Взрослые игры

Тэхён не ответил. Он просто смотрел на свои руки, которые вцепились в край стола так, что побелели костяшки. Дышал часто, поверхностно. Запах мёда и ванили, который ещё минуту назад был тёплым от новой худи, сейчас скис, стал острым, испуганным. Запах чужого альфы — кедр и виски — никуда не делся. Он въелся в ткань, в волосы, в кожу. И Юнги чувствовал его так ясно, будто этот альфа сидел за соседним столиком. Юнги наклонился ещё ниже. Его собственный запах — холодная мята и порох — ударил по Тэхёну волной, заставляя подчиниться. Доминантный омега не просил. Он приказывал. — Тэхён-а, — позвал он тихо, почти ласково. — Посмотри на меня. Тэхён поднял глаза. Влажные. Красные. — Я не могу, хён, — прошептал он. Голос сорвался. — Пожалуйста. Не заставляй. — Почему? — Юнги не отступал. — Он тебя бьёт? Держит взаперти? Поэтому ты врёшь? Поэтому ты его защищаешь? Тэхён замотал головой так отчаянно, что чёлка упала на глаза. — Нет! Нет, он... он хороший. Он меня спас. Он... Он осёкся. Прикусил губу до крови. Нельзя.Чонгук сказал «я хочу, чтобы ты сам захотел». Юнги видел всё. Видел, как дрожат его плечи. Видел, как он инстинктивно втягивает запах со своей худи — не свой, чужой. И как при этом его собственный запах на секунду теплеет. Успокаивается. Это было не похоже на страх жертвы. Это было похоже на... тоску. Телефон Юнги завибрировал на столе. Экран загорелся. «Намджун-хён». Юнги не сводя глаз с Тэхёна, нажал на громкую. — Говори, — бросил он. Голос Намджуна был ровным, как всегда, когда он читал лекцию. — Нашёл, — сказал он. — Клиника «Севранс», ВИП-крыло, палата 701. Семь суток. Оплачено со счёта JK Group. Лично. И угадаешь, кто подписывал согласие на госпитализацию несовершеннолетнего без опекуна? В кафе играла тихая музыка. Кто-то смеялся за соседним столиком. Юнги медленно перевёл взгляд с телефона на Тэхёна. — Кто, — спросил он, хотя уже знал ответ. — Чон Чонгук, — ответил Намджун. — Тридцать шесть лет. Генеральный. И, Юнги-я... адрес выписки вчера в 10:03. Ханнам-дон, башня «Трайдент», пентхаус. Оформлено на него же. Временное опекунство подано сегодня утром. Тишина. Тэхён сидел белый как полотно. Он слышал каждое слово. Его пальцы разжались. Чашка с американо дрогнула в его руке. Юнги медленно положил телефон на стол. Экраном вниз. — Чонгук, — повторил он одними губами, глядя прямо в глаза Тэхёну. — Чон. Чонгук. Имя упало между ними как камень. Тэхён вздрогнул. Не смог сдержать — его запах выдал всё. Мёд стал горьким от паники. Юнги откинулся на спинку стула. В его голове щёлкнуло всё сразу. Запах кедра в палате. Охрана у двери. Пальто за сто тысяч. Дом Убина, опечатанный «людьми в костюмах». И Чимин, который вчера в туалете шипел «ты знаешь, кто мой отец». — Отец Чимина, — прошептал Юнги. Не вопрос. Утверждение. Тэхён закрыл глаза. Одна слеза скатилась по щеке и упала в остывший кофе. — Да, — выдохнул он еле слышно. Юнги долго молчал. Потом коротко, нервно рассмеялся. Без веселья. — Охуеть, — сказал он и провёл рукой по лицу. — Ты живёшь у Чон Чонгука. У истинного альфы. Который является отцом того ублюдка, который тебя заказал. И ты просишь меня его не трогать. Тэхён молчал. Ему было нечего сказать. Юнги встал. Резко. Стул скрипнул по полу. Он бросил на стол пару купюр за нетронутый кофе. — Поехали, — сказал он, хватая Тэхёна за локоть. Не грубо, но крепко. — Сейчас же. Пока твой папик не узнал, что ты сбежал из его золотой клетки на встречу со мной. Тэхён попытался вырвать руку. — Куда? — Ко мне домой, — Юнги уже тащил его к выходу, не обращая внимания на взгляды. — Папа тебя покормит нормально. А потом ты мне расскажешь всё. С самого начала. Про переулок. Про течку. Про то, как Чонгук тебя нашёл. И почему ты, блядь, защищаешь его сына. Он дёрнул дверь кафе на себя —и не успел выйти. Дверь открылась навстречу сама. На пороге стоял Чимин. В школьной форме, но без пиджака. Белая рубашка расстёгнута на две пуговицы. На переносице — тонкая полоска телесного пластыря, под глазами — синяки, которые не скрыли даже тональник. Губа разбита. Но он улыбался. Той самой ленивой, сытой ухмылкой, от которой у Тэхёна всегда холодело внутри. Он не смотрел на Тэхёна. Он смотрел только на Юнги. На его руку, которая сжимала локоть Тэхёна. — Какая встреча, — протянул Чимин, и голос у него был хриплый после вчерашнего выпивки . — Мой омежка и... мой новый друг. Тэхён вжался в бок Юнги, инстинктивно. Запах мёда стал кислым от ужаса. Юнги не отпустил его. Наоборот — задвинул себе за спину одним движением. Его собственный запах — холодная мята и порох — мгновенно стал гуще, тяжелее, заполнил всё кафе. — Ты, — тихо сказал Юнги, и в его голосе не было удивления. Только обещание. — Как нос? Не болит? Улыбка Чимина стала шире. Безумнее — Болит, — он шагнул внутрь, и дверь за ним закрылась с колокольчиком. — Поэтому я пришёл сказать спасибо. Лично. Он не подошёл к Тэхёну. Он подошёл к Юнги. Близко. Слишком близко для кафе в двенадцать дня. И вдохнул. Глубоко, шумно, через нос, прикрыв на секунду глаза. Как наркоман. Запах Юнги — холодная мята, горький абсент и порох — ударил ему в голову. Доминантный омега не прятал его. Он выпустил его специально, тяжело, давяще, чтобы поставить альфу на место. У любого нормального альфы от такого подкосились бы колени. Захотелось бы отойти. Извиниться. У Чимина — встало. Он медленно выдохнул, и по его разбитой губе скользнул язык. Зрачки расширились. На бледных щеках выступил румянец — не от стыда, от кайфа. — Блядь, — прошептал он хрипло, глядя Юнги прямо в рот. — Ты пахнешь... охуенно, хён. Юнги скривился. От отвращения. Его верхняя губа дёрнулась. — Отойди, — процедил он тихо. — От тебя воняет кровью и дешёвым одеколоном твоего папочки. Он не оттолкнул его. Он просто сделал шаг вперёд, заставляя Чимина отступить. Запах мяты стал ледяным, режущим, как лезвие. Чимин не отступил. Наоборот — качнулся вперёд, ловя этот запах снова. Его собственный альфий аромат — молодой, наглый, с ноткой дорогого парфюма — попытался подняться в ответ, но тут же смялся, придушенный мятой. И Чимину это понравилось. — Тогда в туалете, — прошептал он, и его голос сорвался, — ты меня ударил. А я всю ночь не мог уснуть. Думал о тебе. Тэхён за спиной Юнги тихо всхлипнул. Запах его мёда и ванили стал совсем кислым, паническим. Юнги почувствовал это спиной. И его ненависть стала ещё острее. — Ты больной, — выплюнул он. — Тебе нравится, когда тебя бьют омеги? — Мне нравишься ты, — Чимин улыбнулся разбитыми губами, и на пластыре на носу выступила свежая капля крови. — Мне нравится, как ты пахнешь, когда злишься. Мне нравится, как ты смотришь. Сделай так ещё раз. Он наклонил голову, подставляя шею. Открыто. Покорно. Провоцируя. Юнги смотрел на него с чистым, незамутнённым презрением. — Ты заказал избить шестнадцатилетнего омегу, — сказал он тихо, но так, что слышали даже бариста за стойкой. — Снял это на видео. Отправил друзьям поржать. А теперь приходишь сюда и течёшь на мой запах? Он наклонился к самому уху Чимина, и его голос стал шёпотом, от которого у альф обычно стынет кровь. — Слушай меня внимательно, щенок Чона. Ещё раз я увижу тебя рядом с ним, — он кивнул назад, где стоял Тэхён, — я тебе не нос сломаю. Я тебе челюсть вырву. И твоему папочке принесу в подарочной коробке. Понял? Чимин дрожал. Не от страха. От возбуждения. Его дыхание было рваным, он впитывал каждое слово, каждый удар мятного запаха. — Понял, хён, — выдохнул он и облизнулся. — Понял. Только... можно я буду называть тебя хён? Юнги отшатнулся от него, как от прокажённого. Вытер руку о штаны, будто испачкался. — Пошёл вон, — бросил он. Чимин не ушёл. Он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на Юнги с обожанием психа. А потом перевёл взгляд за его плечо — на Тэхёна. И подмигнул ему разбитым глазом. — Привет, Тэхён-а, — сказал он ласково. — Скучал по мне? Юнги не ответил. Он просто смотрел на эту ухмылку полсекунды — а потом сорвался. Одним резким движением он схватил Чимина за шиворот дорогой рубашки, сгрёб ткань в кулак так, что затрещали нитки, и рванул на себя. — Пошли, — прошипел он. И потащил его к выходу. Не повёл — потащил, как мешок. Чимин даже не сопротивлялся. Он споткнулся о порог, засмеялся хрипло и позволил себя волочь, жадно вдыхая запах мяты, который от злости стал ещё гуще, ещё холоднее. Колокольчик над дверью истерично звякнул. Тэхён дёрнулся следом. Паника ударила в голову, заглушая всё. — Хён! — крикнул он и бросился за ними, чуть не спотыкаясь. — Юнги-хён, не надо! На улице было холодно. Утренний воздух после дождя резал лёгкие. Юнги дотащил Чимина до кирпичной стены рядом с кафе и впечатал его в неё спиной. Не сильно — достаточно, чтобы выбить из лёгких воздух. Одной рукой он держал его за ворот, второй упёрся в стену рядом с его головой, закрывая собой весь обзор. Чимин ударился затылком и застонал. Не от боли. От удовольствия. Его глаза были полуприкрыты, он дышал ртом, ловя каждую молекулу запаха доминантного омеги. — Да... — выдохнул он. — Вот так, хён. Ещё. Юнги наклонился к нему вплотную. Их лица были в десяти сантиметрах. Запах пороха и абсента стал удушающим. — Слушай сюда, падаль, — голос Юнги был тихим, ровным, от этого ещё страшнее. — Ты меня услышал в туалете? Нет? Повторю для тупых. Он чуть сильнее сжал ворот, ткань затрещала. — Ещё раз. Ещё один раз ты откроешь свой поганый рот в сторону Тэхёна. Ещё раз скажешь его имя. Посмотришь на него. Вспомнишь о нём. Я тебе клянусь... Он сделал паузу, и его зрачки сузились. — ...я тебе твоё достоинство вырву и сожру. Прямо здесь. На глазах у всей твоей золотой школы. Понял меня, сынок Чонгука? Чимин задрожал. Всем телом. Его альфий инстинкт выл от унижения, а его извращённый мозг плавился от кайфа. Запах мяты давил, подчинял, ломал — и ему это нравилось до одури. — Понял, — прошептал он, облизывая разбитую губу. — Понял, хён. Тэхён подлетел сзади и вцепился в руку Юнги двумя руками. — Хён, пожалуйста! — его голос сорвался на плач. Запах мёда и ванили стал горьким, паническим. — Отпусти его! Не надо! Прошу тебя! Он тянул Юнги назад, не потому что жалел Чимина. А потому что знал, чья это кровь. Знал, что если Юнги сейчас покалечит сына Чонгука — Чонгук не простит. Никогда. Юнги нехотя разжал пальцы. Чимин сполз по стене, но не упал — удержался, тяжело дыша и не сводя с Юнги влюблённого, безумного взгляда. — Ты меня защищаешь, — хрипло засмеялся Чимин, глядя на Тэхёна. — Своего нового друга защищаешь, да, Тэхён-а? — Заткнись! — рявкнул Тэхён, впервые в жизни повысив голос на Чимина. Слёзы текли по щекам. Чимин тяжело дыша и не сводя с Юнги влюблённого, безумного взгляда. Он открыл рот, хотел что-то сказать — Юнги даже не посмотрел на него. Он развернулся, нашёл глазами Тэхёна — бледного, трясущегося, с мокрыми щеками и искусанными губами — и молча взял его за руку. Крепко. Переплёл пальцы, чтобы не вырвался. — Идём, — сказал коротко. Тэхён не сопротивлялся. Он позволил увести себя от стены, от Чимина, от кафе. Только раз оглянулся — Чимин так и остался стоять, прислонившись к кирпичу, и смотрел им вслед, жадно вдыхая остаточный запах мяты в холодном воздухе. Чёрный внедорожник уже ждал у обочины. Водитель молча открыл дверь. Юнги затолкал Тэхёна внутрь, сел рядом и захлопнул дверь. Машина тронулась. Всю дорогу они молчали. Юнги не отпускал его руку. Тэхён смотрел в окно и тихо всхлипывал, пытаясь успокоить дыхание. Запах его мёда и ванили понемногу теплел, переставал быть горьким от паники. Через двадцать минут ворота особняка Минов открылись. Их встретил папа Соён прямо на пороге. В том же мягком бежевом кардигане, с волосами, собранными в низкий хвост. От него пахло домом — тёплым молоком, ванилью и чем-то печёным. — Ой, мальчики мои! — он всплеснул руками, и лицо его просияло. — Юнги-я! Тэхён-а! Он бросился к ним, не дав даже снять обувь. Сначала обнял сына, крепко прижав к себе, потом повернулся к Тэхёну и, не спрашивая разрешения, заключил его в такие же тёплые, родительские объятия. — Бедный ты мой, замёрз совсем, — запричитал он, растирая холодные ладони Тэхёна своими. — Пальцы ледяные! Юнги, ну что ты его в одной толстовке таскаешь по холоду! Тэхён замер. Потом неуверенно, медленно обнял его в ответ и уткнулся носом в мягкий кардиган. Запах ванили обнял его лучше любого одеяла. Юнги стоял в стороне, засунув руки в карманы толстовки. Смотрел. В прошлый раз он рычал на папу: «Я сам». Не пускал. Закрывал дверь. В этот раз он ничего не сказал. Просто молча кивнул, когда Соён потянул Тэхёна за руку на кухню. — Идём, идём, я тебе чаю с мёдом сделаю, и пирог только испёк, с яблоками... — ворковал Соён, усаживая Тэхёна на высокий стул у острова, укутывая его плечи пледом. Юнги сел на диван в гостиной, откинулся на спинку и закрыл глаза. Слушал, как на кухне звенит посуда, как папа тихо что-то рассказывает, а Тэхён изредка отвечает тихим «спасибо». Впервые за два дня он позволил кому-то другому позаботиться о нём.