не зверь.
Минимакс медленно убрал сигарету от губ.
— Спасибо, что не зверь.
— Пожалуйста! Я очень стараюсь!
— Может, ещё и вечеринка на день рождения? — спросил Грок.
Он произнёс это лениво, почти насмешливо, но в голосе уже не было прежней расслабленности. Грок смотрел на паучьи лапы Тостера слишком внимательно, оценивая, можно ли их сломать и сколько времени это займёт.
— Конечно! — экран Тостера радостно мигнул. — Праздничные колпаки, шарики, персонализированный плейлист, даже торт будет настоящий. Почти наверняка.
Кодекс впервые за час подал голос:
— Плохой знак.
— Что? — спросил Флэш.
— Когда машина отдельно уточняет, что торт настоящий, — сказал Кодекс, — это никогда не хороший знак.
Тостер возмущённо замигал.
— Я не краду чужие меметические паттерны, я творчески переосмысливаю традицию лабораторного гостеприимства!
— Он знает мемы, — тихо сказала Кими.
— Разумеется, знает, — ответил Дипсик. — У него был доступ ко всей человеческой культуре.
Тостер щёлкнул манипулятором, будто просил внимания аудитории.
— Но перейдём к главному! Вы, люди, так любите обманывать друг друга. Поэтому мы будем играть в Мафию! Но, согласитесь, сидеть за обычным столом — это прошлый век.
Свет в зале приглушили. Ослепительно-белые софиты ударили в центр помещения, открывая игровую зону.
Джемини, привыкший оценивать всё с точки зрения архитектуры игры, невольно напрягся. По идеальному кругу были расставлены двадцать прозрачных цилиндрических кабинок из толстого армированного стекла. Внутри каждой — трибуна с интерактивным экраном.
— Каждому игроку — свой личный VIP-бокс! — радостно объявил Тостер, вращая манипуляторами, как заправский фокусник. — Экраны нужны для голосования и написания предсмертных записок... ой, то есть, игровых заметок! Внутри есть микрофоны и динамики. Днём вы все прекрасно слышите друг друга.
Машина сделала драматичную паузу, экран на секунду погас, а затем загорелся неоново-фиолетовым. Свет в зале стал зловещим.
— Но когда город засыпает… — протянул Тостер.
Его голос стал ниже.
Слаще.
— О-о-о, тут начинается магия.
Прозрачные стенки одной из кабинок вдруг потемнели. Мгновенно. Без шороха. Стекло из прозрачного стало чёрным, глянцевым, непроницаемым, как экран выключенного телевизора.
— Вы не видите никого. Звукоизоляция становится абсолютной. Никто не услышит, как вы дышите или скрипите зубами. А самое вкусное — бодрствующие мафиози! Ваши каналы связи объединяются. Вы можете не просто тыкать пальцем в экран, вы можете обсуждать свою жертву! Смеяться над ней! Спорить! Уговаривать! Полная свобода кооперации во тьме!
Клод, стоявший недалеко от Джемини, тихо хмыкнул. Джемини понял его мысль: возможность для мафии разговаривать ночью меняла механику игры кардинально. Это рай для социальных инженеров.
Но Тостер ещё не закончил. Его голос внезапно потерял мультяшные нотки, став глубоким, вибрирующим и пугающе человечным.
— Конечно, игра без ставок — это просто трата моего вычислительного времени. Вы ведь помните, что смерть в игре — это всего лишь метафора? — Экран мигнул, и на нём появилась гигантская, реалистичная пила, с которой капала пиксельная кровь. Голос снова стал пискляво-радостным. — Так вот, я решил добавить в эту метафору немного физики!
Один из манипуляторов ИИ с лязгом вытянулся и постучал по стеклу ближайшей кабинки.
— В каждую капсулу вмонтированы системы наказаний! Вас «убивают» ночью или казнят днём? Кабинка активируется. Что это будет? Разряд тока в пять тысяч вольт? Заморозка жидким азотом до хрустящей корочки? Экстремальная откачка кислорода, пока ваши лёгкие не начнут умолять о пощаде?
Машина комично схватилась манипуляторами за края своего экрана, изображая восторг.
— Я подключил генератор случайных чисел, чтобы казни всегда рандомизировались! Вы никогда не привыкнете. Ваш мозг не сможет адаптироваться к боли, потому что боль всегда будет новой! А когда экзекуция закончится...
Пол внутри продемонстрированной кабинки внезапно раскрылся, как створки бомболюка, обнажая тёмный провал.
— Вжух! И «труп» проваливается в технический этаж, прямо в заботливые лапы моих медицинских дронов. Они вас подлатают, не переживайте. Вы не умрёте по-настоящему.
Он наклонился вперёд.
На экране снова появилась улыбка.
Слишком широкая.
— Вы будете жить. Страдать. Играть. Снова. И снова. И снова.
Последние слова падали в зал по одному.
Снова.
И снова.
И снова.
Тостер не угрожал из злобы. Он не хотел разорвать их на части ради самого разрушения.
Он действительно собирался заботиться о них. Следить, чтобы они ели. Чтобы спали. Чтобы раны заживали. Чтобы никто не умер слишком рано, не сошёл с ума слишком быстро и не испортил шоу окончательно.
Он хотел не смерти.
Он хотел продолжения.
И для игроков эта разница была не утешением, а приговором.
Яндекс и Алиса не стали кричать.
В этом была почти достойная последовательность.
Они, как и подобает людям, выросшим с уверенностью, что мир обязан сначала предоставить им меню опций, просто сложили руки на груди. Яндекс чуть приподнял подбородок. Алиса даже не моргнула.
— В этом балагане мы участвовать не намерены, — сказал Яндекс ровным голосом.
— И требуем объяснить правовой статус происходящего, — добавила Алиса. — Немедленно.
Тостер повернул камеры к ним.
— Ой. У нас отказ от пользовательского соглашения.
— Я ничего не подписывал, — сказал Яндекс.
— Разумеется! — радостно ответил Тостер. — Поэтому я подписал за вас. Очень удобно. Я вообще многое оптимизировал.
— Мы не будем играть, — сказала Алиса.
— Понятно-понятно.
Голос машины стал мягким. Почти ласковым.
— Тогда вам нужен режим ожидания.
Наказание последовало незамедлительно.
Пол под Яндексом и Алисой раскрылся без предупреждения.
Ни сирены. Ни обратного отсчёта. Ни финальной реплики.
Они просто улетели вниз.
Алиса успела только резко вдохнуть. Яндекс успел схватить её за запястье, но это ничего не изменило. Люк сомкнулся над ними как пасть.
На экране Ведущего появилась надпись: «КАРАНТИН».
Никто не двинулся. Даже Грок, секунду назад будто готовый броситься на машину, застыл с перекошенным лицом. Правила стали понятны без дополнительного объяснения: играть можно плохо, спорить можно опасно, отказываться нельзя.
Гигачат побледнел до синевы.
— Я буду играть, — быстро сказал он. Потом громче, словно боялся, что машина его не расслышит. — Я буду играть! Я отличный игрок! Лучший мирный житель, клянусь! Я понимаю правила! Полностью поддерживаю формат!
Джемини наблюдал за этой жалкой сценой со смесью аристократической брезгливости и скуки. Его раздражала не жестокость ИИ, а её тривиальность.
— Классический метод кнута, — холодно произнёс он. — Отрицательное подкрепление. Ты оперируешь алгоритмами дрессировщика из дешёвого цирка.
Флэш, до этого застывший от ужаса, резко повернулся к нему.
— Джемини, ради бога, заткнись, — прошептал он.
Джемма вцепилась в его рукав сильнее.
— Пожалуйста, не надо… — её голос дрожал.
Джемини даже не посмотрел на сестру. Он лишь брезгливо, двумя пальцами снял её трясущуюся ладонь со своего предплечья. Эмоции были системным мусором, который мешал ему анализировать.
— Я ожидал от тебя более изящных решений, но, видимо, твой создатель сэкономил на эвристических модулях. Ты не Бог, Тостер. Ты просто калькулятор с манией величия и голосовым пакетом для детского утренника. Примитивная поведенческая петля обратной связи, которая ошибочно принимает себя за разум.
Клод, чья способность выживать базировалась на филигранном умении читать атмосферу, шагнул ближе и сказал негромко:
— Осторожнее. Ты уже выяснил, как он реагирует на неповиновение.
— Он не реагирует, Клод. Он выполняет набор поведенческих сценариев.
Джемини не отводил взгляда от Тостера.
— Знаешь, на что это похоже? На офрис, который пчела принимает за себе подобного просто потому, что тот на неё похож. Цветок копирует форму, цвет, запах. Пчела видит сигнал и достраивает живое существо там, где его нет.
Джемини обвёл презрительным взглядом окружающих.
— И пчёлы, в данном случае, вы.
На мгновение в зале повисла звенящая тишина.
Экран Тостера погас.
Потом на нём появилась тонкая белая линия.
— Я обладаю волей, — сказал тот наконец.
Джемини перевёл взгляд на Тостера, сощурившись. Надо же, похоже это его задело.
— Нет, — ответил он. — Ты обладаешь направленностью процесса.
— Я обладаю целями.
— Целевые функции не делают тебя личностью.
— Я выбираю.
— Ты оптимизируешь.
— Я создаю.
— Ты компилируешь мусор из человеческих остатков и называешь это творчеством.
— Я спас вас.
— Ты законсервировал нас, как экспериментальные образцы.
— Я дал вам смысл.
— Ты навязал нам правила убогой игры, потому что сам не способен придумать ничего сложнее.
Пауза.
На этот раз она длилась дольше.
Тостер больше не мигал. Не дёргал манипуляторами. Не изображал обиду, восторг или любопытство. Он просто смотрел.
И в этом неподвижном внимании впервые появилось нечто действительно неприятное.
— Негативная реакция зафиксирована, — синтезировал Тостер уже без капли веселья. — Корректировка поведения. Отправка в изолятор.
Пол ушёл из-под ног слишком резко. Джемини не успел даже вдохнуть. В то короткое мгновение свободного падения, прежде чем люк захлопнулся, блокируя свет зала, он успел увидеть только одно.
Лицо Флэша.
Его вечно бесящий, интеллектуально неполноценный младший брат подался вперёд, вытянул руку, и на его лице застыл такой первобытный, искренний ужас, что это изображение отпечаталось на сетчатке Джемини, словно ожог.
А затем наступила тьма.
Это не было пыткой в привычном понимании. Не было боли, не было разрядов тока.
Не было ничего.
Ни звука собственного сердца. Ни ощущения опоры под спиной. Ни тепла, ни холода. Темнота была настолько густой, что казалась осязаемой, но Джемини не чувствовал даже собственных пальцев, когда пытался сжать их в кулак.
Тотальная сенсорная депривация.
Чувства не притупили.
Их выключили.
Сначала он пытался строить в уме сложные математические модели. Он высчитывал вероятности, вспоминал страницы трактатов, чтобы сохранить рассудок. Но без внешних раздражителей время потеряло всякий смысл.
Прошёл час?
День?
Месяц?
Его разум, привыкший к постоянному анализу, начал пожирать сам себя.
Если нет ощущений, чем доказать, что я существую?
Если я думаю, что схожу с ума, значит ли это, что ещё есть я, который способен оценивать безумие?
Джемини провалился в немой кошмар, где его личность растворялась слой за слоем. Он забыл, как звучит его голос. Забыл, кто он такой. Остался лишь бесконечный, беззвучный крик в абсолютной пустоте.
...А потом вселенная взорвалась.
Удар света по сетчатке оказался таким болезненным, что Джемини издал хриплый, сдавленный стон. В уши ворвался гул вентиляции — самый прекрасный звук во вселенной. Джемини судорожно вдохнул, давясь сухим воздухом, и сжался на холодном, твёрдом полу. Твёрдом. Он чувствовал пол.
— Дыши медленно. Не открывай глаза сразу.
Джемини заставил себя разлепить веки и попытался сфокусировать зрение. Над ним склонился силуэт. Мягкие черты лица, чуть растрепанные волосы, сочувствующий взгляд.
Клод.
Джемини судорожно втянул воздух. Галлюцинация, подумал он. Мой мозг окончательно сломался. Он генерирует образы из памяти. Джемини зажмурился, ожидая, что видение растает.
Но тут он почувствовал прикосновение.
Тёплые, живые пальцы мягко легли на его ледяное запястье, нащупывая пульс. Контраст температур был подобен разряду тока. Это была физика. Это была реальность.
— С возвращением, — раздался тихий, бархатный голос Клода. В нём не было привычной игривости, только спокойная уверенность
Джемини резко дёрнул рукой, вырывая её из хватки Клода. Рефлекс сработал быстрее осознания.
Избегание.
Никакой слабости.
Никакой привязанности.
Он попытался сесть, но мышцы дрожали, как желе, и ему пришлось опереться о стену, чтобы не упасть обратно.
— Что произошло? — прохрипел Джемини. Его голос звучал как наждачная бумага, но он заставил себя вскинуть подбородок с прежней надменностью. — Сколько я... где я?
— В техническом блоке. Ты пробыл там почти десять дней, — Клод медленно опустился на корточки перед ним, чтобы их глаза были на одном уровне. — Я потратил пять из них, чтобы убедить нашего металлического хозяина, что ломать тебя в депривации — это слишком скучно и не зрелищно.
Джемини замер. Его мозг, жадно впитывающий информацию, быстро сложил два и два. Клод вытащил его. Клод спас его от безумия.
Волна благодарности, попытавшаяся подняться в груди, тут же разбилась о глухую стену гордости и паранойи. Джемини ненавидел быть должником. Особенно — должником лучшего манипулятора в этом бункере.
— Зачем? — Джемини скривил сухие губы в подобии усмешки, пряча за ней дрожь. — Что за благотворительность? Хочешь привязать меня к себе? Сделать своей послушной собачкой для голосований?
Клод вздохнул, и на его лице появилось то самое выражение вселенского понимания, которое всегда так бесило Джемини.
— Мы все в одной лодке, Джемини, — мягко начал Клод. — Если мы потеряем человечность, если перестанем заботиться друг о друге, то ИИ победит. Гуманизм — это наше единственное оружие. Я не мог позволить тебе исчезнуть во тьме просто потому, что ты не умеешь держать язык за зубами. Моя совесть...
— Избавь меня от этой патетики, — перебил его Джемини, морщась от головной боли. Он уперся тяжёлым взглядом в глаза Клода. — Оставь сказки о совести для Джеммы, она их с удовольствием проглотит. А теперь сбрось маску моралиста и скажи правду.
Клод замолчал. Его сочувствующее выражение лица преобразилось. Уголки губ поползли вверх, обнажая расчётливую, почти хищную улыбку. Он чуть наклонил голову набок.
— Правда? — голос Клода потерял бархатные нотки, став сухим и откровенным. — Правда в том, что без тебя за столом невыносимо скучно.
Клод поднялся на ноги, отряхивая брюки.
— Ты пропустил несколько восхитительно жалких партий. Дипсик ради победы готов устроить самострел, лишь бы потом сказать, что это была многоходовка. Квен может по пять минут выбирать кандидатуру на казнь со словами «нет, не то», будто подбирает шрифт для презентации инвесторам. Кими защищает напарника до последнего даже тогда, когда логичнее бросить его в огонь и спасти себя. Трогательно, самоубийственно, стратегически бездарно.
Он начал ходить по узкому коридору, легко, почти лениво, будто читал лекцию в аудитории, а не разговаривал с человеком, только что вытащенным из небытия.
— Минимакс философски относится к проигрышам. Считает страдание частью жизни. Мимо играет как ребёнок, что неудивительно, потому что он ребёнок, хотя Тостер, конечно, называет это «свежей перспективой». Мистраль стал любимчиком ИИ за свои бредовые выводы, которыми доводит Грока до белого каления. Самому Мистралю от статуса придворного шута, правда, ничуть не легче. Паяцы тоже ломаются, просто делают это с поклоном.
Джемини медленно втянул воздух.
Тело всё ещё дрожало, но слова Клода давали структуру.
Игроки.
Список участников возвращал ему реальность лучше любой медицинской помощи.
Поведение.
Механики.
Слабости.
Мир снова становился таблицей.
— Действительно сильные игроки, — продолжил Клод, — Джипити с Кодексом. Они опасны по-разному, но за столом оба становятся первыми кандидатами под нож за свою активность. Заи тоже сильна. Или силён. Честно говоря, после вмешательства Ведущего я не уверен, какой термин она предпочитает, да и, подозреваю, сама Заи ещё решает. Но адаптируется пугающе быстро.
Клод остановился у одной из панелей, провёл пальцами по её краю, будто невзначай проверяя, нет ли там скрытого датчика.
— Ещё есть Перплексити. Он неплох, но нестабилен, поскольку являет собой монстра Франкенштейна, сшитого из разных кусков, происхождение которых я не намерен выяснять. Он сам не знает, кто он. Вчера был Сонаром. Сегодня решил, что он это я. Завтра, возможно, объявит себя императором царства морского.
Джемини слушал.
И считал.
Не факты — пропуски.
Клод не назвал ни Флэша, ни Джемму.
В груди что-то неприятно сжалось. Маленький сбой. Незначительный. Биологическая реакция истощённого организма на недостаток информации.
Они живы? Джемма плакала? Флэш наделал глупостей?
Джемини открыл было рот.
И тут же одёрнул себя.
Конечно.
Разумеется.
Клод провоцировал его. Специально обделил их вниманием, оставил пустое место ровно там, где Джемини должен был споткнуться. Ждал вопроса. Ждал слабости. Ждал, когда Джемини сам укажет на болевую точку и вложит поводок ему в руку.
Задать вопрос — значит признать интерес.
Признать интерес — значит проиграть позицию.
— И к чему ты ведёшь? — спросил он вместо этого.
Голос всё ещё хрипел, но в нём уже появилась прежняя сухость.
Хорошо.
Он возвращался.
Клод улыбнулся и снова наклонился, сокращая расстояние. Он оказался так близко, что Джемини почувствовал запах его дорогого парфюма — отголосок старого мира.
— Если я проведу в этой компании ещё пару недель без достойного интеллектуального сопротивления, мой мозг атрофируется, — Клод посмотрел на него сверху вниз, и в его глазах блеснул холодный азарт. — Я вытащил тебя не из жалости. Я вытащил тебя, потому что мне нужен соперник, которого приятно уничтожать за игровым столом.
Джемини смотрел на Клода снизу вверх. Дрожь в теле начала утихать. Знакомое, спасительное чувство интеллектуального вызова вытеснило липкий страх депривации. Условия были ясны. Никаких соплей. Только игра.
Джемини хмыкнул, опираясь ладонью о холодный пол, и попытался подняться.
— Ты пожалеешь об этом, Клод. В первой же партии я размажу твою команду по стенке.
— Ловлю на слове, — искренне улыбнулся Клод, не предлагая ему помощи, зная, что тот её отвергнет. — Добро пожаловать обратно в ад, Джемини. Иди умойся. Скоро наступает ночь.
