Vade retro

Освящённая земля не ощущалась никак – когда они прошли под аркой монастырских ворот, ничего не изменилось. Должно быть, не доставало через сапоги. Или же взаправду, как бравировал отец, такие, как они, уже и в сам монастырь вхожи беспрепятственно. Отец, чтоб ему провалиться, раз уж ничто другое его не берет, гаденько вышагивал тут же рядом, непрестанно тянул шею, будто на всё вокруг отзывался живейшим любопытством, и ухмылялся. Смотрите, мол, святые схимники, к вам в обитель упырь пожаловал! И упырёнков своих привел. Идея заявиться в монастырь к старцу Зосиме ему, отцу, и принадлежала, и уже одно это давало веский повод ничего хорошего от этой авантюры не ждать. Отец любил скандал, любил эпатировать, и собирался теперь проделать это за их счёт. Монах, встретивший их у входа, косился испуганно и неодобрительно и потом, когда повёл их через лесок в сторону скита, поминутно оборачивался, будто ждал, что вот сейчас они, как по команде, оскалят клыки и набросятся на него, несчастного. Что же, резонно, подумал Иван. Что отец, что брат – подобным обедом бы не побрезговали. Хотя будь монастырь женским, опасаться следовало бы куда сильнее. Оба – неисправимые сладострастники, оба – Карамазовы. Да что врать-то себе? Не «оба», а «все трое» говорить следует. Он невесело ухмыльнулся этим мыслям и ускорил шаг, выравнивая по пружинистой шутовской походке отца и ровному офицерскому маршу брата. Даст-то бог, хоть Алёшку сегодня доведётся повидать. Тоже ведь старый хрыч мальчонке жизнь поломал. Пускай не так решительно и бесповоротно, как им с братом Дмитрием, а всё ж таки ощутительно: с этакой репутацией ему теперь ни в университет, ни в столицы, только вот монашком-послушником. Или за границу податься, но за границу он вроде как не желает и решил это железно, не передумает. А жаль. В скиту – неприятная неожиданность – было полно народу. Какие-то паломники, деревенские бабы, чёрт знает… Все, конечно же, обернулись на них, зашептались, зашушукались, так что хотелось заорать им – да, мол, глядите, все глядите на нас! Живые мертвецы, только сегодня! Отец, впрочем, и не постыдился бы такое выкрикнуть, еще бы по двугривенному собрал за погляд. В келье у старца оказалась приятная полутьма, будто нарочно позаботились о гостях. Может, и вправду позаботились, а может, одно к одному пришлось, но – чего таить – пришлось весьма кстати, глаза от яркого солнечного света уже и побаливать начинали, даром что за очками. Ладаном и прочей церковщиной не пахло вовсе, а скорее как-то больше деревом, простыми свечками и печью, как в избе. Правда, и здесь поморщиться пришлось – бородатый монах уже в самой келье попятился от них, как от прокажённых, ещё и перекрестился украдкой. Лицо его выражало всё, что он думал о попустительстве старца Зосимы, но не мог озвучить из почтения и пиетета. Митя скорчил монаху страшную рожу, и при виде того, как тот побледнел и окончательно стушевался, Иван даже не сдержал улыбки. – Достопочтенный старец, а вот и мы к тебе на поклон! Старец вошёл в келью бесшумно, так что Иван его сперва и не заметил, пока не заверещал отец. Усилием воли не вздрогнув, он перевел взгляд в ту сторону, где из второй, еще меньшей келейки, появились двое. Старец был как старец, вправду очень старый, маленький, сухонький, с живым умным взглядом. Но Иван разглядывал его недолго, потому что возле него стоял тот, кого он более всего теперь жаждал видеть. Подойти к Алёшке было теперь решительно нельзя, и он только бросил в него, как снежком, взглядом. Прилетело ответным снежком – по большей части встревоженным, но и радостным тоже. – Вы присаживайтесь, господа, не стойте, – старец сам тяжело опустился на деревянный стул. Отец неприятно оживился. – А мебеля-то, мебеля у вас часом святой водой не кропили, благословенный? Тылы у нас не казённые! – Не беспокойтесь, пожалуйста. Ивану понравилось, как старец это ответил – и серьёзно, и вроде как с мягкой улыбкой. Дмитрий старцу коротко поклонился, Иван сделал то же, стараясь, чтобы вышло со всей почтительностью – старец уже тем заслужил, что согласился их у себя принять без видимой на то причины, только по прихоти Фёдора Палыча. Семейка-то всё же нерукопожатная. – Скажите же нам, отец Зосима, что говорит Писание о нашем брате-вурдалаке? Что там великие Отцы Церкви с нами предлагают делать? Колом в сердце, поди, разговор короткий? Старец устало покачал головой. Он не рассматривал их, а как будто бы просто скользил взглядом по их лицам: вот свиной прищур этого горохового шута, вот нахмуренный лоб и сведенные брови Мити, а вот – Иван постарался не отводить взгляда, но всё-таки отвёл. Может быть, вурдалачья природа нехорошо отозвалась, может быть, просто неловко сделалось. – В Писании нет ни слова о вампиризме, – спокойно произнёс старец. И Ивану снова показалось, что сказал хорошо – «о вампиризме». По науке, без юродства. – Как, впрочем, и о многих других людских недугах, тем не менее существующих. А что касается кола – на сей предмет вы, должно быть, поболе моего знаете, увы, не просвещу. Отец как-то сдавленно то ли всхрюкнул, то ли прихихикнул, но ремарок предпочёл не отпускать. Зато Митя поднял внезапно голову и сверкнул на старца глазами. – При всём уважении, святой отец, недуг?.. Считаете, что мы все больные? Старец поспешно выставил вперед сморщенные ладони, как будто пытаясь укрыться от обвинения. Или как если бы тянулся к Мите обеими руками. – Не волнуйтесь, Дмитрий Фёдорович, не волнуйтесь! Я это вовсе не в каком-то обидном смысле. У меня вот, к примеру, лет уже все сорок, то и дело пренеприятнейшим образом даёт о себе знать поясница. Недуг ли сие? Полагаю, что так. Но ведь где человек, а где его больная спина, они ведь не одно. Так я разумею, – добавил он вдруг с поспешностью школьника, прочитавшего в глазах учителя, что неверно отвечает урок. – Так-то оно так, великолепный pater, да только спина-то ваша не кусается!.. Отец осклабился, обнажая жёлтые зубки, сейчас, днём, совершенно человеческие, но оттого не менее неприятные. Иван видел всего единожды, как они удлиняются и заостряются, но воспоминание это мог вызвать со всей отчётливостью в любое мгновение, даже когда не смотрел на отца. * Зачем в сущности отец сделал это, он не знал. С Митей они никогда не говорили об этом, но едва ли он понимал больше – должно быть, и с ним всё случилось точно так же, внезапно, бессмысленно, больно, обидно. Необратимо. Иван помнил всё, от пульсирующего пламени в шее до пятнышка на обоях, за которое зацепился взглядом, чтобы не провалиться в темноту. Тогда это казалось каким-то странным сном, чем-то таким, что не может и не должно быть правдой: ещё час назад бежал по двору, по летней желтоватой траве, смотрел, чуть щурясь, на ярко-малиновый закат, похожий на разлитое из банки вишнёвое варенье, чувствовал ветер на щеках, а теперь лежал на боку, прижав колени к груди и вцепившись обеими руками в шею, и задыхался. Отец сделал своё дело и ушёл – просто вышел, хлопнув дверью, а у Ивана не было ни сил, ни желания его догонять. Было тихо, и подумалось отчего-то, что никто не знает, что теперь с ним происходит – ни Григорий с Марфой, ни Алёша – никто, кроме него и отца. Это теперь, выходит, их общая тайна. Другие все спокойно спят в своих постелях, видят третий сон и не воображают себе даже, что он здесь кусает угол подушки, чтобы не застонать, и гадает, доживёт ли до утра. Так больно ему, наверное, никогда ещё не было. Таким одиноким он ещё никогда себя не ощущал. Деревянный крестик сдёрнуть вовремя он не успел – отец не позаботился сказать ему, что это нужно. Когда почувствовал, стащил и отбросил подальше, только поздновато – маленький шрам в виде креста остался у него на груди навсегда и в новолуние иногда противно ныл, будто мало других бед. Когда принялись резаться клыки, он просто заплакал – и стало немного легче. Потом, к утру, боль утихла, и плакал уже от одной только обиды, потому что не понимал – зачем, зачем? Почему именно теперь, почему отец ничего, ничего не сказал, не объяснил, как ему дальше жить, не рассказал, что теперь с ним будет? Отец и вправду не сказал ничего: вошёл, сел к нему на постель, притянул к себе, рот рукой зажал и напился вдоволь. Иван без боя сдаваться не желал, вырывался, укусил отца за палец – тоже до крови. Тот усмехнулся, как будто что смешное, и заставил его кровь слизнуть, липкую и противную до тошноты. А потом продолжил пить, а как допил – ушёл. Будто нужду справил. К завтраку в тот день Иван спустился бледный, с кружащейся головой, но застёгнутый на все пуговицы и с твёрдым решением отца игнорировать. Как бы плохо не пришлось, как бы не хотелось объяснений. Марфа с Григорием тогда всё же каким-то чудом прознали, засуетились вокруг него, забрали к себе в дом, печку натопили, хоть и стояло лето, горячим чаем напоили, отогрели. А на ночь крепко заперли на три ключа. От них Иван и узнал, кто он теперь такой – от них, да потом из книг, которые выискивал во всех библиотеках и пролистывал украдкой, как, бывает, подросток штудирует вдоль и поперёк книжки с пикантными картинками. Только вот, в отличие от тех подростков, никакого запретного наслаждения он в прочитанном не находил. Чем больше узнавал, тем становилось гаже. То, что он теперь из себя представлял, называлось вампиром, в народе – упырём или вурдалаком. По ночам, особенно если на небе не было луны, эта тварь пила человечью кровь. Причём выбирать сама не могла, пить или не пить – как увидит человека, бросается и впивается. Одна на неё управа – на всё тёмное время запирать от греха и не приближаться. Крестов и церквей тварь боится, солнечного света не любит, хоть и терпит, если не ярко и не в глаза. Это Ивану особенно было грустно, он-то солнечные дни любил. И летние вечера любил, чтобы в темноте побродить… А теперь что-то вроде ходячего мертвеца стал. Хоть мертвецом себя что в восемь, что в пятнадцать лет не особенно ощущаешь. Выучился потом, конечно, сам себя запирать и не отпираться всю ночь, а днями можно было жить – как все люди живут. В Москве и в Университете даже не знали, а ведь оно и учиться было сподручней – вынужденное ночное затворничество заставляло обложиться книгами и поглощать их в таком количестве, в каком сверстникам и не снилось. Всю жизнь гадал – зачем? Зачем понадобилось отцу обращать его, отчего именно так, именно тогда? Как вышло, что его сожрал, а Алёшку миловал? За это, впрочем, спасибо мерзкому старику, ещё бы он Алёшку – убить бы тогда было мало! Теперь вот узнал, что и старшего их брата, Дмитрия, не минула чаша сия. Его за кровавые подвиги из армии и выперли – без скандалов, а как-то тихо, вроде как по собственному желанию в отставку подал. А ведь тогда, в детстве, в домике у Григория, произошло ещё кое-что, что тоже отпечаталось в памяти на всю жизнь. Смеркалось, но ещё не так, чтоб было совсем темно, и его не заперли, он даже и не знал пока, что будут. Он сидел на низкой лавке, на которой ему постелили, и тёр место укуса – там остались две красные точки и болели куда-то вглубь, будто от каждой тянулся тоннель чуть ли не до самого сердца. Он так увлёкся эти занятием, что не сразу заметил даже, как к нему подошли. Он поднял голову, когда его накрыло чьей-то длинной тенью. Это был Павел Смердяков, Марфин приёмыш. Он стоял над ним так близко, что захотелось отодвинуться, но было некуда – за спиной брёвна стены. Смотрел Смердяков на него как-то пусто, но вместе с тем необычайно внимательно, и от этого тоже делалось не по себе. Молчание затягивалось, и Иван думал уже его нарушить, спросить, что Смердякову от него надо, но тут Смердяков внезапно шагнул ещё ближе, совсем вплотную, и опустился перед ним на колени. А потом оттянул ворот, обнажая чистую, явно только что тёртую мочалкой, ещё розовую шею и выжидательно склонил голову набок. Иван всё-таки отшатнулся, ударившись о стену спиной. Смердяков подождал ещё немного и сказал: – Пейте, Иван Фёдорович. Иван смотрел на него расширенными от ужаса глазами и не шевелился. Как будто если затаиться, он уйдёт сам или исчезнет, как призрак. То, что ночь ещё не наступила, спасло тогда их обоих: жажда не пришла, был только страх и непонимание. Жажду Иван познал сполна много позднее – она как будто крепла с его взрослением, и в восемнадцать лет клыки пробуждались и незамедлительно вонзались в нижнюю губу, стоило за окном пройти позднему прохожему или даже сесть на ветку птичке. Но этой жажде не суждено было быть утолённой. Потому что Иван не хотел совершить то же, что отец совершил тогда с ним. Не хотел, чтобы ещё кто-то чувствовал это. Просто не хотел. * – …девок-то кусать поприятнее будет! Иван дернул уголком губ, возвращаясь в реальность – она была ничем не приятнее воспоминаний. Старец слушал Фёдора Палыча с внимательным и сочувственным видом, а тот распинался на свою любимую тему с видом человека, приготовившегося вкусно поесть, всё разложившего и теперь облизывающегося. – Понимаете, почтенный старец, а я думаю, это уж и вы понимаете, не с пелёнок же вы монах – одно дело так просто напиться, на безрыбье-с, так сказать, и совсем другое, ежели трепетную девичью шейку, лебяжью-то… Помню, жёнушку свою покойную всю искусал… – он причмокнул, будто смаковал что-то сладкое. – Да не твою мамку, Митька, не вскидывайся. Его вот, херувимчика нашего. Он ткнул красным пальцем в сторону Алёши, и Ивану захотелось во что бы то ни стало немедленно всё это прекратить. Алёше с минуты на минуту грозило сделаться совсем дурно, щёки покраснели, и весь он едва на ногах стоял. Но отец не унимался. И о их матери, подумал вдруг Иван, говорил он так, будто она одному только Алёше приходилась матерью. Как будто его, Ивана, вовсе не существовало. – М-да-а, сладкая у неё кровь была, жалко, что так быстро закончилась… Маленькая она была, хрупкая, слабенькая оказалась… Плакал я, Алёшка, ты не думай! Горькими слезами плакал! Но ведь и я живое существо, свои потребности у меня есть. Вот и Митька не даст соврать. Сколько ты девок искусал, а, Митька? Митя поглядел на него исподлобья и не ответил. Иван знал, что отец прав, было там что-то такое… Его отец тоже на этот счёт донимал – когда, мол, кого, как на вкус? Иван молчал, не подтверждал и не отрицал. Правды не открывал. За полное-то воздержание отец мог и на смех поднять, коли б узнал. – Или вот деточки, – голос отца сделался плаксивым. – Жалко их, аж у самого болит, а всё ж таки кусаешь, как же тут удержаться, когда мягонькое, нежное… Так я и своих сыночков… – он смахнул невидимую слезу. – Вы уж меня простите, Ванечка, Митенька… Одного только чистого херувимчика Господь уберёг… Ивану захотелось вскочить и заорать, что потому он и херувим, и послушник монастырский, что такой у него отец да такие братья, а вышло б иначе – был бы обыкновенный подросток, в столице бы учился, любил бы веселье и студенческие гулянки, друзей бы завёл себе под стать, а не бородатых старцев в клобуках… Но он удержался от этого. Зато вскочил Митя – и завращал глазами совсем уж страшно, будто сейчас и убьёт. Даже и кулак занёс – а ну поглядим, ударит, решится? – Вы вот это всё говорите и сами себя презираете, – произнёс вдруг старец, о котором все почти и забыли. – А вы не стыдитесь, не надо, что уж сделано – с тем вам и жить. Не стыдитесь. – Ох как вывернул, старый иезуит! – завопил отец, тоже вскакивая и решительно направляясь к выходу. – Стыдиться! Мне! Выходит по-вашему, я виноват, что такие потребности имею!.. Что ж, прошу меня простить, вашбла-а-родие! Уж такой, какой есть. А коли нос воротите, так и нечего нам у вас тут делать. Пойдёмте, сыночки, пойдёмте, котятки мои клыкастенькие, видите, как нас здесь принимают!.. А ты, Лёшечка, чтоб завтра же домой! С матрасом! И он гордо вышагнул за дверь. Митя, так и замерший посреди кельи с поднятым над головой кулаком, растерянно огляделся. – Простите, святой отец, за это, – он гневно показал на дверь. – Знал бы, что он так… я бы его… в бараний рог… он бы у меня… Он покраснел, поклонился и вышел. Старец поднял было руку для благословения, но тут же опустил – вспомнил, что перед ним вурдалак. У Ивана внутри кипело и полыхало, так что непонятно было, что с этим делать и куда себя деть. Решение пришло внезапно – пока он глядел, как Митя выходит за дверь без благословения. – Благословите, святой отец. На Алёшу он не глядел, но почувствовал, как тот вздрогнул. А старец пронзил его заинтересованным взглядом светлых глаз. – Я бы с радостью, Иван Фёдорович, мне крестного знамения не жалко. Но вам будет больно. Иван не сдвинулся с места, только кивнул и так и оставил голову опущенной. То, что клокотало внутри, кажется, нуждалось в прижигании. Но боль, которую он ждал, уткнув взгляд в щербатый пол, не пришла. – Давайте-ка мы с вами вот как поступим, – сказал старец с каким-то неожиданным теплом в голосе. И, вместо того, чтобы дернуть рукой крест-накрест, немного неловко заключил его в слабые объятья. Иван замер от неожиданности и внезапно столкнулся взглядом с Алёшей – он смотрел во все глаза, ловя каждое их движение. Запоздало пришло осознание, и Иван вспыхнул, но старец уже отстранился, возвращая ему свободу. К двери его теперь тянуло так же сильно, как только что Митю. Выйти на улицу, на свежий воздух, немного охладиться – и прочь отсюда. И пусть все эти отцы, монахи, упыри и наследники разбираются сами. Да и что за затея с наследством – отец-то вурдалак, тоже не вечный, конечно, бессмертные вампиры только в легендах бывают, но годиков на десять, а то и на двадцать, свежей кровью жизнь себе, небось, продлит. И на кой теперь им делить шкуру неубитого?.. Он уже почти вышел, когда его окликнули. – Иван Фёдорович, позволите ещё два слова, ежели не слишком спешите? Старец произнёс это негромко, и если бы Иван захотел, мог бы сделать вид, что не расслышал, и не оборачиваться. Но он уже успел обернуться. Да и перед Алёшкой стыдно – так бежать от его старца, как будто он за ним погонится. Старец отчего-то не спешил продолжать, и Иван взглянул на него вопросительно. – Простите, Иван Фёдорович, вопрос несколько деликатного свойства, коли не пожелаете, так и не отвечайте. Верно ли я понимаю, что вам ещё никогда никого не доводилось кусать? И вправду деликатный вопрос, подумал Иван. О своём принятом решении он никому в жизни ещё не рассказывал – обыкновенные люди бы не поверили, а упыри вроде брата с отцом, узнай они такую правду, сочли бы его за желторотого мальчишку, не ставшего еще настоящим вампиром. Будто он не прошёл ещё должного испытания. – Верно, – просто ответил Иван, глядя не на старца и не на Алёшу, а прямо перед собой, туда, где со стены под низким потолком на него смотрели, не моргая, две Богоматери – одна православная икона, другая немецкая гравюра. – Это очень, очень хорошо, – отозвался старец с какой-то почти молодой живостью и протянул к Ивану руки, так что на миг сделалось страшно – не намеревается ли он снова его обнять? Но опасность миновала. – Отчего же хорошо? – поинтересовался Иван, стараясь вложить в этот вопрос как можно меньше чувства. – Оттого, что вы от вампиризма ещё способны окончательно излечиться. В то время как те, кто вкусил человеческой крови, увы… Ах, вот оно что. Иван криво усмехнулся, и старец, оборвав речь, как-то беспомощно всплеснул руками, будто вспомнил о каком-то препятствии, которое серьёзно тревожило его. – Не верите, Иван Фёдорович? Разумеется, Иван не верил. То есть верил, конечно, что Зосима сам убеждён в том, о чём говорит, иначе бы утверждать этого не стал, и в то, что он, вероятно, читал о том у одного из многочисленных греков или латинян, сочинение которого по какой-то случайности Ивану в руки не попало, а в монастыре оказалось. Не верил он только в то, что это может оказаться правдой. – Я бы желал верить, – тихо произнёс Иван. – Но после того, что я видел и чувствовал… я не могу. Быть может, возможно каким-то образом на время притупить, но чтобы избавиться окончательно… Он покачал головой. Две Богоматери грустно смотрели на него со стены, и каждая прижимала к себе младенца, будто пытаясь уберечь от опасного монстра. Правильно, подумал Иван, от таких порождений ночи, как Карамазовы, даже и Спасителя надобно спасать. – Однако ведь можно попытаться, а там увидите, возможно или невозможно, – возразил старец. Иван неслышно вздохнул. Старец был прав, попытаться было можно – хуже всё равно не стало бы. – В чём состоит ваш способ исцелиться? Я читал, что новейшая медицина здесь совершенно бессильна, что и в Швейцарии теперь не могут… Иван окончательно вернулся от двери в келью и даже не потрудился придать тону небрежность. Вопрос живо интересовал его, хоть он и не позволял себе надеяться на какой бы то ни было положительный исход. Если сам недуг и были резоны считать постыдным и прятаться на этот счёт, то едва ли это распространялось и на желание от недуга избавиться… – Здесь не медицина, она-то и вправду ничем не способна противостоять… Но коли будет на то воля Божья, излечитесь. И ваша воля, само собой разумеется. В груди сделалось тяжело. Не медицина, а воля Божья… А ты, дурень, чего-то иного ожидал от старца-отшельника в уездном монастыре? Предложит сейчас святого, которому помолиться, да на какую сторону света при том поклоны класть и какие слова произносить. Что ж, придётся поблагодарить со всей почтительностью и удалиться, обещая непременно исполнить. Эдакие советы годятся мнительным барынькам, которые половину своих болезней выдумали со скуки. Этим вправду, ежели у них где закололо или задёргало, следует, быть может, помолиться и поверить, что поможет. А у него болезнь всамделишная, физическая. И от молитв и икон тут, увы, маловато толку. Старец подошёл к стоявшему в углу каморки деревянному шкафу, растворил его и повёл крючковатым пальцем по корешкам книг. – Сейчас отыщу вам, Иван Фёдорович, чтобы впустую не утверждать… С книгой оно как-то доказательнее выходит… Алёша подскочил ему помогать и выудил малого формата томик в коричневой обложке. Ивана удивило, что он знал, что за сочинение старец ищет. Тоже проводил в библиотеке раскопки на тему вампиризма? Ему-то с чего, его ж не тронуло… Но старец взглянул на книгу и покачал головой. – Августин Калмет нам сегодня не пригоден, у него ничего об том нет. Сыщи-ка другую, старую, там без обложки листы сшиты… Иван смотрел, как они выудили на свет божий действительно непереплетённую ветхую книжицу. Старец выудил откуда-то из недр рясы очки, водрузил на нос и принялся перелистывать страницы и у него, если Ивану не показалось, несколько дрожали руки. – Вот, взгляните, Иван Фёдорович. Была, коли память не подводит, большая глава об исцелении от вампиризма… Дайте-ка открою поглавный список, здесь в конце должен приводиться… Вот, имеется… Он листал старческими пальцами трудно переворачивающиеся страницы – они оказались плотными и пожелтевшими, причём не полностью, а как-то пятнами. – Отыскалось, не пропало. Держите, Иван Фёдорович, от сих вот начинается… Иван принял у него раскрытую книгу и всмотрелся в строки. Они расплывались – то ли не хватало свету, то ли глаза утомились, оттого что пришлось с утра по солнцу пройти. Иван сдёрнул очки и попробовал без них, лучше особенно не стало. Текст в книге вёл себя странно: он видел его, но словно сквозь пелену воды или слёз, хотя глаза, разумеется, оставались совершенно сухими, да и иные предметы, собственные руки, к примеру, он видел совершенно отчётливо. Он поднял на старца недоумённый взгляд. – Не могу прочесть, буквы отчего-то плывут. Не понимаю… Старец всплеснул руками и засуетился – хотел было подойти к Ивану ближе, но в последнее мгновение удержался. – Вам дурно, Иван Фёдорович? Кружится голова? – Нет, со мной всё в полном порядке, не беспокойтесь. Не в порядке с книгой. Посмотрите. Он протянул старцу книгу. Через плечо заглянул Алёша. – Я-то вижу буквы, самые обыкновенные. Ну-ка, Алексей, а ты что скажешь? – Буквы, – Алёша выглядел озадаченным и как будто немного смущённым. – Я могу прочитать. Иван потёр глаза. Надел очки, снова снял. Буквы плыли и разобрать их было никак не возможно. – Такого быть не может, – зачем-то сказал Иван вслух. – Над текстом, выходит, особая молитва прочитана, – старец отдал книгу Алёше и тот застыл с ней недвижимо. – Вампиру сие не прочесть. Это глупо сделано, не нужно такие знания за замок прятать. Читай тогда вслух, Алексей. От сих пор. – …ежели же вампир, – начал Алёша, нахмурившись, и старец кивнул, – ежели же вампир, оный же есть вурдалак, оный же есть упырь, пожелает добровольно со своею силою расстаться, хоть то и есть случай весьма редкостный и нам премного удивительный, то может совершить сие через волю свою человечью. И вот что для того свершить надобно, – Алёша с шорохом перелистнул пожелтевшую страницу. – В ночь новолуния вампиру, желающему избавиться от силы, необходимо иметь в близости от себя человека, дабы скоро и наверное достичь… – Алёша остановился и напряжённо вгляделся в следующие слова, – sitis… vampirica… – Sitis vampirica magna, – произнёс Иван так мрачно, что Алёша не попросил перевести или объяснить. – …состояние же сие надобно до свету держать неразрешённым великим приложением воли своей и крови не вкушать. Однако метода сия годна лишь тому вампиру, что и прежде от пития устранялся, ибо кровь есть печать, коей сила вампирская навеки к нему прикрепляется… – Алёша оторвался от чтения и поглядел на Ивана и старца воодушевлённо. – Верно я понимаю, что всего-то нужно одну ночь провести с каким-нибудь человеком и не пить его крови? – Всего-то? – тихо переспросил Иван. – Человеческой воле многое под силу. Старец выглядел спокойным и обрадованным, будто взаправду только что они узнали благую весть. Иван уже начинал жалеть, что впутался и не ушёл тотчас же, как зашла речь. – И вы в это верите? Есть прецеденты такого… чудесного исцеления? – В наши дни не слыхивал. Однако в старые времена, как пишет наш автор… – Что же, дело ясное, – Иван вздохнул. Чудодейственное средство не выдержало никакой критики, а ведь он, считай, ещё не начал критиковать. – Тем не менее, благодарю, весьма интересное сочинение. Пора мне, думаю, уже и откланяться. Он отступил к двери, Алёша проводил его встревоженным взглядом. А старец вдруг спросил как бы между прочим: – Вы не хотите попробовать, Иван Фёдорович? И глаза его блеснули каким-то почти молодым азартом. Иван снова вернулся назад от двери, теперь уже с досадой, а не любопытством. – А вы полагаете, всё это безобидно и легко? Старец серьёзно покачал головой. – Я, Иван Фёдорович, ничего не полагаю. Вы об этих материях знаете побольше моего. Только сдаётся мне, что такая игра может стоить свеч. Ради науки и собственного вашего будущего. Иван едва не вздрогнул – так неожиданно было услышать “ради науки” от седобородого монаха, да ещё и в таком захолустье. – В таком случае опишите, как вы это видите. Положим, чтобы обеспечить безопасность того, кто будет… этого второго человека, вампира можно привязать, – он усмехнулся, – как Одиссея к мачте. Но дальше… Он почувствовал, что направление, в котором шёл их разговор, нравится ему всё меньше и меньше. Предложение, которое только что высказал, было дельное, но представить себя связанным по рукам и ногам, как буйный в психиатрической лечебнице, терпящим такую жажду, что врагу не пожелаешь, и всё это – под чьим-то пристальным надзором? Как будто бы помереть на месте – и то лучше. – Увы, Иван Фёдорович, – старец покачал головой. – Привязать в этом случае вампира никак нельзя. Здесь всё дело в том, чтобы человек, – он отчего-то не сказал “вампир”, – заявил собственную волю. А у привязанного какая воля? Он бы, может, сотню раз бы уже вдоволь напился, да только верёвки не пускают. Иван тихо присвистнул. – При всём почтении, святой отец, это невозможно. Вы предлагаете какому-то несчастному войти в клетку к голодному хищнику. – Всё верно. Но только в клетке этой не зверь, а человек. И человек этот не желает зла. – Вы вправду думаете, что это так просто?! – Что вы. Вовсе нет. Я думаю, что это очень, очень, очень тяжело. – И вы совершенно правы. Да и кто согласится в таком эксперименте участвовать? Запереться с вампиром на целую ночь? Вопрос был риторический, и старец развёл руками, кажется сдавая позиции в этом странном споре. А Алёша вдруг тихо сказал: – Я бы мог. * Иван шагал по дороге через поле от монастыря к городу. Шёл быстро, потому что внутри всё ещё кипело. Это ж надо!.. Это ж чёрт знает что такое!.. После Алёшиной глупости он не выдержал – просто вышел за дверь и пошёл прочь от монастыря. Старцу кивнул, а Алёше ни слова не бросил. Да и что на такое скажешь? Слова для таких случаев русский народ давно выдумал, да только произносить их в монастыре вроде как не подобает. Вечер был тёплый, почти августовский, и по головам сухих колосков скользило тёплое закатное солнце. Иван больше всего любил это время: днём-то жарит, так что только шляпами и плащами спасаешься, ночью темно хоть глаз коли, да и из дому по ясным причинам не выйдешь, а вечером – вечером хорошо. Небо золотое с синим, и поле, как море с картинки, и ветерок, чтоб хоть остудиться немного… – Иван! Иван, постой! Иван всё-таки пробормотал сквозь зубы крепкое словцо и обернулся. Вот же чёрт принёс. А он только начал дышать размереннее… – Что тебе? Алёша добежал до него и согнулся, упершись руками в колени. Щёки у него алели – от самого монастыря бежал. Но Иван не сбавил шаг. – Иван, остановись, не уходи, послушай меня! – Послушаю, если обещаешь, что той чепухи нести больше не станешь. – Это не чепуха! Я правда, думаю, что… Иван резко остановился и развернулся к нему, так что Алёша чуть не врезался в него с разбегу. – Думаешь, что славно будет, если я сделаю с тобой то же, что отец сделал с матерью? Алёша замер, раскрыв рот. Щёки теперь казались не равномерно красными, а будто пошли пятнами. На миг Иван испугался, что Алёша сейчас расплачется – а виноват в этом будет, конечно же, он. – Нет, Иван, я… я так не думаю. Но ты же не отец… – Что верно, то верно, но разве это что меняет? Что-то ты преувеличиваешь силу моей воли. Или просто не знаешь, о чём говоришь. Кто я тебе, индийский йог? Всё, ничего больше не желаю об этом слышать. С другим каким разговором всегда жду, а нет – так прощай. И он снова зашагал вперёд по просёлочной дороге. – Но разве тебе самому не хотелось бы стать… стать… – Алёша едва поспевал за ним и на бегу искал слово, – стать кем-то другим? Больше не быть вампиром? Иван не ответил. Нет, Алёша, что ты, конечно, не хотелось. Как не хочется ползущему по пустыне глотка воды. Как не хочется оступившемуся и летящему в пропасть вернуть мгновение и сделать верный шаг. Только вот за этот глоток и за этот шаг твоей жизни, Алёша, мне жалко. – А ну-ка стой. Теперь Алёша всё-таки на него налетел – чуть не упал и неловко обхватил его обеими руками, будто обнял. А потом поднял на него недоумённый взгляд. – Крест, – сказал Иван. Алёша моргнул. – В этих ваших опусах ведь не запрещается человеку, если что, за себя постоять? У вампира всё та же воля и всё та же свобода, а у тебя крест, против которого я… против которого он, случись худшее, не выстоит. Да, да, ведь это идея!.. И ночь эту провести в святом месте, где даже стены… Ну конечно! – он вынырнул из размышлений и заметил, что Алёша смотрит на него всё с тем же выражением. – Объясняю, смотри: привязать вампира, как старец сказал, нельзя, ибо воля и все дела. Но коли я, к примеру, на тебя полезу, ты ведь всегда можешь крестом защититься! Да и не одним, а чтоб наверное, в монастырь пойти али в храм, и там уж никакого страху. Что ты на это скажешь? – Скажу, что очень рад, что ты это придумал. Если тебе так спокойнее… – Это, Алёша, не для успокоения, а единственно возможный для нас с тобою вариант, – отрезал Иван. – Ну-ка, обещаешь ты мне, что всё так и сделаешь, коли мы и вправду будем так ночь сидеть? – Конечно, обещаю, Иван! – Ну и славно. А я тебе окончательное “да” ещё не сказал, так и знай. Такие вещи враз не решаются. Да и новолуние не теперь. Алёша кивнул. – Ждут тебя в монастыре-то? Или заскочишь со мной чаю выпить, а? * Окошко в часовне было маленькое, и они оставили открытой дверь, пока Алёша зажигал свечи. В падающем снаружи мягком закатном свете помещение выглядело на удивление уютно: дощатый пол, лавки по стенам, всё как в обыкновенной избе, если бы не островерхий шатёр купола над головой и алтарь – столик на высокой ножке и четыре иконы на стене. – Симпатично. – Иван огляделся по сторонам и одобрительно кивнул. – А ты сюда часто приходишь? Алёша покачал головой. – Да не то чтобы. Сюда вообще мало кто ходит. Она полузаброшенная. – Но тут чисто. Ты?.. – И другие тоже… Мой старец не хочет, чтобы она окончательно рухнула. Говорит, что это святое место. – Ну-ка давай поглядим, что я могу в твоём святом месте. Небось, и стены святые? Алёша с тревогой проследил, как он хлопнул по стене ладонью, а потом встряхнул руку. Правда, в ответ на Алёшин сочувственный взгляд Иван улыбнулся. – Жжётся, но не смертельно. Да и что мне стены трогать? Ты мне лучше скажи, сесть-то здесь можно? – он осторожно потрогал лавку и удовлетворённо кивнул. – А то стоять всю ночь, как на службе… ты-то привычный. Иван немного отодвинул лавку от стены и сел. Алёша управился со свечами и бросил вопросительный взгляд на дверь. – Да оставь до поры, успеется. Как стемнеет окончательно, так и закупоримся, а пока хоть воздухом подышим. Хочешь, поболтаем, пока я в себе. Чем живёшь, отшельник? Алёша пожал острыми плечами и опустился на скамью напротив – всего-то расстояния было пара шагов. – Да живу как живётся! Что у нас здесь в монастыре, да и во всём городе – разве что происходит? Это ты мне расскажи лучше! Что Москва? – Москва? Стоит, что ей сделается. Теперь осень, так там деревья желтеют. Как поднимешься с Трубной к Рождественскому монастырю, последнее дыхание израсходуешь, обернёшься – а она вся как на ладони, красная с золотом. – Красиво. – Очень. – А я вот не люблю Москвы. Места вроде и много, а домики такие… – Алёша нахохлился, как птица на жёрдочке, и показал руками, как притираются друг к другу замоскворецкие купеческие особнячки. – А здесь простор. – Ну, всякому своё. Jedes Tierchen hat sein Pläsierchen, как говорят немцы. Я без Москвы, пожалуй, слишком долго бы и не протянул. А от твоего простора тошно делается, уж прости. Алёша не ответил, только закивал, соглашаясь насчет зверушек и игрушек. Ивана отчего-то не укололо, что он не любил Москвы. Другого он и не ждал, как будто как оставил брата в этом городишке, так и должен был найти. Хоть и расстались они и видались в последний раз вовсе не в Скотопригоньевске, а в той самой нелюбимой Алёшей Москве. Иван вздохнул. – Слушай, ты мне скажи, ты вурдалачью жажду-то видал? У отца, к примеру? Представление имеешь, хоть самое примерное? Спросил – и сразу, поглядев на Алёшу, пожалел, что спросил. Что спешить-то было? Ещё с полчаса солнце до конца не зайдёт, могли бы покуда об отвлечённых материях. – Видел, – серьёзно ответил Алёша. – У отца. Но это, я думаю… иное. – Отчего же иное? То самое и есть. Ну не буду тебя подробностями мучить, коли знаешь. Всё и так сам сейчас увидишь. Иван криво усмехнулся и отвёл взгляд. По-хорошему надо бы теперь же всё это остановить и отступиться, пока не поздно. Не говоря даже об опасности, нечего Алёшке это видеть. Как он сам-то потом ему в глаза глядеть станет? – А я всё же думаю, что у тебя это вовсе не так, как у отца, – тихо проговорил вдруг Алёша. – Здесь, если хочешь, как… как вот если человек выпьет, то один, вот как наш отец, пойдёт дебоширить и говорить скабрезности… А другой вроде и выпил столько же, и пьян в той же мере, а себя в руках держит… В сумраке Иван не мог видеть этого наверное, но ему показалось, что Алёша покраснел. По крайней мере, он опустил глаза и фразу договорил уже совсем почти шёпотом. – С опьянением, Алёша, это мало общего имеет, – грустно отозвался Иван. – И по внутреннему ощущению, и по возможности себя сдерживать, увы. – Прости, я просто сравнил, чтобы мысль объяснить. – Мысль твою я понял и тебе за неё благодарен. И всё-таки здесь меж нами с отцом едва ли много различия. Здесь природа, Алёша. Уж против этого-то не попрёшь. * Иван встал и подошёл к окну. Тьма сгустилась. Где-то на горизонте могла бы в иную ночь взойти луна, но теперь, в новолуние, не было ничего, кроме черноты. – Закрой-ка дверь, – негромко попросил Иван. – Не передумал? Последний шанс у тебя запереть меня тут да уйти. И не ввязываться. – Я думаю, Иван, я уже ввязался, – сказал Алёша. И улыбнулся ему с такой открытостью и готовностью, что сердце у Ивана будто сжало железной рукой. А в следующее мгновение он перевёл взгляд на Алёшину шею, наполовину скрытую воротником подрясника, но наполовину и подставленную взгляду – и почувствовал. Подступало в этот раз неспешно, не буйными скачками, а чуть мягче, потому что не был расслаблен, но оттого не менее неотвратимо. Его как будто разом и внезапно бросило в жар, вспотели ладони. Заныли дёсны, и языком Иван нащупал показавшиеся заострённые вершинки вампирских клыков. Он осознал вдруг, что в том состоянии, на пороге которого теперь стоял, никогда ни с кем не говорил и в общем-то и не представлял, как прозвучит собственный голос. – Ну что, Алёшка, вот и оно. Начинается, – голос оказался хрипловат, но в целом без больших изменений. Хотя бы это успокаивало. – С богом, как говорится. Он постарался, чтобы это прозвучало весело, но Алёша не улыбнулся. Он серьёзно кивнул и снова сел напротив. Близко, слишком близко. Такое расстояние можно с его нынешним приливом сил и в нынешней разгорячённости преодолеть в мгновение, так что Алёша и опомниться не успеет. Прежде – годами – всегда в такие ночи оставался один и не делил это время ни с кем. Делить было странно, это нарушало привычный порядок действий. Вот теперь, будь он один и не в старой часовне, а в своей постели, закусил бы край подушки, унял бы немного зуд в дёснах, плавно переходящий уже и в боль. А теперь, при Алёшке, вроде как и нельзя, нужно терпеть, покуда терпится. Не пугать его, если удастся. – Как ты себя чувствуешь? Иван поморщился. Один из самых глупых вопросов, которые только можно было бы теперь ему задать. А впрочем, винить Алёшу не в чем – любопытно же, как не признать. Был бы на его месте, самого мучил бы тот же вопрос. – Пока не так уж и паршиво. – он упёрся локтями в колени и постарался придать позе непринуждённость. Что, в конце концов, напрягаться – это ж разве кому поможет? Деталей перечислять он все-таки не стал – обоим сделалось бы чересчур неловко. – Если я могу как-то… – Алёша зачем-то проглотил слово “помочь”. – Может, тебе воды раздобыть… Хочешь? Иван рассмеялся даже вполне искренне – до того это у Алёши вышло наивно. Сквозь нарастающую жажду пробивалась несмелая, но оттого не менее тёплая нежность. – Я, Алёша, не воды хочу. Но спасибо. Иван попытался ему улыбнуться, но получалось уже плохо: клыки царапнули губы. Как можно более небрежным жестом Иван провёл по лицу – да, точно, вот и они, уже слишком длинные, чтобы можно было просто не обращать внимания. Алёше со стороны, небось, тоже уже заметны, разве что темнота выручает. – Ты бы лучше вот что, Алёша, – серьёзно начал Иван и на мгновение прервался, потому что и дыхание уже стало подводить, сбиваться на неровное. – Ты бы лучше вооружился каким крестом потяжелее. Есть же у тебя? Вон хоть тот подтащи, – он кивнул в сторону алтаря. Тамошний крест выглядел вполне подходящим, и снять его было, должно быть, можно – не прибит же он гвоздями. – Возьми в руки, а коли на тебя полезу, бей как придется, не бойся только. Я зашиплю да и отступлюсь. Как отец, помнишь, когда мать… Он не закончил фразы, потому что к горлу что-то подступило и пришлось, поморщившись, болезненно сглотнуть. Алёша теперь, сколько позволяла разглядеть тьма, выглядел встревоженным, даже напуганным. – Помню, конечно, разве такое забудешь… Только я не буду, Иван. Не буду тебя крестом… – Будешь, договаривались, – отозвался Иван отрывисто. Ему самому сделалось страшно: а ну как Алёша и вправду не будет, не решится? Сейчас охватит его жажда посильнее, покрепче в нём утвердится, воли не хватит, он на Алёшу набросится да и вонзит клыки. И сделает с ним то же, что отец сделал с ним. Этого ведь он ни себе не простит, ни Алёше. – Посмотри-ка на меня. Это важно, Алёша, понимаешь? Сейчас одно из двух. Либо берёшь крест и обещаешь мне, что пустишь в ход, когда… если потребуется, либо выходишь за дверь и запираешь снаружи. Считаем наш эксперимент неудавшимся и назавтра забываем. – Но Иван… я… Алёша выглядел таким растерянным, что Ивана охватило нехорошее предчувствие. Он прислушался к жажде – она горела и в горле, и в груди, и на дёснах, даже почти уже на коже. Отступать она совершенно не желала, а от каждого даже случайного взгляда на Алёшу впыхивала совсем уж высоким костром. От себя было ужасно мерзко, но он стал теперь замечать в брате такие детали, о которых раньше и не помыслил бы. Какая у него кожа-то, оказывается, нежная и белая, будто светится. Особенно на горле. Алёша, однако, вставать за крестом не спешил. – Я считал, Алёша, что ты взрослый человек, что ты своему слову верен. А ведёшь себя сейчас, как мальчик неразумный. Иван постарался вложить в эти слова столько строгости и серьёзности, сколько мог. Нарастал страх, подступала почти паника: теперь ведь ему из часовни не уйти, выходить в такое время нельзя, а ну как встретит кого? Но и здесь сидеть опасно, если с Алёшей. А как его выставишь? Не драться же с ним. А даже пусть бы и драться – тут неизвестно ещё, кто кого сборет, а потом поменьше бы ему сейчас людей руками касаться. Вишь, какие от одной мысли всполохи. Иван перетерпел особенно горячую волну обострившейся жажды и предпринял ещё одну попытку. – Прости уж тогда меня, что втянул тебя, видит бог, не хотел. Не думал, что всё эдак обернётся. Теперь, выходит, я за нас обоих в ответе, а за двоих-то я, пожалуй, не удержу. Ты бы мне хоть из жалости, что ли, помог, если на себя тебе плевать. Мне-то, подумай, как жить потом?.. Свершилось – Алёша наконец-то внял и нехотя, очень медленно пошёл добывать с алтаря большой железный крест. – Ты на меня не нападёшь, – твёрдо сказал Алёша, проделывая всё это. – Ты вот говоришь, как будешь жить потом – ты же сам знаешь, что тяжело будет. Потому и не нападёшь. – Если бы так было, как ты говоришь, никто бы и преступлений не совершал. Знаешь, что не порадуешься, коли в каторгу упекут, вот и удерживаешься. Нет уж, в иных случаях холодный расчет и здравый смысл крепко спят, не добудишься. Алёша вернулся, а крест положил возле себя, в руках держать не стал. Ну да это ничего, успеет подхватить в нужное мгновение. Уже хлеб. Хватило бы у него ещё решимости… – Нет, Иван. С преступниками-то оно, может, и так, я не знаю, никогда с такими людьми не говорил. Это тебе виднее, ты со своими газетными записками кого только не видел… Но я вот как здесь рассуждаю: преступник-то про каторгу знает, но всё же надеется, что не поймают. А ты… ты же не кары какой боишься, а просто хочешь, чтобы всё закончилось хорошо… – Ты прав, для меня здесь исход поточнее будет. Либо уж удержусь, либо пиши пропало. Только вот природа, говорю же, Алёша, природа. Тут одного желания мало, неужто и вправду не понимаешь? – Понимаю. – А что споришь тогда? – Я верю, что ты удержишься. – Спасибо на добром слове, но верой-то не всё поверяется. Надейся на бога, а в людские силы слепо не верь. Алёша то ли кивнул, то ли просто опустил голову. В тишине Ивану было слышно, как стучит под черепом его собственная кровь. В такт ей пульсировало пламя в горле и на губах. Тут, пожалуй, была черта, до которой он это состояние редко доводил. В прошлые такие ночи, когда сидел один взаперти, переносилось всяко легче: ну пройдёт поздний прохожий, ну обожжёт тебя на пару мгновений, но после само успокаивается. Чтоб припомнить, когда было, как вот теперь, долго думать пришлось бы… В голове промелькнула мысль, которой усмехнулся бы, если бы клыки не мешали: говорят, чем гаже на вкус лекарство, тем оно действеннее. Может, прав старец и что-то из всей этой затеи путное получится? Уж должно, а то что-то очень горькое лекарство выходит. Алёша всё ещё с опаской косился на крест. – Я просто не хочу причинять тебе боль, – тихо сказал он. Совсем тихо, Иван за стуком собственной крови едва разобрал. – Боль ты мне причинишь, если допустишь, чтоб я тебя укусил. Вот тогда мне будет больно. Очень, Алёша. А теперь-то что? Хуже не сделаешь, не бойся. Хочешь, представь, что ты доктор. Не меня будешь бить, а болезнь, если уж придётся ударить. Не одного только себя, но и меня этим выручишь. Алёша снова серьёзно кивнул и промолчал. Это было ничего, но только бы не подвёл в решающий момент. Впрочем, если уж Алёша так в него верил – отчего бы не ответить тем же? Придётся принять на веру, потому как другого не дано. – Я, Иван, знал, на что соглашаюсь, – сказал вдруг Алёша. – Не думай, что я этого всего дела не касаюсь. Я, может, на твоём месте сейчас мог бы быть, а ты на моём. Неужто ты бы мне не помог? – Помог бы чем смог, не обсуждается. Хоть меня от одной мысли передёргивает, что он мог бы тебя… Алёша пожал плечами, и Иван отвёл глаза. Становилось как-то зябко и трудно усидеть на месте. Хотелось вскочить, но он себе не позволял – понимал, зачем. Уж не променад совершить. – А что бы и не меня? – спокойно возразил Алёша. – Попался бы я ему тогда, был бы я… – Ну начнём с того, что ты был маловат. Одно дело, восемь лет, другое – если совсем младенец… Но думаю, он и почувствовал в тебе что-то. В тебе невозможно не почувствовать. Куда тебе все эти кровавые дела – с твоей-то чистотой и с твоим сердечком… Уж прости меня… Договорить уже оказалось непросто. К тёплой Алёшиной крови тянуло будто магнитом, во рту горело – пришлось немного разомкнуть губы, чтобы остудить. Клыки достигли своей наибольшей длины – длиннее никогда не бывали, должно быть, им и некуда. Иван потёр их пальцами, немного покачал, как в детстве молочные зубы – только вот эти, в отличие от молочных, шататься и не думали. В детстве, кстати, когда прорезались клыки, молочные зубы принялись выпадать с такой скоростью, что (было это уже в Москве) Ефим Петрович потащил его к зубному врачу. Доктор пришёл в недоумение при виде ребёнка, у которого в неполных девять лет молочных зубов почти не осталось, а коренных больше, чем у иного двенадцатилетнего, но когда по секрету, чуть ли не ухо, ему шепнули, что он имеет дело с вампирёнком, он вздохнул с облегчением. У таких, сказал он, с зубами может быть всё что угодно. И не только с зубами. Предложил операцию по удалению клыков – небезопасную, невероятно болезненную и при всём этом с неизвестным исходом. Если был у Ивана ангел-хранитель – это он, должно быть, внушил Ефиму Петровичу счастливую мысль от операции отказаться. Всё в медицине, что имело отношение к вампиризму, лежало в области неизведанного, почти мифологического, но позже Иван вычитал у одного вызывавшего доверие автора, что утраченные вампирские клыки восстанавливаются месяца за два. Алёша молчал, не нарушая его задумчивость. Насчёт своей особенной чистоты спорить не стал – а Иван боялся, что обидел его. Кажется, Алёша и вовсе не вслушивался в эти его слова. – Помнишь, у Поленова-то, с вишнёвым вареньем? – Как же такое не помнить? – Алёша вышел из оцепенения и даже тихо рассмеялся. – Помню, Иван. Какие у Ефима Петровича тогда глаза были… до сих пор вижу. – А я знаешь чего так и не понял? Как это можно варенье с кровью спутать, пускай даже со страху и сослепу. Различные же совсем, да и банка на столе стояла. – Я так думаю, он так и не поверил никогда, что мы с тобой не нарочно его разыграть решили. – То есть как… Постой, Алёшка, мы разве ж тогда не нарочно? У меня-то мысль была… – Вот это новости! Выходит, ты это спервоначалу задумал, а мне и не сказал ничего? Ну, Иван!.. А ну как его кондратий бы хватил? Я и не знал ничего… – Я же говорю, херувим. Сидеть прямо между тем становилось тяжело. Болела спина. Иван чувствовал, что начинает дрожать, и дрожь эта усиливалась не только от взгляда на Алёшу или от звука его голоса, а уже от одной мысли о том, что он сидит здесь рядом в паре шагов, а кровь у него горячая. Иван лёг на скамью, вытянувшись во весь рост и подложив руки под голову. Если и стало легче, то не намного. – Тебе хуже? Алёша выглядел встревоженным, и Ивана внезапно охватило раздражение. В голове боролись две мысли: одна возмущённо и нагловато, кажется, голосом отца, заявляла – да хватит это терпеть! Все носятся с тобой как с больным, а ты совершенно здоров, это всего лишь твоя природа! Прими её, и тебе не придётся с ней сражаться и выдерживать сочувственные взгляды! Другая – голосом, уже более похожим на его собственный, – утверждала, что он болен, и болен так, что и на людях-то показываться таким, как он не стоит. А лучше бы и вовсе запереть его в какую-нибудь лечебницу с такими же, как он, и держать там, чтобы хорошим людям жизнь не портили… И обе мысли были неприятны в одинаковой степени. Он не хотел считать себя больным. Но если он здоров, он не хотел бы, чтобы это здоровье было таким. Кстати, насчёт таких же, как он… Другие вампиры существовали, это бесспорно, но Иван отчего-то никогда их не встречал. Как будто были на свете одни только Карамазовы. А ведь был период, когда Иван и вправду искал. Думал, может быть, есть в Москве какое-то сообщество, вроде литературного кружка, где собираются ему подобные. Обсуждают свои проблемы, дают друг другу советы – но не только, конечно же. Может быть, просто общаются. Может быть, дружат… Но как такое сообщество найти? Не в газету же давать объявление… Так в Москве ничего похожего ему и не попалось. Предположил тогда, что Москва маловата, и кружок надо искать в столице, но до Петербурга не доехал, хоть и собирался. – Не то чтобы хуже, так же, – всё-таки ответил он на Алёшин вопрос. Это было чистой ложью. Хуже стало, и весьма ощутимо. Он стиснул пальцы, словно пытаясь удержать самого себя, но тело недоумевало – а что же ты не встаёшь, если тут столько свежей крови? Тебе часто такое перепадает? То-то же. – Вот ты, Алёша, когда-нибудь о других упырях слышал? Алёша покачал головой. Глаза окончательно уже свыклись с темнотой, и видеть его Иван мог беспрепятственно. Что в его нынешнем положении было не сказать чтобы прекрасно, уж лучше не видеть. – Вот и я не слышал. Странно, да? Будто Карамазовы одни такие. – Но ведь не может быть, чтоб одни? – Верно, не может… – Столько лет человечество живёт, паровоз изобрело, многие болезни лечит, а здесь – веришь – ни одной книжицы захудалой, чтоб по науке. Всё сплошь богословы да философы средневековые. Не был бы сам… таков, решил бы, чего доброго, что всё выдумки. Я дивлюсь, что Митька-то, с его прытью и характером, ни с кем из наших не сошёлся. – Наших? – Наших, не твоих. Вурдалаков. – А что же, ты говорил с ним об этом? – Так он бы всё с порога сам выболтал, коли б было что. А он со мной и вовсе не заговаривал, я от отца узнал, что и он тоже. Зато Смердяков уши прожужжал, что читал и что слышал. То ли забота у него такая, то ли красуется учеными словами, хвастает, что книги читал. Советы принялся давать, ты можешь себе представить? Иван говорил всё это, чтобы хоть что-нибудь говорить и не молчать. Так хоть немного удавалось отвлечься. – Какие же советы? – А ты что же, непременно хочешь знать? Любопытной Варваре… Ладно, изволь, припомню сейчас… Вот, к примеру: говорил в новолуние – как теперь – класть под подушку чеснок. Так, мол, полегче. – И что, не помогает?.. – Чеснок, Алёша, есть прекрасный овощ и от простуды он, быть может, годится. Но не тут. Так в народе повелось, оттого что раньше все болезни в одну кучу смешивали и различия меж ними не делали. Вот и пошло в народе. – А ты не пробовал? Может, попробуешь потом, вдруг поможет? – Такого-то ты мнения об успехе нашего предприятия! Я, может, надеялся, что мне уже и не понадобится, а ты мне всю малину обламываешь! Иван произнёс это весело и легко, насколько позволял голос, но Алёша всё равно ужасно смутился. – Нет! Я… нет… я не то имел в виду… Представляешь, я забыл! Напрочь забыл, что мы с тобой… Прости меня, пожалуйста! – Угу, я всё понял, – проворчал Иван беззлобно, но с притворной сварливостью. – Так-то ты в меня веришь, брат. * Он поднимался по скрипучей лестнице, до жути знакомой. Если он за это время повзрослел на пятнадцать лет, то лестница нисколько не изменилась. Как была ветхая и облупленная, так и осталась, только заноз, может быть, прибавилось. Ночевать предстояло в собственной старой комнате, в той самой, где всё тогда произошло, но это, как ни странно, не вызывало у него почти никаких особенных чувств. Слишком много ночей провёл в этой комнате, чтобы яркое воспоминание об одной могло перетянуть весы. Только вот на ту кровать, на которой тогда спал, он теперь ни за что не поместится, хоть клубком свернись. Должно быть, и нет её уже там… – Иван Фёдорович. Он обернулся. Смердяков поднимался по ступеням следом за ним. Ноги он ставил совершенно бесшумно, и если б не окликнул, мог бы так и дойти с ним до самой комнаты, а Иван бы даже и не заподозрил, что не один. Смердяков держался на почтителном расстоянии в четыре ступени и каждый шаг делал одновременно с его шагом. Иван остановился и вопросительно на него поглядел. – Давайте, Иван Фёдорович, я ваш чемодан-с наверх подниму. – Благодарю, не надо. Предложение было странное – вроде бы дотащил чемодан до дома и через весь первый этаж и ничего, не развалился, а тут два шага по лестнице не поднимет? Не такой уж и тяжёлый вышел, вещей у него немного. – Может быть, чего-то ещё в таком случае желаете-с? Чаю-с, или чего покрепче? – Нет, нет, спасибо. Иван принялся подниматься дальше, стараясь и всем своим видом показать, что ему решительно ничего не нужно. Если ему чего-то и хотелось, то только остаться одному, упасть на кровать и поскорее уснуть, чтобы наступление темноты не застать. Сегодня, конечно, не новолуние, но луна ещё щербатая, если вовремя не уснуть, можно всю ночь промаяться. А силы назавтра ох как понадобятся. Он обернулся в следующий раз уже только возле самой двери. Смердяков следовал за ним всё так же неотступно, держа расстояние. Оно не увеличилось и не сократилось. Сделалось досадно: с какого это перепугу он за ним тащится, тогда как ему не терпится остаться одному? Иван шагнул в комнату и хотел было захлопнуть за собой дверь прямо перед носом у этого странного лакея, но наткнулся рукой на что-то, что дверью точно быть не могло. Пальцы Смердякова обхватывали ручку изнутри, так что толкнуть дверь, не прищемив при этом ему руку, было бы невозможно. – Ты это чего?.. Пару мгновений Смердяков просто на него смотрел – пристально, не моргая. А потом произнёс своим каким-то чуть скрипучим голосом: – Вы ежели желаете совет, Иван Фёдорович, я могу дать-с. – Какой совет? О чём? – А о вашем-с… – он не договорил, но ткнул пальцем в сторону Ивана, так, как будто то, о чём шла речь, находилось у него внутри. – О том, как вам отдохнуть-с, так чтоб ничего не смело беспокоить-с. На это Иван не нашёлся сразу ответить, и Смердяков, по всей видимости, принял его молчание за разрешение продолжать. – Спервоначалу вы себе под подушку зубчик чесноку положите-с. Спать будете спокойнее. Чесноку-с я вам принесу, не извольте беспокоиться. Иван сперва не понял вовсе, а потом сложил два и два и почувствовал, как в груди закипает холодное бешенство. – Это тебя не касается. – Я и сам не касаюсь, Иван Федорович, потому как очень понимаю-с. А всё ж мой совет хороший, не извольте пренебрегать-с. Иван потянул на себя дверь, чтобы захлопнуть, но Смердяков вцепился и держал. – Ну чего тебе? Вот ведь привязался! Везде, куда Ивана заносила судьба, он изо всех сил старался скрыть свою проблему – как раз по этой причине. Выслушивать советы от людей, которые никакого отношения не имеют и не знают даже, о чём говорят, было до неловкости гадко. Но здесь, в родительском доме, скрыть было бы невозможно решительно никак. – Очень сознаю, что не хотите об этом говорить-с. Потому я со всей деликатностью… Иван отступил от двери в середину комнаты и сел на диван, который теперь обнаружился здесь вместо его старой кровати. – Уйди, прошу тебя. Смердяков как-то склонился и сморщился и даже сделал крохотный шажочек назад, но совсем не исчез. – Я-то уйду, но я бы на вашем месте-с… И тогда Иван не выдержал. – Благодари бога, что ты не на моём месте! Смердяков вдруг шагнул вперед, через порог, который до сих пор не переступал, и бесшумно закрыл за собой дверь. А потом уставился на Ивана своими рыбьими глазками, уже не украдкой, а открыто, и скрипуче произнёс: – Отчего же благодарить? Может, я бы мечтал-с. Иван опешил. – О чём мечтал бы? Быть как я?! Смердяков кивнул с какой-то благоговейной почтительностью. Он возвышался над ним, и смотреть на него снизу вверх было непривычно. – Ты не знаешь, о чём говоришь. – Боюсь, Иван Фёдорович, что представление какое-никакое имею. С вашим батюшкой под одной крышей двадцать лет прожил-с, всего насмотрелся. И так он и не пожелал меня посвятить-с… как вас и Дмитрия Фёдоровича… Иван вздрогнул. При нём никто еще никогда не называл это посвящением. – Так радуйся! Это повезло тебе! Смердяков заложил руки за спину и покачался с носков на пятки. Голову он при этом склонил набок, как большая хитрая птица. – Не пожелал батюшка ваш со слугой-с силою делиться. – Какая сила? Что ты несёшь? – Видите ли, Иван Фёдорович, я вот как рассуждаю. Человек животное кушает-с, потому как спервоначалу над ним поставлен. Значит, человек высшая раса относительно животного-с. А вампир питается кровью человеков, так его природа поставила. Вот и выходит, что вампир пусть на малую ступеньку, но простого человека повыше… – Кто тебе внушил такие мысли? Отец? – Вовсе нет-с, я так-с, собственным умом… – Значит, невелик у тебя ум. Это никакая не сила, а болезнь, и не дай тебе бог когда-нибудь узнать, что это в самом деле такое. Я бы многое отдал, чтобы этого не знать. Такого – такими словами – он ещё никому не говорил. Оно было очевидно, но говорить обыкновенно не хотелось, слишком личное. Но теперь его нёс вперёд гнев. Давно его не приводили в такое возмущение. Так вот бьёшься всю жизнь со своей бедой, а какой-то дурак в лицо тебе заявляет, что мечтал бы оказаться на твоём месте!.. – Зачем же отдавать? Разве не лучше знать, чем не ведать-с? Иван вздохнул. – По книгам знать неплохо, а такой цены я бы пожалел, будь моя воля. А ты не мели чепухи, живи и радуйся! Тебе все пути открыты. Нам что ночь, что яркий день – из дому носу не показать. А ну как взбредёт тебе в голову жениться? Что ж тогда, от жены на ночь запираться? Смердяков молчал и глядел на него, всё так же склонив голову набок. – А коли даже не запираться, всё одно мало дел совершишь, сквозь жажду-то, – тихо добавил Иван. – Я, Иван Фёдорович, едва ли когда-нибудь женюсь. – Да?.. Ну как знаешь, вот тебе иное: заведутся у тебя деньги, захочешь по Европам поездить, а всякую ночь будь добр сидеть взаперти, благо ещё найдётся, где. Смкрдяков снова не ответил, а потом вдруг тоненько улыбнулся, как-то недоверчиво и снисходительно, будто хотел сказать – полно вам, Иван Фёдорович, сказки-то рассказывать. Иван не вытерпел этой улыбочки. – Ты совсем идиот безнадёжный? Сам сейчас мне рекомендовал, как так сделать, чтоб ночью спать. Думаешь… – ярость захлестнула Ивана с головой, как волна, он вскочил, сгрёб Смердякова за плечо и выпалил все следующие слова прямо ему в лицо. Тот и не подумал, кажется, отступить или отстраниться. – Думаешь, приятно всю ночь жаждой мучаться, а?! Отвечай! Думаешь, приятно, когда каждое новолуние в лихорадке мечешься? Хочешь тоже? Хочешь?! – Это с вами оттого, Иван Фёдорович, – тихо, но твёрдо произнёс Смердяков, – что вы свои естественные потребности игнорируете-с. Коли бы вы выпили крови, вовсе бы иное ощутили-с… – Что… Иван выпустил его плечо и уронил руку, попытался сделать шаг назад, споткнулся о диван и чуть не упал. Смердяков выглядел совершенно спокойным, будто не предложил ему только что… – Ежели вам надоест страдать, в любую минуту можете меня призвать-с. Буду счастлив ассистировать… Он коснулся воротника. – Ты что же… Идиот! Даже не думай! – Ваш батюшка и ваш брат Дмитрий Фёдорович, однако, кровью не брезгуют… – Они многим, знаешь ли, не брезгуют. – Весьма возможно-с, однако в этом единственном вопросе они правы-с… – Убирайся. Чтоб духу твоего здесь не было. Сейчас же, слышишь?! А не то… а не то пинком сейчас тебя вышвырну! Иван знал, что в нынешнем своём состоянии этой угрозы не исполнит, сил не хватит. Но сжать кулаки и вложить во взгляд весь свой гнев он мог. Смердяков попятился к двери, но испуганным не выглядел, скорее раздосадованным и… разочарованным? – В таком случае больше не беспокою-с. Отдыхайте-с, Иван Фёдорович. Он вышел и тихо прикрыл за собой дверь, а Иван с размаху ударил кулаком по подушке, а потом упал в нее лицом, едва не забыв сперва сдёрнуть очки. Эта тварь ещё смеет издеваться! Пренеприятнейший субъект, ещё и дурень, каких поискать. Но того, что отец сделал с ним, даже этому бы не пожелал. Не надо такого никому. * – Иван, – Алёша нарушил молчание первым. – Я ведь тебя не взаправду обидел? Иван не ответил. Говорить он не мог. Просто лежал и смотрел в деревянный потолок, ждал, пока станет полегче. Потом закрыл глаза. Алёша затих и не мешал, будто понял, что с ним творится. Алёша… Чёрт, не думать, не думать! Он здесь один, заперся, как обычно, на ночь, никого больше здесь нет, и некого… Кровью пахло. Свежей, живой, горячей, такой необходимой, такой желанной, так близко… Он зажмурился и стиснул зубы до хруста, но перед глазами всё равно плясали алые всполохи, клыки пульсировали, боль каждую секунду отдавала в виски и в глаза. Кожу жгло так, будто на нём горела одежда. Хотелось оказаться на берегу какого-нибудь холодного озера и войти в воду по горло. Но куда больше хотелось другого – вскочить, схватить Алёшу в охапку, вонзить клыки и пить, пить, пить… Господи… Иван перекатился на бок, отворячиваясь к стене, и не сдержал тихого стона. За спиной зашуршало – неужто Алёше взбрело в голову встать и подойти к нему? – Ты бы взял крест… самое время… Губы двигались плохо, но эти слова он заставил себя произнести. Только бы Алёша не натворил глупостей… До плеча дотронулись, и Иван прижал запястье к губам, чтобы не выдать того, что почувствовал. Рука с плеча не исчезла, а сочувстсвенно погладила, и сделалось совсем невыносимо. Тело вспыхнуло и потянулось туда, в точку соприкосновения, где вдоволь было того, что теперь ему нужно было больше всего на свете… чтобы выжить… Невероятным усилием Иван приподнялся и впечатал в стену раскрытую ладонь. Другая боль ворвалась в мозг чистым потоком: это было не то тягучее изнурительное чувство жажды, а обыкновенный ожог от освящённой стены. Это должно было помочь. Проверить он не успел – за руку потянули, отрывая от стены, и он почти упал на руки стоящему уже совершенно вплотную Алёше. – Ты чего, Иван? Не надо! Тебе же больно! – Крест… у тебя?.. Обострённое зрение выхватило из темноты Алёшин силуэт. А крест продолжал лежать там, где он его положил. – Возьми… скорее… немедленно… Если бы у него оставались ещё силы злиться, Алёшу он сейчас чуть ли бы не ненавидел. Но все силы, всю волю он тратил на то, чтобы удержаться. И злиться было уже нечем. Алёша молча покачал головой. А потом сел и неожиданно сильными руками уложил голову Ивана себе на колени. Жаждой пронзило с удвоенной силой, только теперь ещё и болела обожжённая ладонь. – Это жестоко. – Прости. – Алёшин голос звучал так, как будто он сейчас заплачет. – Но я… не могу иначе. Всё будет хорошо, Иван. Я верю. – Не думал, что ты у нас такой маркиз де Сад, – Ивану удалось даже немного улыбнуться. – Вот не вытерплю, обоих сгублю. Твоя вина будет. – Знаю, – отозвался Алёша. – Но только ты справишься, я и это знаю. Иван закрыл глаза. Слова отняли слишком много сил. Тишина стояла полнейшая, и он не знал, сколько уже прошло времени – может, четверть часа, а может, уже с полночи. – Спать тебе, наверное, не надо, – встревоженно сказал вдруг Алёша. – Как же ты тогда свою волю… Как старец говорил… – Я и не сплю. Уснёшь тут. – Голос после долгого молчания превратился в хриплый шёпот. – Часы у тебя есть? – Нет… Прости, Иван, я не подумал… Но скоро уже рассвет. Скоро! – Расскажи мне что-нибудь. – О чём рассказать, Иван? – О чём хочешь. О себе, как ты в Мосвкве жил, как сюда… приехал… Говорить становилось только труднее, хотя вроде бы уже и привык. – Да я… что я… я не умею рассказывать, Иван… – Тогда почитай. На столике, где Алёша взял крест, которым отчего-то не спешил вооружиться, лежала Библия, Иван заметил это с самого начала, когда ещё только вошли в часовню. Он качнул в её сторону головой. Когда Алёша встал, вопреки надеждам, легче не стало. Внутри всё было до того напряжено, что мало было той пары секунд, на которые он отошёл, чтобы что-то изменилось. – Что тебе почитать? Алёша вернул себе на колени его голову, и Иван почувствовал, как бъется пульс в его венах на запястье: Алёша задержал руку с книгой возле самого его лица. Если бы Иван мог такое предположить, подумал бы, что нарочно дразнит. Но в такую жестокость в Алёше он бы никогда не поверил. Откуда ей взяться? – Открой наугад и читай. На более длинную фразу Ивана теперь бы не хватило. Пусть Алёша и вправду почитает – может, удастся отвлечься хоть немного. Даже если выпадет то, что он и без Алёшиного чтения наизусть помнит. Зашуршали страницы. Ивану на лицо упала тень от покачивающегося пламени свечи у Алёши в руках. – Иван, я открыл наугад. Здесь искушение в пустыне. Читать? Иван кивнул, надеясь, что Алёша разглядит, несмотря на темноту, и говорить не придётся вовсе. Алёша, кажется, разглядел. – Тогда Иисус возведён был Духом в пустыню для искушения от диавола, и, постившись сорок дней и сорок ночей, напоследок взалкал… Алёша читал хорошо: не спеша, но и не чересчур медленно, так что Ивану представлялось, будто сам с листа глазами перечитывал знакомые строки. Сколько раз, вот такой же ночью, сидя в одиночестве в добровольном заточении он возвращался к этим словам – но никогда они еще не звучали так просто и естественно, как теперь. Иван слушал Алёшино чтение и с какой-то терпкой горечью осознавал, что то, что всегда было для него самого неразрешимой загадкой, мистической энигмой, над которой предстоит биться и биться философам будущего, для Алёши представляло собой не более и не менее, чем простой пересказ событий действительно бывших и ясных. Вот ребристые барханы простираются, покуда хватает взгляда, как смятая ткань, вот следы сандалий на песке… Вот закутанная в тёмный плащ фигура умного и хитрого старика, и вот его вопросы – прямые и безупречно понятные… Но оттого, разумеется, не менее каверзные, ибо кто, кроме Бога, может собственной волей отринуть хлеб, которого так жаждет его плоть? Кто, кроме Бога, способен выдержать испытание чудом и не пожелать, чтобы подхватили его ангелы и вынесли на своих крыльях из бездны, куда он непрестанно падает? Кто, наконец, если не Господь, устоял бы перед славой тысячи земных царств – пусть даже не ради самой этой славы, а для того только, чтобы иметь точку опоры, с которой сподручнее было бы перевернуть земной шар; чтобы, воспользовавшись этой высшей властью, хоть что-нибудь на земле исправить? И всё, и больше ничего не было для Алёши в этих вопросах. Ни потайного смысла, ни двойного дна. И теперь, лёжа совершенно без сил и слушая это наивное Алёшино чтение, Иван думал – а может, и вправду не гадать больше? Может, всё оно так и есть и нечего тут мудрить? – Иван, – позвал Алёша, когда предание закончилось, а долгое молчание как-то затянулось, – как ты?.. – Терплю. Алёша тихо вздохнул, отложил книгу и накрыл руку Ивана своей. Это новое прикосновение будто бы ничего не изменило – Алёши и так было слишком много, его присутствие и биение его крови ощущались так остро, что больше было попросту некуда. И Иван здоровой рукой стиснул Алёшины пальцы, будто мог, цепляясь за них, удержаться на краю. – Алёша… ты никогда не думал, почему отец не обратил мать? Этот вопрос прозвучал в тишине, в которую они снова рисковали погрузиться, неожиданно как будто даже для него самого. Для Алёши, по всей видимости, тоже: он застыл и несколько мгновений не отвечал. – Нет… не знаю… Я не помню, Иван, у меня и о самой матери-то воспоминаний считай не сохранилось, ты же знаешь… – Знаю. Но я помню… Он ведь убил её, Алёша. Впрочем… это ты знаешь… Убил – но не обратил… Отчего?.. – Я думаю, она ему не позволила. Не стала пить его кровь… Не удивляйся, я кое-что знаю, я читал, как это происходит… – А я не мог не позволить, – произнёс Иван глухо через несколько тягучих мгновений тишины. – Я не понимал тогда, что он делает, для чего это нужно… – Разумеется, не мог. Ведь у тебя нет мысли винить себя в этом? Ведь нет, Иван? Иван не ответил. Вины своей за тогда произошедшее он и вправду не чувствовал, но чувствовал что-то вроде стыдливой досады. – Сколько лет, говоришь, тебе тогда было? – спросил Алёша. – Восемь. Алёша сильнее сжал его руку, и Иван подумал вдруг, что не будь Алёша тогда почти младенцем, будь они тогда поддержкой друг для друга – и, может быть, всё ещё обернулось бы иначе. А если бы не обернулось – что ж, тогда было бы просто немного легче. То ли глаза оскончательно научились видеть в темноте, то ли показалось – но часовня будто выступила из мрака. С иконостаса не моргая таращились святые, блестел оставленный на пустой скамье крест. На кресте-то всяко погорше висеть, чем ему сейчас приходится, подумал Иван. А ведь тот-то тоже за чужие грехи дорогую цену заплатил… – Иван, – тихо произнёс вдруг Алёша, – заря занимается. – Хорошо… это хорошо. Его охватила страшная усталость, наввлилась в один момент, как каменная плита, и даже повернуть голову, чтобы увидеть поднимающееся солнце, он не мог. Но по стенам поползли вверх отблески, первые несмелые солнечные пятна, и сделались ненужными свечи. А самое главное: дышать – дышать стало легче. И рука Алёши, которую он так и не убрал, не казалась больше такой горячей, и Иван не слышал больше, как течёт по его венам кровь. Он лежал и дышал. А потом Алёша сказал: – У тебя клыки стали меньше. Этому Иван хотел улыбнуться, но не успел: он впервые в жизни лишился чувств. * Очнулся он на постели. Алёша сидел возле него и перевязывал его обожжённую руку – когда Иван дёрнулся, распахнув глаза, Алёша тоже вздрогнул и чуть не выронил бинт. Они были не одни, Иван не сразу заметил это – сперва взгляд выхватил одного только Алёшу. Он лежал в чьей-то келье, в этом теперь он не сомневался: бревенчатые стены, иконы, полузанавешенное окошко, сквозь которое пробивались мягкие солнечные лучи. Мягкие?.. Разом навалились воспоминания обо всём, что было, и Иван сел на постели. Удалось ли то, ради чего всё затевалось? Да и могло ли удасться? – Ох, Иван Фёдорович, очнулись! – старец засеменил к нему, протягивая обе руки, как если был бы очень рад приветствовать его в мире живых. – Мы с Алексеем уже и волноваться начали. Иван поморщился. Немного гудела голова, в руках и ногах словно остался ещё тот свинец, который к концу ночи не давал ему и пальцем шевельнуть. Но больным он себя отчего-то не чувствовал. – Что же, получилось или не получилось? – он перевёл взгляд со старца на Алёшу и обратно. – Я этого не могу понять. – Так сие с лёгкостью проверяется, – старец опустился на стул возле постели, но Иван уже тоже сидел, составив ноги на пол. Строить из себя больного совершенно не хотелось. – Алексей, дай брату коснуться креста. Алёша не сразу даже понял, что от него требуется, но через мгновение спохватился, вытащил из-за ворота маленький крестик, сдёрнул через голову и протянул Ивану. – Только ради бога осторожнее, и так чем-то руку пожгли. Старец кивнул в сторону его забинтованной ладони, но Ивану было как-то не до этого. Он зажал крестик в кулак. Боли не было. Кожа ощутила только то маленькое и тёплое, что видели глаза, крохотную вещицу, которая только что висела у Алёши на груди. Иван нахмурился и повертел крестик в пальцах. В келье было тихо. – Что же, вас можно поздравить, – сказал наконец старец. И тогда пришло осознание. Оно накрыло с такой силой, что в этой волне оглушительной радости можно было захлебнуться. Свершилось. Кажется, свершилось. – В таком случае спасибо, – Иван поглядел на старца. – Если бы не просветили… А тебе, Алёшка, даже и не знаю, что сказать. Методы у тебя, конечно… Все уговоры порушил, какие только были. Ну да ладно, что было, то прошло, и коли уж вышло как нельзя лучше… Я, признаться, не очень-то верил, что получится, а тут вдруг – талифа куми… Спасибо тебе, херувим, без тебя бы никак. За нарушение обещаний разозлиться на Алёшу хотелось, но на это совершенно не было сил. Может быть, он разозлится на него завтра. Алёша широко улыбнулся, но в ответ на благодарность покачал головой. – Что ты, Иван, не меня благодари, это всё ты сам!.. Я очень тобой горжусь, я… я бы, наверное, так не смог. На это Иван не ответил. Кольнуло раздражением – что это Алёша его хвалит, как какое-то дитя? Да неловко было отчего-то вспоминать, что пережил при нём. Выглядел, должно быть, отвратительно – клыки эти… Много лет никому их не показывал, да и не нужно совершенно другим это видеть. Но – он потрогал дёсны языком – клыков больше не было и теперь уже не будет. Никогда. Это было… так странно. А ещё он подумал о том, как придёт в дом к отцу и посмотрит ему в лицо – теперь всё будет иначе. Больше не будет ни страха, ни стыда, ни бессонницы. И теперь – не сегодня, а когда нибудь, когда приведёт себя в порядок, можно будет заявиться в ещё один дом. И намекнуть – он пока не знал, как, не впрямую же говорить – намекнуть ей, что он пусть и Карамазов по-прежнему, да только теперь не в том свете, что раньше. Хотя отчего бы и не сегодня… – Алёшка, – всполошился вдруг Иван, – ты хоть спал? Намаялся со мной, наверное, страшно… – Да нет, Иван, что ты, я вовсе и не устал… В опровержение своих слов Алёша зевнул и тихо рассмеялся получившемуся противоречию. Дверь кельи вдруг со скрипом распахнулась. На пороге стоял раскрасневшийся и задыхающийся от бега монах. Первые несколько мгновений он тщетно пытался отдышаться, оглядываясь по сторонам с каким-то потерянным выражением, но, обнаружив в комнате Ивана и Алёшу, немного успокоился. – Алексей Фёдорович… Иван Фёдорович… Там в городе… Только что узнали… Ваш батюшка… – Что с ним? – спросил Иван холодно. Об отце сейчас как-то не хотелось, что бы он там ни учудил. – Он… он… скончался. И не сам… там… там… убийство! Алёша вскочил на ноги. Даже старец выглядел изумлённым – Иван никогда ещё его таким не видел. А вот сам он ощутил отчего-то одну только досаду – выходит, так не узнает никогда отец, что проклятие его не навсегда, что нету больше над ним его власти. Один день бы ещё подождал, чтоб в глаза ему успеть заглянуть! – И как его? – спокойно поинтересовался Иван. – Прирезали, задушили? Или по лбу чем? – Да нет… Я сам не видал, а только знаю, что говорят: Фёдор Палыч от малокровия скончались… И на горле две дырки, будто от укуса.