Там где рождается любовь

Корея. Эпоха Чосон. Землями правит император Ван Ё — жестокий, коварный, но при этом поразительно умный. Множество людей склоняли головы перед его властью, а ряды его наложников пополнялись неустанно. Вот и Тэхён, юноша восемнадцати лет, с его статной фигурой и привлекательной внешностью, оказался во дворце. Однако всего полгода Тэхён был в центре императорского внимания. Всего полгода он знал лишь объятия и нежные слова Ван Ё, который буквально боготворил его, позволяя себе то, о чём другие наложники не могли и мечтать в самых смелых фантазиях. Но сладостные речи умолкли. Император отвернулся, и для Тэхёна это стало самым горьким разочарованием. О, если бы он только знал, что его влюблённость обернётся диким, кромешным адом — он бы никогда не пустил императора в своё сердце.

***

Тэхён в очередной раз проснулся от приступа кашля. На ладони вновь осели лепестки розовой сакуры. Ханахаки — болезнь, что преследовала его последние месяцы, с тех самых пор, как император оставил его. Лепестки сакуры, словно напоминание о недолговечном счастье, теперь были его постоянными спутниками. Каждый приступ кашля разрывал грудь, и каждый раз, когда он видел эти нежные, но смертоносные цветы, сердце сжималось от боли. Это была та самая болезнь, которая пожирала его изнутри, питаясь его несбывшейся любовью и отчаянием. Он уже не помнил, когда в последний раз спал спокойно, не просыпаясь от удушающего кашля. Дни сливались в серую пелену. Тэхён почти не выходил из своих покоев, предпочитая уединение, чтобы никто не видел его слабости, его болезни, которую он так тщательно скрывал. Он знал, что если император узнает, это станет лишь поводом для нового развлечения, другой ступенью в его жестокой игре. А Тэхён больше не мог играть. Его силы таяли с каждым днём, вместе с лепестками, что покидали его тело. Иногда он вспоминал его прикосновения, страстные поцелуи, слова, что обещали вечную любовь. Ван Ё, казалось, был готов отдать за него всё. Но это было иллюзией, миражом, который развеялся так же быстро, как и появился. Сейчас император даже не удостаивал его взглядом, когда они встречались во дворце. Тэхён был лишь тенью, призраком былого величия, который, к счастью для императора, медленно угасал. Он закрывал глаза, пытаясь мысленно вернуться в те дни, когда его мир был полон света и тепла. Но воспоминания лишь усиливали мучительную тоску. Всё, что осталось от той сказки, — это кашель и лепестки, которые напоминали ему о любви, превратившейся в яд. Он знал, что финал близок, и, честно говоря, уже не боялся его. Страх давно сменился всепоглощающей усталостью. Тэхён снова закашлялся, на этот раз сильнее. Лепестки осыпали пол, создавая призрачный ковёр. Он поднял голову, взгляд его упал на окно, за которым виднелись ветви цветущей сакуры. Парадокс, не так ли? Его болезнь была связана с этими прекрасными цветами, но сейчас, глядя на них, он чувствовал лишь странное спокойствие. Возможно, природа тоже сочувствовала ему, даря предсмертное утешение.

***

Сегодняшнее утро во дворце началось с переполоха. Слуги сновали туда-сюда, поспешно собирая отобранных наложников и готовя залы к прибытию важного гостя. Послу Османской империи, Чон Чонгуку, предстояла официальная встреча с правителем для обсуждения важных вопросов. Тэхён же никак не мог взять в толк, к чему на этом дипломатическом раунде должны присутствовать наложники, да ещё и выбранные лично императором. И, к своему недоумению, он оказался в их числе. — Опять король решил поиздеваться надо мной… — с изрядной долей усталости выдохнул Тэхён, одергивая полы ханбока. Примечательно, что выбор пал именно на наряд нежно-розового цвета цветущей сакуры. — Слишком много совпадений, — прошептал он, неотрывно глядя на своё отражение в зеркале. Встреча началась, и, когда Тэхён вошёл в тронный зал, его сразу же пронзил пристальный взгляд. Этот взгляд принадлежал человеку, который, казалось, читал его мысли. Османец, посол Чон Чонгук, был молод и красив, его глаза светились острым умом и неподдельным интересом. Тэхён почувствовал, как по его телу пробежал лёгкий холодок. Он сразу узнал этот взгляд. Это был взгляд охотника, который только что поймал свою жертву. Посол продолжал беседу с императором, не сводя глаз с Тэхёна. Его голос звучал мягко, но в словах ощущалась непреклонная решимость. Он ловил каждую интонацию, каждое движение и взгляд. Взгляд господина Чона отличался от императорского: он был не властным и не презрительным, а… заинтересованным. К своему ужасу, Тэхён почувствовал новый приступ кашля. Он попытался сдержаться, но лепестки сакуры вырвались из его груди. Едва успев прикрыть рот рукой, чтобы алые лепестки не осыпались у ног посла, он тут же спрятал ладонь в рукав. Подняв виноватый взгляд на императора, тот встретил лишь ледяное презрение и висевшее в воздухе отвращение. Но больше всего его зацепил не этот взгляд, а другие глаза — в них промелькнул страх, и, казалось, боялись они не за себя, а за него. Тэхён поспешно отвернулся, чувствуя, как жар предательски заливало лицо, а по спине стекала холодная капля пота. Он должен был держаться, ведь позор перед лицом императора и чужеземного гостя был бы для него последней каплей. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, и каждый вдох отдавался тупой болью в груди. Он заставил себя выпрямиться, расправив плечи, хотя тело ныло от усталости. Взгляд Ван Ё прожигал насквозь, но Тэхён удержался от того, чтобы опустить голову, хотя внутри всё похолодело от презрения. Когда церемония наконец подошла к концу, Тэхён попытался незаметно скользнуть к выходу, надеясь, что его тошнотворная слабость останется незамеченной. Но судьба, казалось, решила окончательно над ним подшутить. У тяжёлых дверей его остановили. Чон Чонгук подошел слишком близко, что было необычно для этих мест и их обычаев. — Твоя бледность меня пугает, — тихо произнёс посол на безупречном корейском, и в его голосе не было и тени той официальной холодности, что царила в зале. — Это не просто кашель, верно? Сакура в это время года уже осыпалась, но ты… Ты носишь её внутри себя? — Тэхён дёрнулся, пытаясь пройти в свои покои, но взгляд османца удерживал его на месте. В этих тёмных глазах не было жалости, которую он так ненавидел, или насмешки, как у императора Ван Ё. Там был странный, пугающий покой и какая-то непонятная решимость. Чонгук наклонился ниже, почти к самому уху наложника, и его слова прозвучали как приговор, от которого по спине побежали мурашки. — Император смотрит на тебя, как на сломанную вещь, которую пора выбросить, — прошептал посол, и уголок его губ дрогнул в едва заметной улыбке. — Но я коллекционирую редкие вещи. И я не позволю бутону увянуть в этой грязи. Тэхён замер, чувствуя, как пальцы Чонгука прожигали ткань ханбока на его плече. То, что посол сказал, не было просто словами — это звучало как объявление войны или, что ещё страшнее, как обещание, от которого невозможно отказаться. Сердце, только начавшее успокаиваться, снова забилось в лихорадочном ритме. Он хотел сказать что-то резкое, напомнить о своём достоинстве, но из горла вырвался лишь сдавленный звук, перешедший в знакомый, царапающий горло кашель. Тэхён поспешно прижал кулак к губам, пряча дрожь в руках, и отступил на шаг, вжимаясь спиной в холодный резной столб. — Не пытайся притворяться передо мной, — Чонгук убрал руку, но его присутствие всё ещё ощущалось. — В этих стенах ты можешь быть кем угодно, но я вижу сквозь все твои маски. — Вы забываетесь, посол, — выдохнул Тэхён, пытаясь придать голосу твёрдость. — Я наложник императора. Ваши слова могут стоить вам головы. Уголки губ Чонгука дрогнули в едва заметной усмешке. — Император занят своими интригами, — мягко перебил Чонгук, делая шаг назад и почтительно склоняя голову, словно они вели самую обычную светскую беседу. — Жди меня там, где сакура уже не растёт. Я приду, когда луна скроется за крышей дворца. Он смотрел ему вслед, пока тёмная фигура не растворилась в полумраке длинной галереи. В груди всё ещё кололо, но теперь это была не только боль от кашля, а скорее тяжёлое предчувствие надвигающейся бури. Слова посла повисли в воздухе, как ядовитый туман, пропитывая собой холодный коридор. Медленно сполз по резному столбу, который секунду назад казался единственной опорой, и позволил себе на мгновение закрыть глаза. Тишина зала давила на уши, превращаясь в едва слышный звон. «Луна за крышей дворца», — эхом отозвалось в голове. Это означало безлюдный час перед рассветом, время, когда стража сонна, а коридоры пустынны. Тэхён сжал в руке край рукава, ощущая под пальцами грубую вышивку дракона. Какое право он имел, этот человек из чужих земель, вторгаться в его жизнь и переворачивать её с ног на голову одним лишь взглядом? Но спорить, тем более кричать, Тэхён не мог — силы покинули его вместе с остатками самообладания. Он поднялся, опираясь на столб, и поправил смявшийся ханбок. Зеркало в углу отразило бледное лицо с тенями под глазами, совсем не похожее на лик гордого наложника. Однако в глазах мелькнула непривычная искра — не страх, но какая-то странная, пугающая решимость. Ночь опустилась на дворец густой тишиной. Луна спряталась за изогнутыми крышами, и только редкие фонари дрожали в темных коридорах слабым золотым светом. Тэхён сидел у окна, кутаясь в тонкий халат, и смотрел на ветви сакуры, качающиеся под ветром. Каждый вдох давался тяжело. На полу у его ног лежали розовые лепестки — безмолвное напоминание о чувствах, которые медленно убивали его. Он не должен был ждать. Не должен был вспоминать тёмный взгляд османского посла, его тихий голос и то странное тепло, которое впервые за долгие месяцы не причиняло боли. Но сердце, измученное равнодушием правителя, предательски тянулось к этой неожиданной мягкости. Чон Чонгук вошёл в покои так тихо, словно был не человеком, а ночной тенью. На нём был тёмный дорожный плащ, влажный от мелкого дождя, а в глазах — то самое выражение, от которого у Тэхёна слабели колени. — Вы все-таки пришли, — хрипло произнёс Тэхён, стараясь скрыть дрожь в голосе. Чонгук медленно подошел ближе. Его взгляд скользнул по бледному лицу юноши, задержался на лепестках сакуры у его ног, и в тёмных глазах мелькнула боль. Настоящая. — С той самой минуты, как я увидел тебя в тронном зале… — тихо произнёс он, не сводя взгляда, — я понял, что пропал. Тэхён замер. Чонгук опустился перед ним на колени — чужеземный посол, человек огромной власти, — и осторожно взял холодные ладони в свои. Бережно, так, словно боялся причинить боль. — Ты стоял рядом с человеком, который ломал тебя взглядом, — продолжил он с горечью. — И всё равно был прекрасен. Такой хрупкий… и такой сильный одновременно. Я видел, как ты пытался скрыть боль, как дрожали твои руки, когда ты кашлял цветами. И тогда я понял, что не смогу оставить тебя здесь. Тэхён отвел взгляд, чувствуя, как сердце болезненно сжалось. Ван Ё восхищался его красотой, желал его, словно драгоценную вещь. Но Чонгук… Чонгук смотрел так, будто видел не наложника, не украшение дворца, а самого Тэхёна — живого, измученного, сломленного. Никто раньше не смотрел на него так. Будто он всё ещё чего-то стоил. Будто его можно любить не за красоту или покорность, а просто за то, что он есть. Он почувствовал, как к горлу снова подступал кашель, но вместе с ним — странное, давно забытое тепло. Его всегда касались жадно, требовательно, словно он был обязан отдавать себя целиком, но руки посла не требовали ничего. Они лишь держали его, давая ощущение безопасности, которого у него никогда не было. И он не смог сопротивляться. — Не смотри на меня так… — хрипло прошептал, отворачиваясь, потому что выдержать эту нежность было страшнее любой жестокости Ван Ё. Чонгук осторожно коснулся его щеки, вынуждая снова поднять взгляд. В тёмных глазах османца не было лжи. Только тихая, почти болезненная любовь, вспыхнувшая слишком быстро и слишком сильно. Такая любовь, которая не просит разрешения — она просто приходит и остается. — Поедем со мной, — прошептал. — Позволь мне стать человеком, рядом с которым ты больше не будешь задыхаться. Тэхён хотел отказаться, хотел напомнить себе, что любовь уже однажды уничтожила его, но вместо этого почувствовал, как по щеке скатилась горячая слеза. И впервые за долгое время — не от боли. Может, именно поэтому он позволил ему увести себя той ночью через тайные дворцовые ворота. Позволил укутать себя в чужой плащ и посадить на корабль, скрытый в тумане у берега. Он обернулся на дворец: там остались его боль, унижение и человек, ради которого он почти умер. Чонгук обнял его со спины, прижимая к себе бережно и крепко одновременно. — Теперь ты мой, — прошептал он ему в волосы, но в этих словах не было власти или жадности, только обещание защитить. — И я никому тебя не отдам. Тэхён медленно повернул голову, встречаясь с его взглядом, и снова увидел ту самую нежность, которой не смог сопротивляться с их встречи. В груди стало непривычно легко. Он закашлялся — тихо, почти испуганно — и замер, ожидая новых лепестков, но на ладони ничего не осталось. Только тепло чужих пальцев, которые больше не собирались его отпускать.