Revolver

Вознесены ветрами ввысь,

мольба доходит скоротечно.

Стервятником уносит

тела, что молили о прощении.

Взаимовыгодные отношения изначально подразумевают то, что вы будете работать сообща ради общей цели, а не преследовать исключительно личные, эгоистичные интересы. Значит, сие понятие сейчас максимально далеко от них двоих; потому что полномочия свои Орфей начал откровенно превышать, изрядно действуя на нервы и нарушая установленные границы. Истинные его помыслы всегда будут прятаться за сотнями замков, ведь понять хитрые сплетения мыслей в голове — это что-то абсолютно невозможное, что Фредерик просто не в силах правильно трактовать и предугадать. Потому что у него нет рационального объяснения чужой маниакальной обсессии на нём, а также двусмысленных, постоянно противоречащих друг другу действий: в один день они деловые партнеры, что готовы перегрызть глотку друг другу и не разговаривают днями напролет, а во второй — руки писателя трепетно касаются его лопаток, а бархатный шепот ложится на самое ухо, шепча интимные, сбивающие с толку речи. Психологическое давление похоже на неконтролируемое течение и непрекращающийся звон в ушах, которые не дают нервным клеткам отдохнуть или наконец-то прийти к здравому выводу, дабы дать логическое объяснение тому, почему «муза» должна страдать, безропотно подчиняться и платиться за то, что у самого Орфея такой дурной и деспотичный характер. Потому что они снова закончили словесную перепалку на плохой ноте, снова остались друг другу чужими людьми, и снова сошлись в удушающей близости, стоило только композитору вновь безвольно сплавиться под пристальными карими глазами, соглашаясь на очередную сомнительную авантюру; в самый последний раз, как он мысленно себе и обещал. Это действительно последний шанс для Орфея, где он, Фредерик, как ледяная королева, больше не будет бездумно плавиться под чужим напором и наконец-то даст жесткий отпор. Этот ублюдок и расчетливый кукловод, что хладнокровно играет с чужими чувствами, обязан знать своё место, ведь искусно очаровывает всех вокруг, умело скрывая свою гнилую оболочку. Если не Крейбург положит этому конец, то деспот дальше спокойно будет бродить по земле, эмоционально всех истощая и ломая чужие жизни ради своего вдохновения. Договорились они посредь ночи встретиться в гостиной. Орфей, как и всегда, не стал заранее уточнять, зачем и для чего именно нужна эта аудиенция: еще одна дурная привычка держать все детали в секрете. Композитор уже привык к подобным финтам ушами, лишь раздраженно цокая языком и неохотно соглашаясь с тем, что ради этой встречи приходится жертвовать драгоценным ночным сном, который и без того был неспокойным. Хотя, если быть до конца честным, он бы сейчас с гораздо большим удовольствием предпочел в полном одиночестве сыграть концерт Баха, нежели лицезреть противную морду, да еще и вынужденно разговаривать с ней на непонятные темы. Размеренно перебирая в руках трость и удерживая канделябр, Фредерик аккуратно открывает дверь. Писатель уже ждал его, вальяжно расположившись прямо у пианино и кощунственно облокотившись острым локтем о лакированную крышку инструмента, что для музыканта выглядело как истинное святотатство. — Пришел-таки? — хитро и с явным превосходством ведет романист, бесстыдно и оценивающе рассматривая вошедшего композитора. Фредерик лишь закатил глаза и, стараясь сохранять остатки невозмутимости, прошел вглубь комнаты, ставя канделябр на ближайший стол. — Очень благоразумно с вашей стороны, господин Крейбург. Нам уж точно явно есть о чем поговорить, учитывая то, что остальные наши уважаемые соседки уже спят седьмым сном и не смогут нам помешать, — Орфей медленно поднимается со своего места. Их очевидная разница в росте, где писатель был почти на целую голову ниже музыканта, парадоксальным образом совершенно не мешала тому давить на оппонента удушающей аурой. Сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Следовало бы обсудить более прозаично и прямо наши текущие отношения. А то вы в последнее время совсем как пугливая мышка от меня прячетесь по углам. Писатель своими руками тут же нагло тянется к Фредерику. Тот, в свою очередь, всё молчит и молчит, намеренно копя напряжение внутри себя: истинный охотник должен затаиться и выждать идеальный момент перед тем, как окончательно нажать на спусковой крючок. Чужие длинные пальцы бесцеремонно касаются белоснежных локонов композитора, перебирая их и откровенно играясь, пока сам романист удовлетворенно хмыкает. Степень омерзения в сей миг просто невозможно описать, но он послушно приподнимает подбородок, отгораживается от фальшивых касаний, наотрез не давая чужаку приблизиться к своей израненной, закрытой на все замки душе. Орфею, очевидно, такое холодное, безучастное поведение приходится не по нраву. Не терпящий сопротивления, он грубой хваткой берет руку музыканта, плотно прижимая к своему телу, и собственнически впивается носом в изгиб шеи, издавая рокочущий звук. Упивается же эта мразь своей мнимой властью над тельцем, но Фредерик даже не думает отступать или показывать слабость, лишь стойко ожидает, пока этот противный рот начнет извергать еще одну порцию приторного лепета. Однако былая настойчивость больше не помогает, и романист, прощупав абсолютную ментальную стену, всё-таки отстраняется, недовольно выгнув бровь. С каких это пор композитор вдруг стал такой недотрогой? По потемневшему взгляду шатена было отчетливо видно, что на его хваленое обаяние в этот раз не купились, и это сильнейшим образом задело раздутое до невероятных масштабов самомнение. — Высокомерная сука, — тот наконец освобождает Фредерика, резко толкая в грудь и брезгливо смахивая воображаемую пыль со своих лацканов, будто испачкался обо что-то грязное. — Еще пару дней назад ты безропотно млел подо мной, ловя каждое слово, а теперь ведёшь себя так, будто не находишься здесь исключительно на барских правах? Тебе пора бы уже раз и навсегда выучить своё законное место. Щелчок. Потайной механизм трости мгновенно срабатывает, приоткрывая скрытое отделение, и Фредерик отточенным движением достает оттуда заряженный револьвер. Холодный взгляд голубых зрачков бездушно цепляется за побледневшее лицо манипулятора, пока рука уверенно направляет дуло оружия прямо на него. На сей раз великий романист Орфей стал похож на побитого щенка, который только что крупно обмочился и совершил роковую ошибку: секундный, испуганный взгляд вызвал у композитора непреодолимое желание усмехнуться, отчего тонкие губы даже задрожали, но мужчина гордо сдержал этот позыв к преждевременному самолюбованию. Впрочем, писатель тоже был далеко не наивным дурачком, чтобы сразу поддаться панике, и, быстро взяв себя в руки, решает принять происходящее за блеф. Он очевидно расслабляется, расправляет плечи и уже без прежней доли страха нагло смотрит прямо на противника, видимо, с циничным интересом ожидая продолжения ночной феерии. Только вот Фредерику сейчас меньше всего хотелось давать ему новые материалы для написания садоэротично-драматических сцен, его истинная цель была иной — наказать и навсегда увековечить этот урок в памяти подлеца. Связываясь с таким непредсказуемым деспотом, видимо, действительно сложно продолжать изначально задуманный план в нужном русле, отчего приходится действовать по ситуации и импровизировать на ходу. — На колени, — ледяным тоном приказывает Фредерик, плотно сжимая спусковой крючок указательным пальцем. Орфей медленно поднимает руки в предупреждающем жесте «сдаюсь» и послушно опускается перед ним на колени, видимо, всё еще не совсем понимая, что именно тот задумал и как далеко тот готов зайти. — На себя сейчас посмотри, Орфей. Думаете, вы имеете полное право безнаказанно играть со мной, оставляя все тузы в своих рукавах? Очень опрометчиво с вашей стороны, — делает уверенный шаг вперед и резко толкает оружием чужое плечо, дабы не дать писателю и шанса совершить выпад или сбить с толку своими речами. Честно говоря, белобрысому сейчас огромных усилий стоит не нажать на спуск прямо сейчас и не пустить пулю через затылок, дабы наконец-то навсегда освободить этот мир от очередного высокомерного подонка. — Я больше не собираюсь терпеть подобное отношение впредь, так что поторопись и открой свой рот, дабы безропотно принять свое заслуженное возмездие, ублюдок. Это вызывает совершенно обратную реакцию, на которую Фредерик явно не рассчитывал. Мерзкая улыбка медленно появляется на лице Орфея, пока и так карие зрачки ещё больше темнеют от какого-то незримого, безумного чувства азарта. Он послушно приоткрывает рот и губами плотно обхватывает холодный металлический ствол револьвера, продолжая прямо, нагло и гадко смотреть снизу вверх на Фредерика, который очевидно не ожидал подобного перформанса. Руки композитора даже крупно задрожали, пока вынужденно наблюдал сюрреалистичной картинкой: писатель высовывает язык посильнее, стараясь глубже заглотить оружие, странно и ритмично двигает губами, намеренно насаживаясь на сталь, будто бы и впрямь желая побыстрее получить смертельную пулю прямо в глотку. В этом жесте сквозит откровенная насмешка, извращенное подчинение, призванное довести музыканта до исступления и показать, кто здесь на самом деле ведёт игру. Только вот всё это — лишь очередной грязный фарс… Потому что музыканту невыносимо противно, и потому что он, несмотря на всю свою ярость, физически не сможет нажать на курок и убить его. Не сможет хладнокровно убить того, кто уже давно посадил в сердце ядовитую иглу, навеки сковав волю своей персоной, заставляя изменять самому себе и меняться до неузнаваемости. Обречен жить изо дня в день, втайне надеясь, что фальшивые мелодии истерзанного сердца наконец-то будут услышаны, а сам Орфей хотя бы еще раз обратит на него свое мимолетное внимание или согреет в обманчивых, удушающих объятиях, дабы на следующее утро цинично отпустить снова. — Сдохни, — максимально кратко говорит музыкант, резко выдергивая револьвер изо рта писателя. Орфей от этого внезапного рывка не удерживает равновесия и падает на четвереньки, шумно дыша и брезгливо сплевывая скопившуюся слюну прямо на паркет. По крайней мере, теперь он хоть свой белоснежный щегольской костюм окончательно запачкает в пыли, что приносит Фредерику краткую радость. — Тебе определенно не следовало так делать, даже прекрасно зная, что я в итоге не выстрелю, — цедит сквозь зубы, пряча дрожь в пальцах. Писатель вместо ответа лишь засмеялся, медленно поднимаясь с колен: ложью будет не сказать, но сердце его самого гулко и испуганно билось о ребра, а пах мучительно сжимался от извращенного возбуждения. Домашняя птичка снова отчаянно пытается вырваться из золотой клетки, но она настолько сильно излюбленна своим жестоким хозяином, что просто физически не может расправить крылья и окончательно спорхнуть. Это была их истинная, болезненная привязанность друг к другу. Наконец-то полностью поднявшись на ноги и восстановив превосходство, Орфей не упускает перед собой соблазна бесцеремонно оттянуть большим пальцем нижнюю губу Фредерика, дабы затем собственнически и вязко поцеловать. Тот властно охватывает двумя руками бледное лицо музыканта, которое сейчас является для него истинным земным перевоплощением Венеры. Это его муза, его личная порочная нимфа, что способна до безумия вдохновлять на новые романы и одновременно спускать с небес на землю. Фредерик обладал лучшим из всех тел, которое романист только мог возжелать в этой жизни, имея возможность направо и налево выбирать среди огромной, обожающей его дюжины преданных поклонников. Плавясь под этим удушающим напором, Фредерик окончательно сдался. Сдался послушно и снова, перед ним, этой расчетливой сверхблядью, безвозвратно отдавая свою израненную душу и в тайне желая умереть прямо в этих жестоких руках, дабы навсегда забыться и больше никогда не проснуться. Фатальная неизбежность того, что из раза в раз, вопреки здравому смыслу, будет безумно желать писателя, намертво привязанный к своему мучителю, слепо обманываясь и тщетно пытаясь унять болезненный грохот в собственной груди. Даже если в темной душе Орфея изначально нет и никогда не было самого понятия искренней любви или слабости — Крейбург просто отчаянно находит в нём то, что хотел бы видеть в каждом встречном человеке. Слепое восторжение им, болезненное желание во что бы то ни стало оправдать навязанное прозвище безупречной «музы» или чистого «ангела». Фата-моргана, иллюзия, где на следующее утро, возле опустошенного и цинично использованного тельца, предсказуемо никого не будет рядом. Однако однажды, когда им окончательно насытятся и проверят на прочность до самого предела, белая перчатка кукловода заберёт с собой в могилу, прокусывая губы в кровь в последнем смертельном поцелуе. Очевидная, разрушительная обсессия двоих, где они, вопреки всему, остаются родственными душами, навеки связанными трагическим сонетом. Я бы хотел тебя... Но это под запретом. Нас «Божественная комедия» судит строго. Ты рожден для большего, укутан ярким светом, А я лишь беспод, прожигающий дороги. Под плотным куполом сомнений и тревоги Твоя душа чиста, светла и безупречна. Я ждал прощения, но на моем пороге — Лишь возмездие, что пало мне на плечи. Касаясь кончиком фаланг, едва заметно, Того, что память сохранит теперь навеки… Прошу, не плачь. Твои горячие слезы тщетны, Им не ужиться на прекрасном человеке. Отбрось сомнения, забудь про этот страх, Ведь в небесах луна уже почти созрела. Пусть всё сгорит, оставив только прах, И ночь возьмет всё то, что так хотело.