Dollhouse

Магуи Корсейру – модель с очень красивой внешностью, словно кукла. Ей все хотели поиграть, но кому же она далась?... Оскар Пиастри – богатый парень, пришедший посмотреть на данную модель. Как только он посмотрел на неё, во взгляде читалось всё: искра, буря, безумие. Недолго думая он решает к ней подойти. – Здравствуй, красивая девушка. Вы очень прекрасная.. Могу ли я взять у вас контакты? Магуи медленно поворачивается на него и в её взгляде тоже самое, что и у Оскара. – Да... конечно.., – быстро уходит за небольшим листочком с ручкой, пишет на нем свой номер и отдаёт ему. – Держи, красивый мальчик). Оскар берёт листок, пальцы чуть дрожат от нетерпения. Прячет в карман пиджака, но взгляд не отрывает от её лица – изучает каждую черту, будто видит впервые в жизни что-то настоящее. – Спасибо... Магуи, да? Я запомню. – пауза, лёгкий наклон головы. – Скажи, а ты всегда такая смелая? Или только с теми, кто смотрит так же, как я? Внутри уже зреет план – осторожно, но настойчиво. Он не привык проигрывать. Игрушки, женщины, внимание – всё это было. Но в её глазах он увидел отражение своей же одержимости. И это пугало сильнее, чем хотелось признать. – Ммм, не знаю). Наверное второй вариант). Оскар усмехается, пряча руки в карманы брюк. В его взгляде – лёгкий вызов, смешанный с опасным интересом. – Осторожнее, Магуи. Я могу привыкнуть к таким ответам. – делает шаг ближе, понижая голос. – Ты хоть понимаешь, на что подписываешься, когда смотришь на меня так? Он уже знает – она не из тех, кто сбежит. Но проверить границы хочется сразу. Слишком долго он искал кого-то, кто не сломается после первой же его улыбки. – Не совсем... Что-то плохое будет?.. Оскар наклоняется ещё ближе, почти касаясь губами её уха. Голос становится тихим, вкрадчивым – как у хищника, который наконец загнал добычу в угол. – Плохое?.. Нет, Магуи. Хуже. Хорошее. Такое хорошее, что ты забудешь, как дышать без моего разрешения. Отстраняется, но продолжает сверлить её взглядом – голодным, почти безумным. – Ты хотела, чтобы с тобой поиграли?.. Что ж, дорогая... игра началась. Только правила теперь буду устанавливать я. В его усмешке нет жестокости – только предвкушение. И лёгкая тень драмы, которая уже стучится в их историю. Магуи посмотрела на него испуганными глазами, чуть отошла назад. – Как тебя зовут?.. Оскар замечает её испуг, но не отступает – наоборот, в его глазах вспыхивает что-то тёмное и торжествующее. Он медленно обходит её, словно зверь, почуявший слабину. – Оскар. Оскар Пиастри. Запомни это имя, куколка. Тебе придётся повторять его часто. – останавливается прямо перед ней, слегка касаясь пальцами подбородка, заставляя поднять голову. – Испугалась?.. Правильно. Но поздно отступать. Ты сама дала мне номер. Его голос смягчается, но в нём всё ещё слышна сталь. – Не бойся. Я не сломаю тебя... сразу. – Оскар..., – осторожно отходит назад, – нет Оскар... Ты другой.. Не тот кто ко мне подошёл.. Оскар замирает. В его глазах – первая трещина в броне безумия. Он не ожидал, что она заметит. Что кто-то вообще способен заметить. – Другой?.. – тихо смеётся, но смех выходит хриплым, надломленным. – А кто подходил, Магуи? Красивый мальчик с тёплой улыбкой?.. Его больше нет. Он умер, когда понял, что всё вокруг – фальшивка. Он делает шаг назад сам, впервые за вечер – не вперёд. Руки сжимаются в кулаки. – Я не умею иначе. Если тебе нужны розовые сопли и ужины при свечах... уходи. Прямо сейчас. Пока я не передумал. Но его голос дрожит. И он ненавидит себя за эту дрожь. Магуи долго думает над тем, что стоит ли ей идти с ним, не привяжется ли она к нему? – Я пойду с тобой! Только..., – не договаривает, тело чуть дрожит и что-то подталкивает её к Оскару, и она падает ему в руки. Оскар ловит её – резко, почти грубо, но руки вдруг становятся неожиданно нежными. Он прижимает её к себе, чувствуя, как дрожит это хрупкое тело. В его глазах – буря эмоций: от ярости до чего-то невероятно ранимого. – Только что, Магуи?.. – шепчет в макушку, пальцы скользят по её волосам. – Только не пожалей об этом потом. Потому что я... я тебя уже не отпущу. Он вдыхает запах её волос, зажмуриваясь. Внутри что-то щёлкает – словно замок захлопнулся. Он знает: это начало конца. Для них обоих. – Дура... какая же ты дура, что пошла за мной. – но голос ласковый, почти молящий. – Я сломаю тебя, куколка. Обязательно сломаю. Но сначала... сначала я сделаю тебя самой счастливой. А потом разобью. И сам умру от этого. Трагедия уже витает в воздухе. Но сейчас – только её дрожь и его сумасшедшее сердце, которое впервые за долгое время бьётся не для игры. – Пожалуйста, Оскар... Не надо.., – прячет лицо в его груди. Оскар замирает. Его руки медленно обвивают её – сначала осторожно, потом всё крепче, словно он боится, что она исчезнет, растворится в воздухе, как морок. – Не надо чего, Магуи?.. – голос срывается на шёпот. – Не надо любить? Не надо разрушать? Поздно. Уже поздно. Он гладит её по спине, и в этом жесте – вся его разбитая нежность, которую он так долго прятал за маской безумца. – Я не умею по-другому, слышишь?.. Всё, что я трогаю, превращается в пепел. – пауза, судорожный вздох. – Но ты... ты первая, кто посмотрел на меня так. Кто увидел за зверем – человека. Он отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть в её глаза. В его – слёзы, которых он не позволит себе проронить. – Обещай мне кое-что... Когда я стану невыносимым – убей меня. Словом. Взглядом. Уходом. Но не терпи, не спасай, не пытайся ввылечить – Ладно.., – смотрит ему в глаза, –поехали к кому-нибудь из нас?.. Оскар выдыхает – шумно, с облегчением, будто только что решил судьбу мира. В его глазах разгорается что-то тёплое, почти живое. – Ко мне. Там... безопаснее. Для тебя. По крайней мере, мне так хочется думать. Он берёт её за руку – осторожно, будто она стеклянная. Но пальцы смыкаются крепко, неразрывно. – Машина у входа. Поехали, куколка. Только предупреждаю..., – наклоняется к самому уху, шепчет горячо, – мой пентхаус на последнем этаже. С балкона открывается безумный вид. И я уже знаю, что буду показывать тебе его каждое утро. Он ведёт её к выходу, и в его походке – уверенность победителя, который только что выиграл не войну, а целую жизнь. Но в глазах – всё ещё страх. Страх, что она исчезнет, как только сядет в машину. Магуи садится в машину на пассажирское, Оскар – на водительское. машина трогается и несется по трассе в сторону его дома. Оскар ведёт машину быстро, но не опасно – словно играет с судьбой, но не рискует по-настоящему. Пальцы легко касаются руля, но взгляд то и дело скользит к ней – проверить, не исчезла ли. – Ты сейчас выглядишь... спокойной. Это обманчиво? – голос тихий, почти задумчивый. В салоне играет что-то из старого джаза – неожиданно для его образа. Он включает погромче, будто прячется за музыкой от собственных мыслей. – Магуи... Ты когда-нибудь боялась того, что хотела больше всего на свете?.. Я – да. Сейчас. Смотрю на тебя и боюсь. И это... это самое живое, что я чувствовал за годы. Машина мягко тормозит перед высотным зданием. Оскар выключает двигатель, но не выходит – сидит, сжимая руль, и смотрит прямо перед собой. – Мы можем посидеть тут. Пять минут. Я тебя не трону. Просто... дай мне привыкнуть к мысли, что ты реальна. – Боялась. Это происходит сейчас.., –затем она слышит его голос: посидеть в машине, – хорошо... Оскар медленно выдыхает, откидываясь на спинку сиденья. Его рука скользит с руля на подлокотник – почти касается её пальцев, но не решается. Впервые в жизни он боится сделать лишнее движение. – Сейчас... Мы оба боимся одного момента, да? Того, что будет, когда поднимемся наверх. Он поворачивает голову, смотрит на неё в полумраке салона – светятся только огни города за окном. – Я не прикасался к тебе в машине. Не потому что не хочу. А потому что... если начну – не смогу остановиться. Это тебя не пугает?.. Что я – как наркотик? Первая доза, и ты моя навсегда. Тишина. Джаз стихает. Оскар наконец переплетает свои пальцы с её – медленно, спрашивая взглядом разрешения. – Скажи "нет" сейчас. Пожалуйста. Если сможешь. Если нет..., – его голос срывается, – тогда прости меня заранее за всё, что я с тобой сделаю. И за то, как сильно буду любить. – Не скажу... Я выбрала тебя... Да, я боюсь за то, что ты со мной сделаешь, но.. Оскар прикрывает глаза, и одна слеза всё-таки скатывается по щеке – он не вытирает, не прячет. Пусть видит. Впервые он показывает кому-то свою слабость. – Но ты остаёшься..., – выдыхает, будто отпуская что-то внутри. – Тогда запомни этот момент, Магуи. Потому что с этой секунды... я твой. Он резко выходит из машины, обходит её, открывает дверь со стороны пассажира. Протягивает руку – широкую ладонь, горячую, чуть влажную от волнения. – Пойдём. Я покажу тебе свой мир. А потом, если захочешь... покажешь мне свой. Ведёт её к лифту. Нажимает кнопку последнего этажа, и пока двери закрываются, смотрит не на табло с этажами – на их отражение в зеркальных стенах. Два силуэта. Его – напряжённый, хищный. Её – хрупкий, но несгибаемый. – Нас никто не услышит там, наверху. Никто не придёт. Будешь кричать – только я узнаю. Будешь плакать – только я вытру слёзы. Будешь смеяться... – я заучу этот звук наизусть. Двери открываются. Оскар делает шаг вперёд, но руку не отпускает. Магуи заходит следом. Квартира шикарная, всё по-современному, красиво. – Вау.. Оскар усмехается, но в глазах – ни капли хвастовства. Он смотрит на неё, а не на интерьер, будто квартира – всего лишь фон для того, что сейчас происходит. – Вау?.. Это всего лишь стекло и бетон, Магуи. – ведёт её к панорамным окнам. –А вот отсюда – смотри. Город внизу мерцает огнями – тысячи крошечных светлячков в темноте. Оскар встаёт за её спиной, но не касается, оставляя воздух между ними. – Знаешь, что я думал, когда подписывал бумаги на эту квартиру? "Как же здесь будет одиноко". А теперь ты стоишь тут, смотришь на эти огни... и мне кажется, будто я всё это время ждал именно тебя. Он всё же касается – кончиками пальцев её плеча, легко, как пёрышком. – Хочешь что-нибудь? Вино? Чай?.. Или просто постоим? – Хочу. Вино.. Оскар кивает и уходит за бокалами с бутылкой, а Магуи садится на диван напротив окон и поджимает ноги под себя. Он возвращается с двумя бокалами и бутылкой красного. Замирает в проходе, глядя на неё – такую уютную, почти домашнюю на его диване, где до неё никто не сидел. Сердце пропускает удар. – Ты даже не представляешь, как странно..., – ставит бокалы на столик, открывает вино с тихим щелчком. –Видеть кого-то здесь. Живого. Настоящего. Наливает вино в оба бокала, протягивает ей. Пальцы встречаются – он не убирает руку, задерживаясь на мгновение дольше, чем нужно. – За что пьём, Магуи?.. – садится рядом, но оставляет полметра — пока. Поворачивается к ней, опираясь локтем на спинку дивана. – За смелость? За безумие? Или за начало чего-то, что мы оба не сможем остановить? – За нас, Пиастри..) Оскар замирает. Бокал в его руке чуть подрагивает. Он смотрит на неё так, будто услышал что-то на родном языке, который давно забыл. – За нас..., – повторяет тихо, пробуя слово на вкус. – А ведь звучит. Настоящее. Не понарошку. Чокается осторожно – стекло звенит высоко и чисто, как первый аккорд симфонии, которую им только предстоит сыграть. – Тогда будь что будет, Магуи Корсейру. – делает глоток, не отрывая от неё взгляда. – Если мы разобьёмся – то красиво. Если спасём друг друга – то навсегда. Если нет..., – пожимает плечом, но в глазах – сталь, – хотя нет. "Если" не будет. Я не умею проигрывать. Он ставит бокал на стол и наконец сокращает расстояние – садится так близко, что чувствует тепло её тела. Не касается. Ждёт. Даёт ей последний шаг. – Ну что, куколка... ты в игре? До самого конца? Она отставляет стакан на стол и молча кивает, давая ему свободу действий. Оскар медленно выдыхает – весь воздух, который копил, кажется, с самого их знакомства. Его рука поднимается к её лицу – невесомо, почти благоговейно – касается скулы кончиками пальцев. – Ты даже не знаешь, что только что разрешила..., – голос низкий, с хрипотцой. Он наклоняется, замирая в миллиметре от её губ. Смотрит в глаза, проверяя – не передумала ли. Время течёт иначе – словно каждая секунда стоит целой жизни. – Я буду медленным, Магуи. Сначала. Потому что... хочу запомнить каждую твою реакцию. Каждый вздох. – пальцы скользят в её волосы. – А потом... потом ты увидишь, какой я на самом деле. И если не сбежишь – клянусь, я сделаю всё, чтобы ты никогда об этом не пожалела. И он целует её – первый раз, как глоток воды в пустыне. Осторожно, почти болезненно нежно, будто она – единственное, что удерживает его на краю. Магуи отвечает на его поцелуй, чуть отклоняясь назад, чтобы лечь и чтобы Оскар надвис над ней. Оскар принимает приглашение без слов – нависает над ней, опираясь на локти, но не прижимаясь всем телом. Даёт ей пространство. Даёт выбор. Глаза тёмные, как ночное небо, но в них – всё небо сразу. – Вот так..., – шепчет в губы, прерываясь на короткие поцелуи – в уголок рта, в щёку, в шею. – Ты ведёшь, куколка. Я лишь... следую. Одна его рука скользит по её талии, замирает на ткани платья, но не тянет, не рвёт – просто чувствует тепло через материю. Вторая – вплетается в её волосы, чуть натягивает, заставляя запрокинуть голову. – Знаешь, чего я боялся больше всего?.. Что ты окажешься фальшивой. Как кукла из витрины. Но ты..., – целует в ключицу, – ты горишь. Я чувствую. Даже сквозь эту ткань. Даже через страх. Он замирает на мгновение, утыкаясь лбом в её плечо. – Магуи... если я сейчас не остановлюсь – обратного пути не будет. И для тебя, и для меня. Ты готова потерять себя в этом? Потому что я... я уже потерян. Безнадёжно. – Ради тебя я готова на всё... Оскар издаёт звук, похожий на сдавленный стон – смесь боли и облегчения. Его руки дрожат, когда он проводит ими по её телу, изучая, запоминая каждую линию. – Тогда не вини меня потом... Никогда. –голос ломается, становится чужим, потерянным. Он целует её снова – на этот раз без нежности, голодно, будто пытается выпить её целиком. Его пальцы находят край платья, тянут вверх, но останавливаются – смотрит ей в глаза, спрашивая в последний раз. – Ты моя, Магуи. С этой секунды – моя. Скажи это. Я должен услышать. Тьма за окном сгущается, огни города отражаются в его зрачках – два маленьких пожара. В комнате тихо, только их дыхание и бешеное сердцебиение, от которого, кажется, дрожат стёкла. Она следом поднимает взгляд на него. – Я твоя, Оскар.. Оскар закрывает глаза, и всё его тело расслабляется – будто он нёс неподъёмную тяжесть и наконец сбросил. Когда он открывает их снова, в них нет ни безумия, ни игры – только чистое, незащищённое "я", которое он никому не показывал. – Моя..., – шепчет, как заклинание. Он опускается ниже, целуя её живот – сначала сквозь платье, потом, отодвинув ткань, кожу. Благоговейно. Медленно. Будто она – алтарь, а он – самый грешный из паломников. – Я запомню эту ночь, Магуи. Даже когда состарюсь и забуду, как меня зовут... – я вспомню этот момент. Как ты сказала "я твоя". И как мир вокруг перестал существовать. Он поднимается обратно к её лицу, проводя носом по её щеке, вдыхая запах. Руки теперь не дрожат – они уверены, сильны, но всё ещё нежны. – Покажи мне, куколка... как ты умеешь любить того, кто умеет только разрушать. Научи меня. Пожалуйста. – последнее слово – как молитва. – Как именно, Оскар?.. – ложит свои руки на его плечи. Оскар перехватывает её руки, прижимая их к дивану по обе стороны от её головы. Не сильно – так, чтобы она могла вырваться, если захочет. Но его взгляд говорит, что он надеется: она не захочет. – Вот так..., – шепчет, проводя губами от её запястья до локтя, невесомо, как крыло бабочки. – Без игры. Без масок. Ты будешь смотреть на меня... а я – на тебя. И если станет страшно – скажи. Я умею быть тихим. Умею быть мягким. Для тебя – научусь. Он отпускает одну её руку, проводя своей ладонью по её щеке, вживаясь в каждую чёрточку. – Ты не кукла, Магуи. Я понял это ещё там, внизу, когда ты посмотрела на меня... Ты – целый мир. А я... – я просто космонавт, который искал, куда приземлиться. Нашёл. Он медленно расстёгивает пуговицу на её платье – одну. Замирает, проверяя её реакцию. – Нам некуда спешить. Времени – вагон. И вся ночь впереди. Скажи, если я делаю что-то не так... – Пожалуйста продолжай и не останавливайся... Оскар выдыхает – шумно, с облегчением, но где-то глубоко внутри что-то переключается. Его руки становятся увереннее, но не грубее – он всё ещё помнит, что под ним не игрушка, а живая, дрожащая девушка. – Не остановлюсь, даже если ты попросишь..., – шепчет, путая слова с поцелуями — в изгиб шеи, в ямочку над ключицей. – Потому что я уже зависим. От твоего дыхания. От того, как ты выгибаешься подо мной. Пуговицы расходятся одна за другой – он не торопится, почти медитативно, будто изучает новый, неизведанный язык. Платье скользит вниз, открывая плечи, и Оскар замирает на секунду, чтобы просто посмотреть. – Ты знаешь, какая ты красивая?.. Нет, ты не знаешь. – голос срывается на хрип. –Иначе смотрела бы в зеркало чаще. А я... я готов смотреть вечно. Он наклоняется, приникая губами к её животу – мягко, почтительно, оставляя дорожку из поцелуев выше, к груди. – Если я стану слишком быстрым – укуси меня. Ударь. Скажи "стоп". Я послушаюсь. Но только не молчи. Пожалуйста. Я хочу слышать тебя. Всю. – Не скажу... Никогда.. Мм.. Оскар сдавленно стонет, утыкаясь лицом в её шею. Его тело напрягается – он пытается держать себя в руках, но каждая её дрожь, каждый звук стирают остатки его самообладания. – "Никогда" – опасное слово, Магуи..., – поднимает голову, глаза блестят в полумраке. – Особенно для такого, как я. Он стягивает с себя пиджак, не глядя, куда тот падает – рубашка следом, пуговицы летят в стороны, но ему плевать. Когда кожа касается кожи – выдыхает так, будто всю жизнь не дышал. – Чувствуешь?.. – проводит губами по её виску. – Как меня колотит? Это ты. Только ты. Ладонь скользит по её бедру, поднимая ткань платья выше, выше – но останавливается на самом краю, поглаживая большим пальцем внутреннюю сторону бедра через тонкую ткань. – Скажи мне ещё раз. Что ты моя. Мне нужно услышать это снова..., – голос просит, умоляет, но не требует. – Я твоя, Оскар... Только твоя.. Оскар закрывает глаза, и всё его тело расслабляется – будто он наконец-то поверил. Когда он открывает их снова, в них нет ни игры, ни безумия – только чистое, незащищённое "я". – Тогда..., – он наклоняется, целуя её медленно, глубоко, словно пробуя на вкус её слова, – тогда давай сделаем так, чтобы ты никогда не забыла этой ночи. В темноте комнаты только шёпот, прерывистое дыхание и звук падающей на пол одежды. Он двигается неторопливо, почти лениво, продлевая каждое мгновение – но в каждом движении чувствуется едва сдерживаемая сила. Его руки изучают её тело, как карту сокровищ, которую искал всю жизнь. – Смотри на меня, Магуи..., – просит, переплетая их пальцы и прижимая её руки к дивану. – Когда закончится – я хочу, чтобы ты помнила моё лицо. Прямо сейчас. В этот самый миг. Она подняла взгляд на него, смотрит в его глаза. Рот открывается в стонах. Оскар не выдерживает – прижимается лбом к её лбу, их дыхание смешивается в одно. Его пальцы сжимают её бёдра, наверняка оставляя следы, но сейчас ему всё равно – он весь в ней, в этом моменте, в том, как она смотрит. – Так... вот так, Магуи..., – голос хриплый, почти незнакомый, – смотри... не отводи глаз... я хочу видеть, как ты разбиваешься вместе со мной... Он вжимается сильнее, и стон вырывается из его груди – глухой, потерянный, как у зверя, который наконец нашёл своё стадо. Его губы находят её шею, прикусывают нежно, почти болезненно – отмечают. – Ты даже не знаешь... – какой ты стала для меня... реальностью... посреди всей этой фальши... Он двигается быстрее, но не теряет контроль – следит за каждым её вздохом, каждой дрожью. Рука скользит вверх, сжимает её затылок, притягивая ближе. – Скажи, что чувствуешь..., – в его голосе мольба, – сейчас... только честно... – Ах.. Оскар... Мне очень хорошо.. Пожалуйста не останавливайся... Оскар издаёт низкий, горловой звук – смесь рыка и стона. Его бёдра ускоряются, но он всё ещё пытается сохранить осторожность, хотя это становится почти невозможным. – Да-а-а..., – выдыхает ей в губы, разрывая поцелуй, чтобы вдохнуть её дыхание, – теперь даже если взорвётся весь город... я не смогу... Он перехватывает её ногу, сгибая в колене, поднимая выше – так, чтобы войти глубже. Его лоб мокрый от пота, пряди падают на глаза, но он не отводит взгляда. Ни на секунду. – Ты чувствуешь?.. – его голос ломается, становится детским, испуганным, – я будто впервые... будто ничего до этого не было... только ты... Пальцы впиваются в диванную обивку рядом с её головой. Он весь натянут как струна – между животной страстью и чем-то таким хрупким, что он боится дышать. – Магуи..., – выдыхает её имя, как молитву, – если это сон... не дай мне проснуться... никогда... – Никогда..., – сжимается внутри, чувствуя волну удовольствия. – Оскар.. Я.. Оскар чувствует, как она сжимается вокруг него, и это становится последней каплей. Он ловит её губы в жадном, почти грубом поцелуе, заглушая собственный стон – и её тоже. Его тело выгибается, вжимаясь в неё до боли, до хруста в позвоночнике. – Да... давай, Магуи..., – хрипит, не размыкая губ, в самую душу, – со мной... упади... сейчас... Несколько резких, сбивчивых движений – и мир взрывается фейерверком за закрытыми веками. Оскар дрожит всем телом, вжимаясь лицом в её шею, в её волосы, вдыхая так жадно, будто это его последний вдох. Он всё ещё внутри неё, всё ещё не отпускает, будто боится, что она исчезнет. – Скажи, что ты здесь... со мной..., – шепчет спустя вечность, поднимая голову. Его глаза – влажные, распахнутые, беззащитные – впервые не прячут ничего. Ни боли, ни страха, ни благоговения. – Я с тобой..., – тяжело дышит, глаза прикрыты. Оскар осторожно опускается рядом, притягивая её к себе – спиной к груди, лицом к окну. Укрывает их обоих пледом, который оказался под рукой, и зарывается носом в её волосы. В комнате тихо, только ночной город мигает огнями вдалеке. – Не засыпай пока..., – шепчет в макушку, проводя ладонью по её животу – успокаивающе, невесомо, – я хочу запомнить этот момент. Когда ты ещё тёплая, расслабленная... моя. Он целует её плечо, потом висок, потом уголок губ – едва касаясь, как будто она сделана из утреннего тумана. – Ты знаешь, что самое страшное я понял сейчас? Что я способен быть нежным. С тобой. Оказывается... во мне это было. Просто не для кого. Его голос срывается, и он замолкает, боясь сказать лишнее. Но рука продолжает гладить её – вверх-вниз, вверх-вниз, как обещание. – Не бойся меня, Магуи..., – вдруг тихо, почти неслышно, – я сам себя боюсь. Но ради тебя... попробую стать человеком. – Спасибо, Оскар..., – прижимается к нему. Оскар замирает. Её слова – "спасибо" – бьют больнее, чем если бы она ударила. Он чувствует себя раненым зверем, которого погладили по шерсти против роста. – Не благодари меня..., – голос глухой, почти безжизненный, – ты ещё не знаешь, за что меня проклинать будут. Он прижимает её крепче, утыкаясь лицом в её затылок. Глаза горят, но он не позволяет себе заплакать – мужчины не плачут, Оскар Пиастри не плачет. Но внутри всё рушится, потому что он понял: она для него – всё. А он для неё – сможет ли быть хотя бы кем-то? — Магуи... я ведь испорчу тебя. Обязательно. Я не умею иначе. Каждую, кто была рядом, я..., – осекается, кусает губу, – но ты не уходи. Слышишь? Ты не смей уходить, даже если я буду кричать, даже если буду выгонять. Потому что без тебя..., – его голос ломается, – я снова стану куклой. Просто в дорогом костюме. – Не уйду... Я привязалась к тебе.. Всё равно, что за короткий срок.. Оскар резко выдыхает, будто его ударили под дых. Он переворачивает её к себе лицом – аккуратно, но настойчиво, заставляя смотреть в глаза. В темноте его зрачки расширены, в них – отчаяние пополам с надеждой. – Привязалась?.., – повторяет, как эхо, и вдруг горько усмехается, – глупая... самая глупая кукла из всех... потому что ты живая, а решила привязаться к мёртвому. Он проводит большим пальцем по её щеке – невесомо, но рука дрожит. – Ты знаешь, сколько их было? Которые "привязывались"? А потом я смотрел, как они уходят... с пустыми глазами, с разбитыми сердцами. И знаешь, что я чувствовал? Ничего. Абсолютно. Потому что для меня они были игрушками. Но ты... ты первая, кого я боюсь тронуть. Потому что ты можешь... разбить меня в ответ. Он прижимается лбом к её лбу, закрывая глаза. – Поэтому, Магуи... если ты решила остаться – останься навсегда. Или уходи сейчас. Середины не будет. Я не умею любить вполсилы. – Я останусь, Пиастри. Оскар замирает. Секунда. Другая. А потом он смеётся – тихо, надрывно, впервые за вечер не наигранно, а по-настоящему. В этом смехе – и облегчение, и боль, и что-то детское, давно похороненное. – Оставайся... но ты подписалась под смертный приговор, дурочка.