Теперь ты, когда-то я и никогда «мы вместе»

До сих пор я и представить себе не мог, что всё это закончится так. Будто на подкорке, в самом далёком и пыльном углу мозга хранилась эта мысль, бегала в темноте и шуршала, как тараканы, но на свет всё никак не выходила, не показывалась. Или это я совсем не думал прибраться у себя в голове, найти наконец-то этот гнойничок, не прятать его хотя бы от себя? Не смог увидеть, подумать, предотвратить. Да и когда? Бегал всё по делам каким-то. Спохватился я, понял, что не туда идёт моя жизнь, да только поздно уже. Всё к этому вело, к могиле. Моей сырой, недавно вырытой могиле. Не с самого детства вело, конечно, но с того момента, как я пришёл на улицу не как гость, а как полноправный владелец, как мне тогда казалось. Думал, как и каждый из любой другой группировки, что всё имею, всем владею: асфальтом, товарищами, значимостью, авторитетом. А было ли это в действительности? Хоть что-то из всего этого? Только ли мой асфальт треклятый или каждого человека в городе? Были ли у меня в действительности товарищи? Те, на которых можно положиться, доверить жизнь и охранять доверенную мне. А значил ли я что-то хоть для кого-то? Может, для Марата был раньше кем-то важным и авторитетным. Да только не справился я с ним, не стал тем примером человека, которому должен был следовать брат. Был ли я чем-то для других? Никто меня не знал, как оказалось, ничего я не смог решить. Даже Марата не уберёг. Почему я по-настоящему задумываюсь обо всём этом только сейчас? Будто не видел никогда, что происходит вокруг меня, будто раньше всё было иначе. Может, той оглушающей тишины, которая обволакивает со всех сторон и не даёт выбраться, не было, но приливы вязкого одиночества, отчуждённость и ненужность всегда преследовали меня, где бы и с кем бы я ни находился. Все были чужими, как бы ни старались доказать обратное, сколько бы ни говорили слов о вечном братстве и верности. И всё же, мёртвому легче, чем живому. Во всём. Уже некуда спешить, не о чем волноваться. Всё равно не смогу повлиять ни на что, как не мог раньше. Сейчас у меня достаточно времени, чтобы перебрать всю свою жизнь по кусочкам и скроить их в единое бесполезное тело, присыпанное промёрзлой землёй. Поначалу я думал, что в последний раз чувствовал жизнь, когда убегал от того мента, Ильдара, кажется. Но что тогда происходит со мной сейчас? Я уже не ощущаю своего тела, холода и голода. Я не знаю, утро сейчас или вечер, но я чётко чувствую, что испытывают люди, когда приходят на кладбище. Не важно, ко мне или моим новым соседям по жилплощади. Я не вижу гостей, как и они меня, но их слова отчётливо долетают до меня, смешиваются в большой уродливый, ещё чуть тёплый комок и оседают где-то глубоко внутри, не давая отвлечься от разъедающей ненависти и жалости к себе. Ещё неделю назад, на похоронах, когда несли мой гроб, молчание и провожающие взгляды наполнили почти всего меня. Диляра долго причитала, поджимала губы, виновато смотрела сквозь заполнившие глаза слёзы и тихо плакала, тряся хрупкими плечами. Было невыносимо слышать это, до жжения в тяжёлой груди больно чувствовать и понимать. Хоть она и не была моей родной матерью, но знать, как она страдает, не менее тяжело. Я ощущал все случайные или намеренные взгляды на меня, кроме одного важного. Кроме отца. Даже Марат смотрел. Ненавидел, не понимал, сожалел, лил слёзы, но смотрел. Отец был где угодно, но не со мной. Он шёл рядом с женой и сыном, но ни разу не посмотрел на меня. Даже землю на гроб будто несознательно кинул, отошёл подальше и рядом со мной больше не появлялся. Лучше всего я помню Наташу. Её искреннее горе, горячие слёзы на моих щеках, дрожащие руки, хватающиеся за меня, и спадающие на моё лицо чуть мокрые от снега золотые локоны. Она всегда меня жалела, в тот день тоже. Да только чего меня жалеть? Разве я сам не знал, на что иду? Знал, хоть и старался до последнего не думать о последствиях. Но я же и её жизнь подверг опасности: полюбил её, с собой увезти хотел. Не осознавал даже в тот момент, что и её могут посадить, но за укрывательство преступника. Вот и доходит теперь, в кои-то веки, как я родных раз за разом подставлял. Что не был я ни опорой, ни хорошим лидером. Даже человек – и тот получился на редкость хуёвым. Сквозь толщу земли слышу завывание жгучего ветра, пробирающегося под твою одежду. На глубине двух метров до меня отчётливо доносится хруст снега под твоими тяжёлыми лакированными туфлями. Подол кожаного плаща развивается за спиной, а из-под шапки торчат вьющиеся волосы, покрытые снегом. Мне не нужно видеть, я просто знаю это. Потому что ты всегда был таким, ни для кого не делал исключений. И водка эта, которую ты достаёшь из-за пазухи, только для тебя. Даже сегодня ты пьёшь. Наверняка пришёл отметить мою смерть, не смог же в день похорон находиться здесь. Тут пацаны были и родственники. Не для тебя место. Тебе есть место только на старой затхлой кухне, с провонявшими спиртом обоями и такими же урками-алкашами за столом. Оглядываешься, будто выбираешь собутыльника среди могил, делаешь незаинтересованный вид, как если бы за тобой следили. Но здесь нет никого, я не знаю, зачем тебе этот цирк. Почти сразу твои шаги ускоряются, а дышать с каждым шагом ко мне становится труднее. Быстро доходишь до меня, облокачиваешься на ограждение чужой могилы, выдыхаешь нервно и будто даже не веря. Отчего же не веришь? Потому что глаза тебя уже по-синьке предают? Или мёртвых никогда не видел? Да видел, видел, я-то знаю. Это ж со мной ты шёл, когда отца твоего, маразматика старого, в последний путь провожали. Это мне ты на эмоциях заявлял, что готов снова убить. Это ведь меня ты с месилова как-то раз тащил на себе, пока я в отрубе был. А там трупов и ещё чуть живых задницей жуй. Почему же молчишь? Губы поджимаешь, плечами ведёшь то ли от холода, то ли от рвущихся наружу слов. Ты же всегда был разговорчивым, везде словцо вставить успевал. Что сейчас случилось? Должен ведь болтать без остановки, водкой обливаться, смеяться и плакать от радости. Хотя нет, плакать ты не будешь, хоть пацанское тебе не так важно, а ты сам с недавних пор уже не пацан. Просто не в твоём стиле, не сможешь ни для себя, ни на публику. Даже если эта публика давно разлагается под землёй. Спирт опаляет горло, ты громко и много глотаешь, смотришь куда-то. Точно не на меня – выше. На мою надгробную плиту. Да, там есть мои глаза, но они тебя не видят и даже не чувствуют. До сих пор молчишь, прожигаешь взглядом камень, больно вздыхаешь и начинаешь: – Наконец-то тут никого из твоих нет. Каждый день ошиваются здесь, даже повидаться нормально нельзя. Может, в последний раз с тобой разговариваю. А то чёрте чё происходит нынче. Не без твоего вмешательства, Адидас, – ухмылка мимолётно слышится в голосе, почти сразу исчезая. – Всё давно уже по пизде идёт, да только если бы не ты, я смог бы разрулить. Но нет же, Адидас вернулся, поглядите, какой герой! Его вдруг нужно слушаться! Он же тут один старший! Порядки свои устраивает! Ну на кой чёрт ты тут вылупился ни с того, ни с хера, и завёл нас в дерьмо это?! Оно не по горло уже, оно во рту, вместе с твоими бессмысленными речами, кретиническим слабоумием и никому не всравшейся отвагой! И мёртвого заебёт, ну что за человек? Недостаточно тебе публичного отшива было, где с пол-оборота на говно изошёлся, и где показали, что с тобой произойдёт, если наших людей «за мир» продавать будешь? – Нет ведь Универсама теперь, Вов! Ты и твой братишка постарались, разрушили всё, как нехуй делать. Мы же вместе за него стояли, чё ты сделал? В себя поверил? Что пиздюки на улице вес имеют? Да никто вы! – быстрые глотки и чуть сбившийся голос выдают, как сильно ты нервничаешь. Видимо, здесь, со мной, ты можешь быть чуть более человечным и не строить из себя ледяную глыбу, обмазанную мешаниной из цинизма, высокомерия и гаденьких улыбочек. Да только что ты мне про Универсам затираешь? Про каких таких «нас»? Когда ты стоял за него, а не прятался за спинами пацанов? Да не всралась тебе группировка, так, нагрел себе тёпленькое место в авторитетах и слазить уже не хотел. До недавних пор. Кому ты что пытаешься сейчас доказать? Себя разве что убеждаешь. Не признаешь ведь проёбов своих. – Вальнул Жёлтого да сам сдох, экий ты молодец. Я ж не буду твоей мелочовке помогать, не надейся, что добрый дядя Кащей снова разрулит всё. Нет, сами пусть в этом болоте тонут! Пусть их всех, шавок бездомных, отстреливают по очереди, мне какое дело? Да... Я ведь убил Жёлтого. Бедная Наташенька, как ей со всем этим? Из-за меня у неё больше нет брата, нет спокойной жизни – она же, считай, с убийцей была. И всё равно пришла ко мне на похороны, всё равно плакала, всё равно любила. Ну а что мне оставалось делать? Если он ничего не решил с этим Коликом ебучим. Отшить отшил, а тот ещё с целыми ногами, небось, гуляет. Нужно же было за девчонку брата ответить. За себя... – У тебя половина в мусарне сидит, а другая нихера сделать сама не может, как, впрочем, и если бы они все вместе были. Пойми же, Вова, Жёлтый и так сделал то, что не должен был! Другой бы на его месте и пальцем не дёрнул, если бы у него такое под носом случилось. Чего тебе не хватило? Она первая такая что ль? Нет ведь, ты за себя просто срёшься да за брательника-крысу. Заходишь в калитку, смотришь понуро – теперь точно на меня – рвано вдыхаешь, будто пытаешься сдержать какие-то странные, несвойственные тебе эмоции, и ставишь недопитую бутылку водки рядом с могильной плитой. Что тебе ещё от меня нужно? Разве ты не всё высказал? Хватит, перестань травить душу. – Вов, что это? Кажется, я тоже умираю. Здесь, с тобой. Я думал, что потерялся, сдох где-то там, в далёком детстве. Оказалось, жил. Снег упал с могильной плиты – ты смахнул его голой, покрасневшей от холода рукой и даже не поморщился. Я знаю, когда ты устаёшь, то протираешь лицо ладонью, как это происходит и сейчас. По твоей печально скорченной гримасе тонкими струйками стекает вода. Она от растаявшего снега, не может быть никакой другой, точно не у тебя. – Я схожу с ума, клянусь. Я вижу тебя на улицах, понимаю, что не ты, а всё равно подхожу ближе. Не знаю даже, зачем. В моём старом телефоне был твой голос. Кто бы что ни говорил – слышу тебя. Хотел теперь только из таксофонов звонить, а там тоже ты! Я слышу твой смех из крана, будто над самой моей сутью смеёшься. Ничего другого сделать же не можешь. Или просто хочешь, что я сам себя извёл. Будь ты живой – сразу бы пулю в лоб пустил. У тебя это отлично получается! – ты истерично посмеиваешься, задыхаешься – тебе страшно, не переводи тему. Это я заставляю тебя бояться? Разве можно бояться мёртвого? – Отшив практически ничего не значил для меня, то, что ты делаешь сейчас в разы хуже. Вова!.. За что?.. Почему ты оставил меня одного? – Заглядываешь в пустые глаза на моём надгробии, а затем, не находя ответа в том искусственном непотребстве, смотришь, кажется, в самую душу, вглубь меня. Я слышу какой-то грохот сверху, судя по всему, ты не выдержал и упал на колени прямо на мою могилу, на большой слой снега, на грязь под ним, на землю, на меня под ней. Если бы я мог сейчас открыть рот от удивления, поднять брови, спросить «что?» и хорошенько заехать тебе по лицу, то определённо сделал бы это. Но мне остаётся только лежать, прислушиваясь к твоему сбитому дыханию и сдавленным всхлипам. Всхлипам?.. Что? – Я просто хочу быть с тобой, понимаешь? Я прилягу здесь и умру, Вов. Не молчи, клянусь, я знаю, что ты мне отвечаешь! Какого сейчас происходит? Совсем уже мозги отлетели... – Может, по счастливой случайности, со мной не захотят церемониться и кинут в твою яму. Наверно, это так не по-пацански – насинячиться, плакаться могиле о... мне даже признавать это стыдно... а потом сдохнуть, как один из миллиона таких же забытых, никому не нужных алкашей. Но, поверь, Вов, плевать. Забери меня с собой, Володя, мне уже ничего не нужно. Кащей... Никит- – Кащей! – сорванный и чуть удивлённый голос разносится по кладбищу. Синяя пуховая куртка распахнута настежь, нетвёрдой походкой, проваливаясь под снег совсем не зимней обувью, бежишь к нему. Или ко мне. Но не к нам. Ни сейчас, ни когда либо ещё. Лихо перемахиваешь через оградку и останавливаешься рядом с ним в ступоре, не до конца понимая, как реагировать на картину перед твоими глазами. Переводишь взгляд с него на меня, и обратно. Кого из нас ты жалеешь? Кого презираешь? Наверное, теперь в твоих глазах мы с ним равны и одинаково ненавистны. Прости, Марат, родной, прости. Я не стал для тебя хорошим братом, я втянул тебя во всевозможные неприятности, я испортил твою жизнь, я... – Ничего, Вова, прорвёмся. Я замолкаю. Конечно, Марат. Ты прорвёшься, ты уже сделал огромный шаг, чтобы вырваться из этого бесперспективного мира бессмысленной жестокости и понятий. Ты уйдешь, но я знаю, что ещё вернёшься. Найдешь себе место и твоих людей, занятие и новый смысл жизни, но эту зиму будешь хранить в сердце. И Кащей уйдёт, но вряд ли когда либо вернётся. Может, для меня это был последний раз, когда я его слышал, а для него первый и единственный, когда он рассказал вообще всё. И пусть. Наверно, другого исхода мы не заслужили.