Рябиновый иней.

Не бойся забыть моё лицо.

Бойся поверить, что я тебя бросил.

Если однажды я стану чужим —

Значит, так надо, чтобы тебя спасти.

Иди за мной. Сквозь тьму.

Я буду ждать.

×××

Лучи закатного солнца тихо пробивались сквозь небольшие окна в детскую комнату, окрашивая стены в тёплые золотисто-оранжевые тона. Пылинки танцевали в воздухе, медленно кружась в лучах уходящего дня. В комнате стояло четыре кровати, но лишь на одной из них сидели дети — два мальчика, тесно прижавшись друг к другу, тихо о чём-то беседовали. Светленький что-то бурно комментировал, лицо его выражало крайнее недовольство, а голос то и дело срывался на возмущённые нотки. Темноволосый же, напротив, хранил спокойствие — он лишь мягко поглаживал волосы младшего, который вальяжно устроился у него на коленях, полностью доверившись теплу и защите старшего брата. Уже давно наступило время ужина — оба мальчика должны были быть в столовой. Но они предпочли пропустить его, желая хоть немного передохнуть в компании друг друга. Скоро вернутся двое других ребят по комнате, и тогда их отправят спать, разлучат до утра. Эти драгоценные минуты тишины и уединения стоили дороже любой еды. Дороже всего на свете. — Почему эта страшная тётка теперь постоянно появляется — то у нас на уроках, то просто стрёмно пялится на нас?! — Возмущению Ллойда не было предела. Его маленькое тело аж подпрыгивало от негодования. — От одного её взгляда в дрожь бросает! Как ты можешь спокойно это выдерживать? Это же ужас! — Ллойд! — Голос Роуэна оставался ровным, спокойным, но в нём чувствовалась твёрдая, несгибаемая уверенность. — Сколько раз я говорил: не стоит так отзываться об этой женщине. Да, я знаю, она тебе не нравится. Но если кто-то нас подслушает и доложит этой, как ты говоришь, «тётке»… — он сделал паузу, позволяя словам осесть в сознании брата, — поверь, вот тогда может быть действительно страшно. — Ой, да брось, Роуэн! Все сейчас на ужине. Ну кто нас услышит? В порыве эмоций Ллойд резко дёрнулся и случайно задел старшего рукой по голове. Удар вышел несильным, но младший испугался по-настоящему. Он мигом соскочил с колен брата, схватил его лицо перепачканными в чём-то ладошками и принялся нервно ощупывать, приговаривая: — Ой, прости, прости, прости! Я не хотел! Сильно ударил? Тебе больно? Роу, прости меня, пожалуйста! Нежно коснувшись руки младшего, Роуэн отодвинул её от своего лица. Он поймал испуганный взгляд брата и улыбнулся — мягко, успокаивающе, так, как умел только он. — Всё в порядке. — Его голос звучал ласково, почти мурлыкающе. — Но если ты и дальше будешь так трясти мою голову, боюсь, она у меня отвалится. Темноволосый хитро прищурился, давая понять, что шутит. Ллойд шмыгнул носом, вытирая непрошенные слёзы кулачком. — Извини… я не специально… — Всё в порядке, Ллойд. — Роуэн взял лицо брата в свои ладони, заглянул в самую глубину зелёных глаз. — А насчёт нашего разговора запомни одну важную вещь. Даже у стен есть уши. Младший замер. Его глаза расширились, став огромными, как два изумрудных озера. — Роу, а что это значит? — А то и значит, что никогда нельзя быть уверенным на все сто процентов, что вас никто не слышит. Стены в таких местах, как наше, умеют слушать. И пересказывать. Поэтому прежде чем что-то сказать… думай, Ллойд. Тебе это будет полезно. Роуэн ехидно улыбнулся и тихонько хихикнул, глядя на вытянувшееся лицо младшего брата. — Эй! Тоже мне умник нашёлся! Тебе бы только посмеяться надо мной! Ллойд накинулся на брата с щекоткой, и комнату наполнил звонкий, заливистый детский смех. — Эй, эй, Ллойд, прекрати! Это против правил! Нееет! Дети кувыркались на кровати, смеялись, возились, на мгновение забывая обо всех тревогах и страхах внешнего мира. Смех разносился далеко за пределами комнаты — чистый, беззаботный, такой, какой бывает только у детей, которые ещё верят, что счастье может длиться вечно.

×××

Ночь опустилась на интернат тяжёлым, бархатным одеялом. Тихий шёпот разнёсся по комнате, где из четырёх мальчиков двое не спали. Ллойд перебрался в кровать старшего близнеца, как только другие ребята уснули. Сделал он это с ловкостью, отточенной многими ночами таких же тайных перемещений — бесшумно, как мышка, стараясь не скрипеть пружинами матраса, не потревожить воздух. — Брат… — Ммм… Ллойд, ну ложись ты уже спать… — усталый, сонный голос разнёсся в темноте. Роуэн уже почти провалился в дрёму — так сладко, так тепло, в объятиях сна — но брат упорно тянул его обратно, обратно в этот мир, где нужно было думать и отвечать. — Ну брат, а вот скажи… — Ллойд замялся, подбирая слова. — Ты ведь всегда будешь рядом? — Ллойд… сейчас не время… — Ну ответь! — Ллойд… — Роу! Роуэн вздохнул — тем особенным, полным бесконечного терпения вздохом, который старшие братья практикуют всю жизнь. Он перевернулся набок, подтянул Ллойда ближе к себе, чтобы видеть его лицо в тусклом лунном свете, который пробивался сквозь неплотно задвинутые занавески. Луна сегодня была полной. Она смотрела на них сквозь стекло, как добрая, мудрая бабушка, хранящая детские секреты. — Эх, Ллойд… — Роуэн провёл рукой по светлым волосам брата, заправил выбившуюся прядь за ухо. — Что бы ни случилось, запомни: я не брошу тебя. Никогда. А если вдруг я уйду или скажу, что ты мне не нужен… — его голос стал чуть тише, чуть серьёзнее, — смело можешь говорить, что меня заколдовали. В его голосе слышалась лёгкая усмешка, но глаза в лунном свете оставались серьёзными. Слишком серьёзными для пятилетнего ребёнка. — А теперь спи. Ради всего святого. В конце концов, второй час ночи! Ллойд хихикнул — тихо, счастливо, и прижался к брату всем своим маленьким телом. — Хи-хи, ну прости. — Он уткнулся носом в грудь Роуэна. — И знай… я тоже тебя никогда не брошу. Спокойной ночи, брат. — Спокойной. Роуэн нежно улыбнулся и положил руку на светлые волосы. Движение было автоматическим, привычным — он делал так почти каждую ночь, и этот простой жест говорил больше, чем любые слова. Говорил: «я здесь. я рядом. я никуда не уйду». Старший достаточно быстро уснул — сказалась долгая нагрузка прошедшего дня. Дыхание его стало ровным, глубоким, рука так и осталась лежать на голове брата. А вот Ллойд всё не спал. Он теснее прижался к груди старшего, слушая, как бьётся его сердце — ровно, сильно, уверенно. И тихо выдохнул, позволяя себе ту секунду честности, которую никогда не показывал днём. — Спасибо, что ты рядом, брат… — Шёпот был таким тихим, что его можно было принять за дуновение ветра за окном. За шорох листвы. За вздох луны. — Я даже не представляю, как мне было бы тяжело без тебя. Ты — всё, что у меня есть. Одинокая слеза скатилась по щеке ребёнка, сверкнув в лунном свете алмазной крошкой. Он шмыгнул носом, быстро утёрся о край одеяла — будто стыдился своей слабости — и наконец успокоился. Веки отяжелели. Дыхание выровнялось. Ллойд уснул. А ведь его брат даже не подозревал, что вопрос был задан не просто так. Все в интернате так и пытались задеть Ллойда. Шёпотом, украдкой, в те мгновения, когда взрослые не слышали. Когда воспитатели отворачивались. Когда старшие дети оставались одни с младшими. «Вот скоро твой брат поймёт, какой ты обуза. Он бросит тебя, кому ты такой нужен?», «Ты тянешь его вниз, без тебя бы он уже давно был на особом счету у мадам», «Он просто терпит тебя из жалости. Потому что вы братья. Но жалость имеет свойство заканчиваться». Злые слова впивались в детское сердце, как занозы. Острые, ядовитые, оставляющие глубокие раны, которые не заживали даже ночью. Ллойд не показывал вида — при брате он всегда улыбался, дурачился, был беззаботным и шумным, как и положено маленькому мальчику. Но ночью, в темноте, когда никто не видел, когда не нужно было притворяться — маленький светловолосый ребёнок сжимал одеяло в кулачках и шептал в пустоту: «Брат ведь сказал, что не бросит… правда ведь? Он же любит меня… правда?» Сегодня он наконец услышал ответ. Услышал и поверил. Всем сердцем. Каждой клеточкой своего маленького тела.

×××

Роуэн спал. Спал глубоко, без сновидений — провалился в темноту, как в тёплую, ласковую воду. Его дыхание было ровным, рука всё ещё лежала на голове Ллойда, пальцы слегка касались светлых волос, даже во сне не размыкая объятий. Было так спокойно. Так правильно. Но что-то всё же произошло. Где-то на границе сна и яви, где-то там, куда не доходят мысли и где живут только самые чистые, самые сильные чувства — тонкая, почти невидимая нить связала его слова с чем-то большим. Нить обещания, данного брату. И самому себе. Той части души, которая помнила холодную воду и луну сквозь толщу моря. Эта нить была нежной, как паутинка. Но прочной, как стальной канат. Во тьме его сознания, незаметно для самого Роуэна, запустился механизм. Тихий. Неумолимый. Он не светился, не пищал, не требовал внимания — он просто… принял задание к сведению. Задание, о котором Роуэн даже не подозревал. — [ «Несдержанное обещание». Статус: принято. Ожидание развития событий.] Система не стала будить хоста. Она знала: момент истины ещё впереди. И он будет страшнее, чем можно представить. Всё случилось через три дня. Роуэна вызвали к директору. Личным распоряжением мадам Селены. Без объяснения причин. Без возможности отказаться. Без права сказать «нет». Воспитательница, которая пришла за ним, даже не посмотрела на Ллойда, когда тот вцепился в руку брата. Её лицо было бесстрастным, как каменная маска. Ллойд побледнел. Побледнел так, что веснушки на его носу стали похожи на пепел. И схватил брата за руку так крепко, что побелели костяшки его маленьких пальцев. — Не ходи, — прошептал он. Голос его дрожал. — Роу, пожалуйста, не ходи. Она страшная. Я чувствую… что-то случится. Пожалуйста, не ходи! — Я должен, — тихо ответил Роуэн. Он аккуратно отцепил пальцы брата, один за одним, сжал их в своих ладонях на секунду — так крепко, чтобы Ллойд почувствовал тепло — и отпустил. — Всё будет хорошо, — сказал он, глядя прямо в зелёные глаза. — Я вернусь. Он не был в этом уверен. Совсем не был. Но Ллойду не нужно было знать.

×××

Кабинет мадам встретил его полумраком и густым, тяжёлым запахом ладана. Свечи горели на столе и на подоконнике, отбрасывая на стены танцующие, живые тени, которые шевелились, будто наблюдали за ним. Казалось, сам воздух здесь был пропитан чужими тайнами и чужой волей. Женщина сидела в своём кожаном кресле во главе длинного лакированного стола. Руки сложены в замок, спина прямая, взгляд — тяжёлый, изучающий, раздевающий до костей. Она смотрела на него так, будто читала его прошлое, настоящее и будущее, сплетённые в тугой узел. — Садись, Роуэн. Он сел. Спина прямая, руки на коленях, взгляд спокойный. Внутри всё дрожало мелкой, противной дрожью — так дрожит струна перед тем, как лопнуть, — но он не позволял этому вырваться наружу. Не здесь. Не перед ней. Селена молчала целую минуту. Может, две. Просто смотрела. Оценивала. Взвешивала на невидимых весах — стоит ли эта душа потраченного времени. — Ты знаешь, зачем я тебя позвала? — Нет, мадам. — Я присматриваюсь к тебе уже несколько недель. — Она подалась вперёд, и свет свечи упал на её лицо, высветив жёсткие скулы, острый подбородок и глаза — холодные, как зимнее небо. — Ты умён. Ты спокоен. Ты не боишься меня — в отличие от всех остальных. У тебя есть потенциал. Роуэн молчал. Сердце колотилось где-то в горле, гулко отдаваясь в висках, но он заставил себя дышать ровно. Не сдаваться. — Я старая женщина, Роуэн. — В её голосе впервые проскользнуло что-то человеческое. Усталость. Горечь. Тоска по тому, что ушло и не вернётся. — У меня нет семьи. Нет наследника. Никого, кому я могла бы передать всё, что знаю. Всё, что нажила. Всё, чем стала. Она встала из-за стола. Медленно, плавно, как хищница, распрямляющая спину перед прыжком. Обогнула стол, обошла его и остановилась прямо перед ним — так близко, что он мог разглядеть каждую морщинку у её глаз. Роуэн не отвёл взгляд. Пришлось поднять голову — высоко, почти до боли в шее, — чтобы смотреть ей в глаза. — Я предлагаю тебе стать моим приёмным сыном, — сказала она, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Ты будешь жить в моём доме. Отдельно от интерната. Я научу тебя всему, что знаю сама. Ты получишь власть, уважение, знания. Ты станешь моим наследником. Моим единственным наследником. Роуэн открыл рот, чтобы ответить. И в этот момент перед глазами вспыхнуло окно. Яркое. Навязчивое. Невозможное. — [Внимание! Активирована побочная ветка основного задания «Несдержанное обещание» Название ветки: «Приемник» Задание обязательно к выполнению. Описание: Мадам Селена Врис сделала вам предложение. Согласие — разлучит с братом. Выберите свой ответ: 1. Да. 2. Да, я согласен. ] Роуэн замер. Внутри всё оборвалось. Упало куда-то вниз, в бездонную чёрную пропасть, и разбилось на тысячи осколков. Он смотрел на светящиеся строки и не мог поверить своим глазам. «Побочная ветка? Побочная ветка?! При чём здесь обнищание, которое я дал себе сам? Это же был просто разговор с братом, клятва…» Он хотел отвести взгляд. Хотел не видеть этих строк. Хотел сделать вид, что их нет, что система ошиблась, что это просто галлюцинация, вызванная страхом и запахом ладана. Но окно не исчезало. Оно пульсировало на периферии зрения, подсвечивая края его сознания, требуя ответа. Немедленно. Сейчас. «Так почему у меня нет выбора?! Ты буквально поставила меня перед фактом! Два «да» — это не выбор! Это насмешка! Это издевательство!» Он почувствовал, как внутри поднимается гнев. Горячий, безрассудный, обжигающий. Как лава, которая прорывается сквозь кору земли. «Как так можно? Ты чертова сука, система! Я даже не давал согласия на какое-то задание, а теперь от него идёт побочная ветка, от которой у меня нет права отказаться?!» — [ Система просит хоста успокоиться и наконец ответить. От вас ждут ответа. И если вы не выберете, задание будет принято автоматически. ] «Бездушная тварь!» Селена смотрела на него выжидающе. В её взгляде появилось нетерпение — лёгкое, едва заметное, но от того не менее опасное. — Ну? — Её голос сочился холодом. — Я не привыкла ждать, Роуэн. Ответ — да или нет? Он сжал кулаки под столом так, что ногти впились в ладони. Острая боль отрезвила — вернула из темноты отчаяния обратно в реальность. «Я не брошу тебя», — сказал он Ллойду. И теперь система даёт ему задание, где у него нет выбора… А придётся согласиться. Переехать в особняк. Жить отдельно. Видеть брата урывками — если вообще позволят. Ллойд останется здесь, в этом интернате, без него. Без его защиты. Без его тепла. Без человека, который был для него всем. Роуэн почувствовал, как к горлу подступает ком. Горький, твёрдый, как проглоченный камень. Это не выбор. Это насмешка. «Да» — разлука с братом. И вдруг он заметил. Под вторым вариантом — мелким, почти незаметным шрифтом, таким маленьким, что можно было принять за грязь на стекле — была приписка. Примечание: Выбор будет засчитан в любом случае. Отказаться от побочной ветки невозможно. Ветка запущена. Задание принято. Роуэн стиснул зубы так сильно, что заныла челюсть. Система дала ему выбор без выбора. Без права отказаться. Без права сказать «нет». Он сидел в кабинете мадам, сжимал руки в кулаки так, что костяшки побелели, и из последних сил сдерживал слёзы отчаяния. Слёзы, которые душили его изнутри, рвали грудь на части. Что ему делать? Селена нахмурилась. Её терпение, и без того не безграничное, заканчивалось. — Роуэн. Я не люблю повторять дважды. Он поднял на неё глаза. Сиреневые. Влажные. Но всё ещё не сломленные. Он смотрит на Селену. На её холодные, выжидающие глаза. На руки в чёрных перчатках, сложенные на груди. На седую прядь в чёрных волосах, сверкающую в свете свечей. «Ради Ллойда», — думает он. — «Если я соглашусь, у меня будет власть. Защита. Я смогу о нём позаботиться даже на расстоянии. Смогу сделать так, чтобы ему здесь было безопасно. Чтобы его не трогали. Чтобы никто не смел…» — Да, — говорит он. Голос не дрожит. Ни одна мышца на лице не выдаёт бури, которая разрывает его душу. — Я согласен стать вашим приёмным сыном. Селена медленно улыбается. Впервые — по-настоящему. В этой улыбке нет тепла — скорее удовлетворение мастера, нашедшего наконец подходящий инструмент. Но для неё это уже много. Для неё — целая жизнь. — Мудрый выбор, Роуэн. А в голове — системное окно моргает алым, подтверждая: — [ Ветка «Приемник» принята. Статус: Вы — кандидат. Следующий этап: Переезд в особняк. ] Роуэн не чувствует облегчения. Только тяжёлую, свинцовую пустоту. Словно он только что шагнул с обрыва и пока не знает, есть ли у него крылья. — [ Основное задание «Несдержанное обещание» не отменено. Условие «не бросать брата» трансформировано. Новая цель: Защищать Ллойда на расстоянии. ] Он поднимает глаза на Селену. В сиреневых больше нет отчаяния — только холодная, стальная решимость. И глубокая, скрытая боль, которую он ни за что не покажет этой женщине. Которую она не имеет желания видеть. — Можно мне сегодня попрощаться с братом? Она кивает. Жест получается коротким, почти милостивым. Почему бы и нет? В конце концов, она не чудовище. Или хочет так думать. — Но завтра ты переезжаешь. В семь утра за тобой придёт мой человек. — Селена отворачивается к окну, давая понять, что аудиенция окончена. Её отражение в тёмном стекле выглядит призрачным, ненастоящим. — Не заставляй себя ждать. Роуэн встаёт. Спина прямая, плечи расправлены. Ни одного лишнего движения. — Благодарю вас, мадам. Он выходит из кабинета и только там, в пустом, холодном коридоре, позволяет себе выдохнуть. Воздух вырывается из лёгких со свистом — будто его держали взаперти целую вечность. Он прислоняется лбом к холодной каменной стене. Камень обжигает кожу ледяным холодом, но это помогает. Помогает не развалиться на части прямо здесь, на глазах у безмолвных стражников в чёрных мундирах. Закрывает глаза. Ллойд. Что он скажет ему? Как объяснит, что уходит? Как посмотрит в эти зелёные глаза, которые смотрели на него с первого мгновения новой жизни? Как выдержит его боль? Роуэн не знает ответов. Но он знает одно: он сделает всё, чтобы защитить брата. Даже если для этого придётся стать чужим. Даже если Ллойд возненавидит его за это.

×××

Луна уже поднялась высоко, когда Роуэн вернулся в их комнату. Она висела в небе огромным серебряным диском, заливая коридоры призрачным, мёртвенным светом. Ллойд не спал. Он сидел на кровати, обхватив колени руками, маленький и беззащитный в своей пижаме с дракончиками, и смотрел на дверь. Ждал. Светлые волосы растрепаны, глаза красные и опухшие — он плакал. Долго. Горько. Всё время, пока Роуэна не было. — Ты так долго… — прошептал он, и в этом шёпоте было столько обиды и страха, столько детской беспомощности, что у Роуэна сжалось сердце. Сжалось так сильно, что стало трудно дышать. — Прости, — сказал он, садясь рядом на кровать. Пружины жалобно скрипнули под его весом. — Нам нужно поговорить. Другие мальчики уже спали — тихо посапывали на своих местах, укрывшись одеялами с головой, спрятавшись от мира в своих маленьких коконах. Только для них двоих этот вечер не заканчивался. Только для них — время остановилось. Ллойд, не дожидаясь приглашения, перебрался к брату на колени, как делал всегда, когда хотел спрятаться от всего мира. Спрятаться в Роуэне. В его тепле. В его силе. В его любви. — Ты уходишь, — сказал он не вопросом — утверждением. Ллойд был маленьким. Но не глупым. Глупые дети не плачут по ночам в подушку, боясь потерять единственного человека, который их любит. — Да. — К той страшной тётке? — Да, я буду жить в её доме. Она будет меня учить. В этот раз он даже не поправил брата. Не сказал «мадам». Не одёрнул. Потому что сейчас — сейчас она и правда была для него страшной тёткой. Женщиной, которая отнимала у него брата. Ллойд задрожал. Мелкой, противной дрожью, которую невозможно унять. Роуэн обнял его крепче, прижал к себе, чувствуя, как маленькое тельце вибрирует, как бьётся сердце — слишком быстро, слишком испуганно, как у загнанного зверька. — А я? — Голос Ллойда сорвался на шёпот. — Я поеду с тобой? Роуэн закрыл глаза. Вот оно. Самый страшный вопрос. — Нет, — сказал он, и голос его дрогнул. Впервые за этот вечер голос его дрогнул. — Ты останешься здесь. Тишина. Такая густая, такая тяжёлая, что можно было резать ножом. Такая, что воздух стал вязким, как смола. А потом Ллойд заплакал. Не так, как в прошлый раз, когда их разлучили с Мисако в возрасте двух лет — громко, истерично, на весь интернат, требуя, чтобы его вернули обратно. Сейчас он плакал тихо. Сдавленно. Пряча лицо в груди брата, чтобы никто не слышал. Чтобы никто не видел его слабости. Плечи ходили ходуном. Маленькие пальцы вцепились в рубашку Роуэна так, будто от этого зависела его жизнь. Будто он мог удержать брата силой своих рук, своей любви, своего отчаяния. — Не уходи… — прошептал он между всхлипами. — Пожалуйста… Я буду хорошим. Я не буду шалить. Я не буду тебя злить. Я не буду мешать. Я буду слушаться. Только не уходи, Роу… Пожалуйста… Не бросай меня… Роуэн гладил его по светлым волосам и молчал. Что он мог сказать? Что всё будет хорошо? Это была бы ложь. Ложь, которую Ллойд почувствовал бы сразу. Что он скоро вернётся? Он не знал, вернётся ли. Не знал, позволят ли ему. Не знал, как долго продлится это изгнание. — Ллойд, — сказал он наконец, когда брат чуть поутих, когда рыдания перешли в тяжёлые, хриплые вздохи. — Ты слышишь меня? Ллойд поднял на него заплаканные зелёные глаза. В них была такая бездна отчаяния, такая детская, чистая, всепоглощающая боль, что Роуэн почти сломался. Почти. Но он держался. Ради Ллойда. Ради их будущего. — Я ухожу не потому, что ты мне не нужен, — сказал он, глядя прямо в глаза брату. — И не потому, что я хочу тебя бросить. Он взял лицо брата в свои ладони — маленькое, мокрое от слёз, горячее — и заставил смотреть на себя. — Я ухожу, чтобы защитить тебя. Понимаешь? Здесь, без защиты, нам обоим будет опасно. А так у меня будет сила. Власть. Я смогу позаботиться о тебе даже на расстоянии. Смогу сделать так, чтобы тебя не трогали. Смогу… Он замолчал, потому что голос его снова дрогнул. Ллойд шмыгнул носом. Вытер лицо рукавом пижамы — мокрым, уже бесполезным. — А если ты не вернёшься? — спросил он. Тихо. Почти без надежды. — Вернусь. — Роуэн произнёс это твёрже, чем чувствовал. Твёрже, чем позволяли ему разбитое сердце. — Обещаю. Он знал, что не должен давать обещаний, которые не может исполнить. Знание, выстраданное прошлой жизнью, прошлой болью, прошлыми потерями. Но сейчас, глядя в эти глаза, он не мог поступить иначе. — Ты помнишь, что я сказал тебе той ночью? — спросил он. Ллойд кивнул. Его губы шевельнулись, повторяя заученные слова — как молитву, как заклинание, как единственную соломинку, за которую можно ухватиться в бушующем море отчаяния. — «Если я уйду или скажу, что ты мне не нужен… — его голос сорвался, но он продолжил, — смело можешь говорить, что меня заколдовали». — Вот, — Роуэн улыбнулся — грустно, одними уголками губ. Так, как улыбаются люди, которые знают, что боль неизбежна, но всё равно пытаются её отсрочить. — Запомни. Что бы ты ни услышал. Что бы ни случилось. Я люблю тебя. И я вернусь. Ллойд снова уткнулся лицом ему в грудь, прямо в то место, где билось сердце. Где билось его сердце — то, которое перестало биться в прошлой жизни и забилось снова в этой, ради него. — Я буду ждать, — прошептал он так тихо, что Роуэн едва расслышал сквозь шум собственной крови в ушах. — Сколько надо. Я буду ждать. Хоть всю жизнь. Роуэн обнял его. Крепко. Изо всех сил. И поклялся себе, что сдержит слово. Что вернётся.

×××

Он почти не спал в эту ночь. Лежал рядом с Ллойдом, слушал его дыхание — уже ровное, спокойное, сонное. Брат уснул от изнеможения — слёз больше не осталось, сил больше не осталось, надежда теплилась где-то на самом дне, как свеча на ветру. Даже во сне его маленькие пальцы цеплялись за рубашку Роуэна. Страх потерять брата оказался сильнее любого сна. Сильнее усталости. Сильнее природы. Под утро Роуэн осторожно высвободился. Движения его были мягкими, плавными — он боялся разбудить Ллойда. Боялся, что если брат проснётся и увидит, как он уходит, то сломается окончательно. Ллойд заворочался, нахмурился во сне, что-то прошептал — что-то неразборчивое, жалобное — но не проснулся. Роуэн замер на мгновение. Потом выдохнул и поправил на нём одеяло — поправил бережно, как самый дорогой в мире покров. Долго смотрел на его лицо, пытаясь запомнить каждую чёрточку. Каждую веснушку. Каждый завиток светлых волос. Светлые кудри, разметавшиеся по подушке — мягкие, как пух одуванчика. Ресницы — длинные, почти девчоночьи, влажные от недавних слёз. Пухлые губы, сложенные в обиженную гримасу даже во сне. «Я вернусь», — повторил он про себя, вкладывая в эти слова всю свою волю, всю свою душу. — «Обязательно». Собрал свои вещи — их было немного. Сменная одежда. Пара книг. Деревянная фигурка дракона, подаренная дядей Ву на день рождения. Всё уместилось в один небольшой мешок. Вся его жизнь — в одном мешке. Он вышел из комнаты, стараясь не скрипеть дверью. Ручка поворачивалась медленно, почти бесшумно — он научился этому за годы жизни в интернате. Научился исчезать незаметно. В коридоре его уже ждали. Высокий молчаливый мужчина в чёрном костюме — человек мадам. Он даже не представился. Просто молча кивнул и пошёл вперёд, не оборачиваясь. Его шаги не издавали почти никакого звука — словно он был призраком, а не живым существом. Роуэн пошёл за ним. У выхода из интерната он остановился. Обернулся. Посмотрел на серые, обшарпанные стены. На маленькие зарешеченные окна, за которыми спали дети. Где-то там, в одной из комнат, осталась половина его души. Та половина, без которой он больше никогда не будет целым. — Прощай, Ллойд, — прошептал он так тихо, что даже птицы на крыше не услышали бы. — Я люблю тебя. И шагнул в утро. Холодное. Серое. Чужое. Навстречу новой жизни. Навстречу одиночеству, которое было ему так знакомо.

×××

Когда карета уже отъехала от ворот интерната — когда серые стены стали маленькими, как игрушечные, а окна превратились в светящиеся точки, — перед глазами Роуэна снова вспыхнуло окно. — [ Ветка «Приемник»: статус обновлён. Текущая цель: Выжить. Учиться. Доказать свою ценность. Основное задание «Несдержанное обещание»: активно. Прогресс: 0%. Ближайшая задача: Сохранить ментальную связь с братом. Подсказка: Расстояние — не преграда для тех, кто действительно хочет быть рядом. ] Роуэн прочитал сообщение дважды. Потом убрал окно одним мысленным усилием. «Ментальная связь?» — подумал он. — «Что это значит? Как сохранить то, чего никогда не было?» Ответа не последовало. Система молчала. Он откинулся на спинку сиденья — жёсткую, неудобную, чужую — закрыл глаза и позволил себе одну-единственную слезу. Она скатилась по щеке медленно, тяжело, как ртуть. Упала на рубашку, оставив маленькое мокрое пятно. И исчезла. Больше он не плакал. Не сегодня. Слёзы не помогут Ллойду. А значит, они бесполезны. Карета мерно покачивалась на ухабах, увозя его всё дальше от брата. От прошлой жизни. От самого себя. Роуэн сидел с прямой спиной, сжав руки в кулаки, и смотрел в маленькое запылённое окно. Там, за окном, в сером утреннем небе, всё ещё висела луна. Бледная. Одинокая. Как и он.