чемодан, вокзал, Нордшляйфе

Джордж смотрит онборд Макса с двадцатичетырёхчасового заезда Нюрбургринга уже семнадцать минут, и за это время его нервная система успевает совершить эволюционный кульбит обратно в амфибийную стадию — он хочет то ли глубоко зарыться в ил на самое дно, то ли выползти на берег и сразу же скоропостижно сдохнуть. Он, наверное, впервые в жизни жалеет, что умеет видеть. Не в смысле, что это было некрасиво. Очень красиво. Просто ещё и пиздец как страшно. Если бы он не был его парнем, а обычным фанатом-зевакой, который смотрит гонки под пиво, то он бы обязательно восхитился. Отдал бы честь этим очумелым сейвам, пришёл в восторг от дрифта на грани и прибалдел с рискованных обгонов. Но у них немножко другой формат отношений. Расселл, конечно, догадывался, что самый глубокомысленный и проработанный в этой паре именно он. Но чтоб настолько всё плохо? Что самосохранение у Ферстаппена напрочь отсутствует…?  Как ни глянь, а у Ферстаппена всё не как у людей. И инстинкты, соответственно, тоже какие-то пришибленные. Например, инстинкт есть сомнительную еду. Или инстинкт быть «Максипедией» в гиковских гоночных тестах на знание полузаброшенных трасс где-то в Америке. А то, что должно было быть «самосохранением», видимо, заменено на какой-то «адреналин-драйв-пиздец-режим». Самоубийца. Больной на голову ублюдок. Зверь ёбаный. В целом, при виде Макса на ум приходило много слов. Да вот только все они были преимущественно непечатными. Вы не подумайте, что Джордж излишне драматизирует. Он ещё даже не начал. Просто как ещё можно адекватно реагировать, когда твой парень на скорости двести километров в час обгоняет соперника по траве, чудом минуя отбойник? И очень смешно при этом моргая дальними фарами, как будто это прибавит либо безопасности, либо мозгов.  Спойлер: ни того, ни другого. Максимум, что прибавляется за эту гонку, так это количество седых волос на голове Джорджа. Вообще, всё начинается с того, что Макс Ферстаппен, главный адреналиновый наркоман современности, решает, что обычные гонки ему уже не катят. Ему, видите ли, скучно и не хватает остроты.  Дескать, пиар-отдел Red Bull плохо дорабатывает, раз не даёт ему кататься на всём, что в теории может ехать, как раньше. Поэтому он подписывается на «24 часа Нюрбургринга» в машину класса SP9. Джордж узнаёт об этом постфактум, когда видит репост сториз Verstappencom на официальном аккаунте Mercedes-AMG Motorsports. Вопросов было, честно говоря, не то, чтобы много. Их было дохуя. Mercedes? Серьёзно? После всех тех слухов в 2025? Он думает, что Макс слегка охренел. И что, всё-таки, есть разница между четырёхчасовыми гонками и грёбаным шоу на выживание в экстремальных условиях. После долгого срача и не менее долгого примирения, Джордж всё-таки соглашается и отпускает Макса. Хотя тот не то чтобы оправдывает ожидания касаемо безопасности в четырёхчасовых заездах раннее. Но Расселл как никто понимает, что нельзя запретить хищнику охотиться. Можно только попросить его вернуться домой. На экране машина двигается так, будто это не симулятор смертников, а аркадный картодром. Он видит, как Mercedes заходит в поворот на скорости, которая сделала бы честь квалификационному кругу, не то что марафону. Возможно, он всё-таки зря дал зелёный свет на всю эту затею… Джордж не полетел с ним, поскольку у него были обязательные спонсорские съёмки, от которых контракт не позволял отмазаться, а Макс самонадеянно отбрил: «Не тащись через пол-Европы, я на пару дней». Вот и дотащился. Ферстаппен ожидаемо не отвечает на сообщения. Было бы странно, если бы ответил. Тогда стоило волноваться бы ещё больше. В истории чата отображается ролик со свинкой, которая бегает по кругу в каком-то живописном лесу и подпись: «не скучай💋».  Расселл чувствует себя этой свиньёй, которая сама себя и накрутила. По ощущениям, на его лбу уже образовалась складка, способная удержать карандаш, айфон и, возможно, небольшую книгу в мягком переплёте. Такие складки потом не уберёт ни один ботокс. Да, стресс действительно очень плох для здоровья. Кто-то очевидно похуист, не думает о других, а потому доживёт до двухсот пятидесяти. Этот кто-то, очевидно, не Джордж. Когда машина на микросекунду зависает на грани вылета в отбойник, а потом чудесным образом — нет, просто феноменальным пилотажем, боже, как же он это ненавидит — выравнивается, Джордж понимает две вещи. Первая: он сейчас, в целом, готов на убийство. Вторая: у него есть доступ к личному джету Ферстаппена «на случай чрезвычайной ситуации». Вероятно, Макс имел в виду революцию или вторжение инопланетян, а не то, что его парень сойдет с ума от переживаний в другой стране. Но какая, в сущности, разница? Это явно чрезвычайная ситуация. Его ментальное здоровье — чрезвычайнейшая из ситуаций.  В общем, похуй на фотосессию, у него есть дела поважнее. Он делает звонок пилоту джета Ферстаппена. Ох уж эти привилегии, когда твой парень чемпион мира с личным флотом воздушных судов. Но сейчас Расселл был готов использовать любой ресурс, лишь бы добраться до чёртовой трассы, чтобы образумить этого ебанько. Через сорок минут он уже в воздухе. Расселл сидит в кожаном кресле, сжимая в руке планшет с онбордом ночного стинта. Хункаделья уже любезно скинул ему ссылку на трансляцию, гордый, сука. «Смотри, как твой парень едет!» «Спасибо, Дани. Ты очень добр, — думает про себя Джордж. — Ты лучший человек в мире! Когда я доберусь до Германии, будь готов, что твоя следующая работа будет связана с пересчётом пингвинов в антарктической пустыне где-то вдали от человечества». На экране Mercedes #3 несётся сквозь темноту. Фары выхватывают кусок мокрого асфальта, бесконечные деревья, а потом стена. Опять стена. Опять поворот, который в средневековье назвали бы «Петля чёрта», но чёрт бы их засудил за клевету, потому что сам чёрт в такую погоду сидел бы дома. Нет, серьёзно — ни один нормальный человек не рискнёт гнать на мокрой трассе на такой скорости. Ни один. Но Джордж уже и так выяснил, что Макс как минимум гуманоид, а как максимум — рептилоид. Вот поэтому он и гоняет как отбитый, явно надеется оторваться от слежки теневого правительства… Джордж смотрит, как машина изящно входит в поворот. Как загружается подвеска и отбойник проплывает в какой-то жалкой наносекунде от правого зеркала. Он чувствует, как его внутренности переплетаются в узел, который потом не развяжет даже боцман со стажем. — Джордж, может, вам принести что-нибудь? — осторожно спрашивает стюардесса. — Виски. Нет, водку. Нет, яд, — устало вздыхает британец. — Есть у вас что-нибудь с надписью «Мгновенная смерть без мучений»? Стюардесса моргает. — У нас есть крафтовое пиво. — Да идите вы... А это точно самолёт Макса…? Или этот чертила предвидел подобную ситуацию, и заранее запретил экипажу даже предоставлять Джорджу возможность выбора напитка в алкобаре? Зря. Очень зря. Он обречённо смотрит на экран. Несколько пилотов — потенциальных соперников за победу, — уже выбыли из гонки. Это лишь разжигает внутреннее чувство страха. Его гонщик сейчас проходит «Бруннхен». Джордж это знает, потому что выучил карту трассы за эти три часа наизусть. Он может назвать каждый поворот, каждый камень на обочине, каждый отбойник, который потенциально мог бы стать последним, что увидит Макс. «Ты должен был родиться с девятью жизнями, — думает он, когда видит, как на последнем круге стинта Ферстаппен обходит кого-то по внешнему радиусу — Потому что две ты уже потратил на этот грёбаный заезд, а третью я сейчас собственноручно прекращу». Он смотрит в иллюминатор — внизу огни городов расплываются в предрассветной мгле. Расселл приземляется в Кёльне рано утром, пересаживается на вертолет заказанный еще по пути, и вот оно — величие немецкого автопрома, легендарнейшая трасса, ласково именуемая «Зелёным адом» — Нюрбургринг. Нордшляйфе встречает его лёгким туманом, который стелется по асфальту, как призрак всех гонщиков, что не доехали до финиша. Запах жареных колбасок смешивается с жжённой резиной и дешёвым табаком — такой аромат традиционно не выветривается из ноздрей ещё сутки. Мужики в кепках с логотипами различных марок машин пьют пиво прямо из бочек. Кто-то горланит старую немецкую песню про моторы и смерть. Джордж пытается скрываться от папарацци, натягивая капюшон худи, но эта попытка выглядит сомнительно. Потому что всем прекрасно очевидно: ангел ростом сто восемьдесят пять сантиметров с лицом, которое украсило бы обложку журнала, здесь явно не развал-схождение коленвала приехал делать. Охрана на входе хочет спросить пропуск, но потом глядит на Расселла — такое лицо бывает у архангелов мщения на средневековых фресках, когда они заносят меч над грешником — и просто неловко отходят в сторонку. Один из охранников крестится, второй шепчет: «Mein Gott». Какой-то мужик, принявший Джорджа за потерявшегося фаната, угощает его пивом из пластикового стаканчика. Джордж вежливо отказывается. Ему нужна трезвая голова, чтобы помнить каждое мгновение предстоящего убийства. Зря Ферстаппен запретил экипажу джета спаивать Расселла. Возможно, это сыграло бы голландцу сейчас на руку — пьяный британец злится чуть медленнее. Расселл выходит к боксам именно в тот момент, когда Ферстаппен даёт интервью местному телевидению после своего ночного стинта. — Макс! Макс, два слова для трансляции! — орёт местный репортёр с красными от недосыпа глазами. — Невероятный стинт! Ты привёз минуту! Но вопрос не об этом. Наши источники заметили, что самолёт по твоему номеру был в небе. Можешь ли ты сказать, кто сейчас летит на твоём личном джете? Макс, чистый и почти свежий после душа, замирает с бутылкой воды у губ. — А кто сейчас летит на моём личном джете? — удивлённо переспрашивает он. — Вот и мы удивились, — журналист пожимает плечами. — Может, угнали? Или у тебя секретный гость? Макс только открывает рот, чтобы сказать, что у него нет никаких секретных гостей, потому что все нормальные люди спят в пятом часу утра, а те, кто не спит — либо гонщики, либо студенты, либо придурки. Но тут же чувствует на себе испепеляющий взгляд и поднимает глаза. Джордж Расселл стоит, сложив руки на груди. Его глаза цвета утреннего льда смотрят ровно так, как смотрит Бог, когда устал прощать, и уже прикидывает, какой катаклизм устроить первым. Мало что осталось от спокойного британца в костюме «Tommy Hilfiger» — этот Джордж похож на быка. Но не на карикатурный логотип Red Bull. На настоящего быка. Вроде тех, что на корридах убивают матадоров. Богиня Смерти и то выглядела бы добрее. Макс пытается изобразить улыбку. Получается нечто среднее между оскалом, предынфарктным состоянием и выражением «ну всё, теперь мне точно пиздец». — Привет, — Макс подходит к нему, как собака, которая знает, что нашкодила, но всё равно надеется на почесушки. — Привет, — Джордж говорит это так, будто слово стоило ему всех денег мира. И ещё пары нервных клеток. Репортёр не верит своему счастью и снимает горячую сенсацию — пилот Формулы-1 внезапно появляется на Нордшляйфе. — Ты прилетел? — Нет, это мой призрак. Я умер от инфаркта, глядя твои онборды, и теперь являюсь тебе в час расплаты, — закатывает глаза Джордж. В этом жесте выразительности хватит на два театральных сезона. — Пойдём пошушукаем. И, не дожидаясь согласия, Расселл тащит Ферстаппена куда-то вбок. — Ты злой? — осторожно спрашивает Макс, плетясь за ним. — Нет, я пиздец весёлый. Я ахуеть как счастлив. Я гнал через всю Европу в три часа ночи, потому что обожаю запах мокрых комбинезонов и шашлыков. Макс даже не знает, что на это ответить. Возможно, лучше бы его джет реально угнали. Они проходят мимо боксов, мимо механиков, которые провожают их взглядами. Кто-то свистит, кто-то говорит «о-о-о», и Макс нервно улыбается им через плечо. — Сюда? — Сюда. Дверь трейлера команды Ферстаппена захлопывается. — Schat, — Макс делает шаг вперед. — Ты же... ты же понимаешь, это моя работа. Я мечтал гонять на Нордшляйфе с пяти лет. — Ты мечтал тут гонять, а я мечтал, чтобы мой парень дожил хотя бы до тридцати. У нас явно разные приоритеты. — Но я же аккуратно! Вон, даже ни одной царапины! — Тоже мне, блять, показатель! Ты вылетел на газон!  — Это называется контролируемый занос. — Контролируемый хуёс!  — Там был просвет... — Засунь свой просвет себе в задницу, — любезно предлагает Джордж. — Там не было просвета. Там была лишь смерть, прикидывающаяся просветом. Макс открывает рот, чтобы сказать что-то еще оправдательное — мол, резина была хорошая, настройки позволяли, и вообще он гонщик Формулы-1, а не таксист из Лиссабона, — но Джордж его перебивает.  — Даже не думай. Ещё одно жалкое оправдание, и я сдеру с тебя кожу, оболью бензином скелет, подожгу, и ты будешь как твой кумир, «Призрачный гонщик». Ферстаппен хлопает глазами. Угроза подобного рода из уст Расселла звучит неожиданно… сексуально. — Но это хотя бы было красиво…? — Голландец пробует эту тактику. Не жалостью, так глазками. — Красиво? — ошарашенно переспрашивает Джордж. Голос звучит подозрительно ровно. По шкале от «хлопушка» до «водородная бомба» это уже где-то на «ядерный реактор». — Я смотрел твой онборд, Макс. Я видел, как ты на «Бруннхен»... — он запинается, потому что воспоминание физически причиняло боль, — я не буду это озвучивать, потому что у меня до сих пор глаз дёргается. — У тебя всегда глаз дёргается, — пытается отшутиться Макс. — У меня сейчас дёргаться будет всё, включая бицепс, когда я буду тебя душить! — рявкает Джордж. Ферстаппен внезапно понимает, что сейчас он — маленький беззащитный гонщик, который очень хочет жить. Джордж смотрит на Макса. Тот выглядит как побитый щенок: большие глаза, взъерошенные волосы, губы чуть приоткрыты. И если бы Джордж не был так зол, он бы… Ну, он бы всё равно был зол. Но просто чуть меньше. Расселл подходит вплотную, кладёт холодные руки Ферстаппену на плечи и начинает ими давить. — Ох ты ж б-, — выдыхает он, когда пальцы впиваются в его шею, в трапециевидные мышцы, которые за пару часов превратились в бетон. — Джордж, это... Расселл надавливает сильнее, с каким-то звериным знанием, куда жать, чтобы стало больно. Ферстаппен взвывает от боли и удовольствия одновременно. — Вот так я себя чувствую, — говорит Джордж, продолжая грубо массировать. Каждое движение — это сообщение, нажатие — «я зол», покалывание пальцев — «ты дебилоид». — Каждый раз, когда ты не понимаешь очевидного. Пальцы перемещаются выше, к основанию черепа. Макс зажмуривается. Джордж давит так, словно хотел выдавить из него весь адреналин — вверх-вниз, круговыми движениями. Расселл вообще умел делать массаж. И сейчас использовал это умение как орудие средневековой пытки. — Окей, — сипит Макс, хватаясь за край стола, когда Джордж нащупывает особенно ебучий узел. — Я понял, я всё понял! Я больше так не буду. — Ты будешь, — вздыхает Джордж. — Ты всегда будешь, и я это знаю, поэтому сейчас просто выпускаю пар. Не мешай. Джордж снова надавливает, и Макс тихонько скулит, но терпит. Он-то знает, что Расселл не умеет выражать любовь словами, когда зол. Только действиями — через касания. Даже через боль. Макс выучил этот язык — язык синяков от массажа и укусов на плечах.  Джордж не говорит «я люблю тебя». Он говорит «убью». И это одно и то же, просто с разным акцентом. — Сними этот комбинезон, — приказывает Расселл. — Зачем? — Ферстаппен аж привстаёт от такой просьбы. — Не для того, что ты подумал, извращуга! — возмущается он, заметив ехидную ответную реакцию собеседника. — Снимай, я сказал! А то простыни испортишь.  Макс стягивает верхнюю часть комбинезона — руки выпростал, оставив болтаться на поясе. Под ним оказалась слегка влажная после душа кофта.  Джордж вздыхает и внезапно обнимает его со спины. Макс прижимается к груди Джорджа и чувствует, как чужие руки обхватывают его поперёк. Тот обнимает сильно, собственнически, и невыносимо нежно после всего этого массажного насилия. — Ни слова. Сначала массаж, потом объятия, потом — и только потом — сарказм. Всё по расписанию. — «Секс на ужин — смерть на завтрак»? — язвит он, отсылаясь на Бонда, которого так любит его британец. — Я тебе, блять, дам смерть на завтрак! — цыкает Джордж. — Я тебе такой шведский стол сделаю, тварь, что ты до конца жизни парентерально через трубочку питаться будешь. — Во-от. Другое дело, — ухмыляется он. — А то я думал, что в расписании подозрительно не хватает получения пиздюлей от тебя. Макс заведенный, адреналин в крови до сих пор кипит. Джордж видит это по тому, как дёргаются его пальцы, как зрачки расширены, несмотря на усталость, как он всё ещё находится в режиме «газ в пол», даже стоя на месте.  — Если в расписании чего-то и не хватает, так это сна. — Не. Ферстаппен ёрзает, барабанит пальцами по бедру, поглядывает на дверь — будто ждёт, что кто-нибудь сейчас ворвётся с криком «Нас обогнали, беги обратно». Знакомое состояние — пять банок энергетика, две красные карточки в футболе и ни грамма усталости.  — Макс, тебе надо поспать. — Не хочу я спать. Он весь как натянутая струна: вот-вот лопнет или зазвучит. Спать? Сейчас? Когда мир ещё гудит в ушах частотой семь тысяч оборотов? — Хочешь. Это в тебе убойная доля адреналина сейчас говорит. Давай ложись, остынешь. — У меня глаза закрываются, а внутри как будто двигатель на прогревочных оборотах работает. Я слышу, как в голове шины визжат. Я не усну. Джордж понимающе кивает. Сам такой же.  — Как можно помочь тебе уснуть? — М-м, положить на свои сексуальные ножки? — пробует Макс.  — Ладно, — подозрительно легко соглашается Джордж. Он садится на узкую койку, похлопывает по коленям. Макс не заставляет себя упрашивать дважды — плюхается рядом, устраивает голову у него на бёдрах и подворачивает колени, чтобы поместиться, как нашкодивший котёнок. — Даже не думай, — Джордж следит за взглядом Макса. — А то по губам получишь! — Смотря чем я получу по губам, — ехидно тянет Макс. — Блять, рукой! На этот раз рукой! — смущённо рявкает Джордж. Макс уже открывает рот для очередной провокации, но Джордж затыкает его единственным работающим способом — кладёт ладонь ему на макушку и легонько, почти невесомо надавливает. Не в шею, не на больные точки, а просто держит. Жест собственника, жест «лежи и не рыпайся». — С утра у тебя ещё один стинт. И если ты снова поедешь как ебанутый, я сделаю массаж всего тела. Включая те места, которые обычно не массируют даже на Паттайе. Макс не сдерживает смешок. — Это угроза? — Это обещание, солнышко. А теперь — цыц. Тот послушно кивает и закрывает глаза. — О, да… Мои любимые сладкие ляжечки… — едва слышно бормочет он. — Как же я соскучился…  Джордж хочет сказать что-то едкое, но Макс проваливается в сон с той пугающей скоростью, с какой обычно входит в первый поворот. Только что здесь был человек — и вот уже лишь тёплое тело, редкое дыхание и ресницы, которые вздрагивают, как крылья уставшей бабочки. Джордж смотрит на него и думает, что этот человек способен заснуть где угодно — на полу бокса, в кресле самолёта, на коленях у злого британца. Он осторожно перекладывает голову Макса, чтобы она не затекла, и чтобы ему было удобнее. Тот издает звук, похожий на мурлыканье, и подворачивается ближе, как котёнок, который нашёл самое тёплое место в доме. В дверь неожиданно стучат и она открывается. — Тсс, — шипит Джордж. — Там второй пилот спрашивает, — начал было механик. — Ему нужно… — Ему нужно научиться ждать, — перебивает Джордж голосом, в котором слышались нотки ледяного британского величия. Таким голосом королева, наверное, приказывала казнить фаворитов. — Он спит. Всем выйти. Никому не входить. Если кто-то его разбудит, я лично найду этого человека и сделаю так, что его следующая работа будет связана с обслуживанием общественных туалетов в Утрехте. Вам понятно? Механик бледнеет и исчезает. Джордж сидит и гладит его по волосам. Макс дышит ровно, тяжело, и это единственное успокоение для нервов Джорджа — слушать, как этот дурак жив. Светловолосый, с ресницами, которые дрожат во сне. Беззащитный. Человек, который час назад нёсся по трассе, где каждый пятый поворот носит имя погибшего гонщика. — Зачем ты это делаешь? — тихо спрашивает Джордж пустоту. — Зачем ты так рискуешь? У тебя уже есть всё. Ты лучший. Ты чемпион. Что тебе ещё нужно? Но дело в том, что он и сам прекрасно знает ответ. Максу нужна эта свобода. Нужно это чувство, когда ты едешь двести, и мир сужается до бесконечного серпантина дороги, и нет места для всякого страха и глупых сомнений. Легче было бы ненавидеть Макса за безрассудство, если бы Джордж сам не понимал его до костей. Но он понимал. И от этого злился ещё сильнее — на себя, на спорт, на жизнь, которая заставляет их выбирать между любовью и скоростью. Макс, спящий, естественно не слышит. Или слышит — с этими рептилоидами никогда не угадаешь. Но его расслабленная рука находит пальцы Джорджа и сжимает их во сне на автомате. Тело помнит то, что разум уже отключил. Как будто даже в отключке знает: вот за что действительно стоит держаться. Джордж сглатывает. — Ладно, — шепчет он. — Ладно.

***

Утро на Нюрбургринге начинается со звонка будильника, который Джордж предусмотрительно поставил. Сам Расселл просыпается в позе, которую йога не одобрила бы — всё тело затекло, шея не поворачивается, а на коленях до сих пор лежит голова Макса, который, судя по всему, спал лучше всех в этом трейлере. — Доброе утро, — сонно тянет Макс. — Утро. Ты меня всю ночь держал, — обвиняет Джордж. — Я не мог пошевелиться. — Ты сам положил меня на свои ахуенные коленки, — напоминает он с улыбкой.  — Я думал, это займёт пять минут, а не пять часов. — Ты запретил меня будить. Я слышал. — Иди ездить, — возмущённо-смущённо посылает он. Макс встаёт, потягивается, хрустит позвоночником. Потом наклоняется, чмокает Джорджа в макушку — быстро, по-свойски, так, что тот даже не успевает воспротивиться  — и выходит из трейлера. Уже на пороге он оборачивается. — А ты будешь смотреть? — А ты будешь ехать как человек? Они смотрят друг на друга. Макс с надеждой, Джордж с обещанием скорой и мучительной расправы. Сзади кто-то из команды кашляет. — У нас смена через двадцать минут, — робко говорит инженер.  Макс переводит взгляд на Джорджа, потом на инженера, потом снова на Джорджа. — Я вернусь. — Ты вернёшься живым, — уточняет Джордж. — Это не просьба, а приказ.  — Слушаюсь и повинуюсь! — Макс вскидывает руку к виску в дурацком салюте. — Имей совесть, не убейся. — Не буду, — обещает Макс. И врёт, конечно. Потому что его следующий стинт заканчивается отрывом в тридцать секунд от второго места. Инженеры переглядываются и делают вид, что не замечают, как гость из Формулы-1 комментирует заезды так, будто защищает докторскую по сквернословию. Каждый обгон сопровождается возгласом «вы ебанулись там все?!», каждый рискованный вход в поворот — «мать твою, мать твою». Макс вылезает из машины — мокрый, красный, с безумным блеском в глазах. Он снимает шлем, его волосы торчат так, будто он всю ночь спал в розетке, а комбинезон неприлично облегает всё, что Джордж предпочёл бы не замечать, потому что они на публике. Но замечает, конечно. И злится ещё больше. — Я смотрю, кому-то жить надоело, — вместо приветствия цедит Джордж. — Не дождешься, — Макс подходит вплотную, от него несёт потом и бензином. — Я ж пообещал. — Ты был на секунду быстрее на последнем круге. — Просто хотел порадовать тебя. — Я просил ехать как дедушка, который везёт внуков в церковь. — Дедушка тоже может иногда газку поддать. — Ты всё равно получишь пизды после гонки, ты же понимаешь? — Понимаю, — вздыхает Макс, и этот вздох звучит почти счастливо. — Иди уже в душ, вонючка, — буркает Джордж, отворачиваясь, чтобы не сорваться и не начать душить его прямо при камерах.   Но Макс не идёт в душ. Вместо этого он хватает Джорджа за запястье и тащит в сторону трейлера, где они уже были сегодня ночью. — Только попробуй сказать, что мы будем делать это там, где твои механики спят и хранят запаску, — шипит Джордж. — А я и не говорю, — хитро прищуривается Макс. — Я делаю. В трейлере их встречает Лукас и Дани. — Пацаны, будьте друзьями, съебите нахуй, — умоляет Макс напарников. Ауэр, который как раз стягивал кроссовки, замирает с открытым ртом. Хункаделья медленно переводит взгляд с Макса на Джорджа, потом обратно. Его лицо — картина маслом под названием «я ничего не видел, я ничего не знаю, меня здесь нет».  — Мы уже ушли, — говорит Дани, выталкивая себя и Лукаса за дверь быстрее, чем Джордж успевает открыть рот. Перед тем как захлопнуть дверь, Дани оборачивается и показывает Максу большой палец. — Только успей до смены пилота, — бросает он напоследок и исчезает. — Не понял, — доносится голос Ауэра уже из-за двери. — А как же настройки? — Забей. Там сейчас будут настраивать совершенно другие параметры.  В трейлере остаются только они двое и время, которое Макс намерен использовать с максимальной эффективностью. — Ты совсем ошалел, — говорит Джордж, упираясь спиной в стенку. — Да, я наглый, — шепчет Макс, уже стягивая одежду и уводя Джорджа в поцелуй. — Стараюсь соответствовать. Не зря же ты ко мне прилетел. — Макс, я прилетел тебя убить. Убить, а не целовать. — Ну так убей, — предлагает он. — Поцелуями. Джордж, поколебавшись секунду, удовлетворяет просьбу. Он целует крепко, вкладывая в этот жест всё: и страх, который он испытал, глядя на онборд, и злость, которая до сих пор кипела где-то в солнечном сплетении, и любовь, такую неуклюжую, что она умела выражать себя только через массаж с элементами пытки и бесконечные ругательства. — Твою мать! Ты что, бритву дома забыл? — возмущается Джордж, поморщившись. Макс недоуменно моргает. Джордж проводит ладонью по его щеке — и снова отдёргивает, потирая слегка покрасневшую кожу. — Это же наждачка! Когда ж ты за ночь так оброс то? Где мой гладкий мальчик, пахнущий лавандовым гелем после бритья и выглядящий на семнадцать? А? Я хотел тебя целовать, а не асфальт фрезеровать! Макс наконец соображает, что происходит, и лениво усмехается.  — Прости. Нюрбургринг. Тут как-то не до маникюра, — он потёрся щекой о плечо Джорджа. Специально. — Зато какой мужской характер. Чувствуешь? — Я чувствую, как ты мне кожу сдираешь, животное, — Джордж, впрочем, не отстраняется. — Потом купишь мне увлажняющий крем. Очень дорогой. — Куплю, — шепчет Макс. — Куплю тебе весь увлажняющий крем в Монако. И магазин вместе с ним. И фабрику, где его делают. И чёртову плантацию, с которой собирают алоэ вера. — Ты не знаешь, из чего делают увлажняющие кремы. — Зато я знаю, из чего делают поцелуи, которые лечат всё.  Джордж ухмыляется и целует его снова — невзирая на щетину, на усталость, на то, что губы теперь будут саднить ещё час. Своими движениями он словно хотел выбить весь этот идиотский гоночный азарт из каждой клетки. Руки скользят по одежде, спутанные волосы лезут в лицо. — Ты нервничаешь, — удивляется Джордж, отрываясь на секунду. — Я всегда нервничаю, когда целую тебя. Ты слишком красивый для моих глаз. — Льстец. — Правдолюбец, — парирует Макс, снова затягивая в поцелуй. Он выходит долгим и неторопливым. Как будто у них в запасе еще двадцать четыре часа, а не пятнадцать минут до того, как кто-то начнет снова ломиться в дверь. — Тут было ужасно скучно без тебя… и усов Лэнса Стролла... — М-м, и поэтому ты решил отрастить усы Лэнса Стролла себе?  — Да ладно, красавица, не бурчи. Если бы я знал, что ты прилетишь, то захватил бы бритву.  — Я думаю, ты предполагал такой вариант развития событий, учитывая «сухой закон» на борту, — язвит Джордж. — Да, кстати, чё за нахер? — Извини, принцесса. Не хотел, чтобы ты напился раньше времени без меня. — Ах ты ж… — Джордж открывает рот для новой тирады, но Макс его снова целует. И на этот раз уже не отпускает так быстро.  В самый сладкий момент, снаружи раздается дикий вопль. — Ребята! У нас проблемы! — Мы заняты, — рявкает Джордж, не отрываясь от дела. — Машина сломалась. Карданный вал накрылся. Мы не финишируем. Повисает тишина, и Джордж медленно переводит взгляд на Макса. Он ожидает чего угодно — Ферстаппены умеют проигрывать шумно. Но Макс просто замирает и смотрит куда-то в бок. Его плечи чуть опускаются.  — Бля… И Джорджа накрывает. Не жалостью — нет, жалость была бы оскорбительна — злостью. Праведной и бессильной злостью за то, что он не может починить этот грёбаный кардан. Что он может лишь смотреть, как разбивается мечта его любимого дебила. И от этой злости его несёт. Макс медленно сползает по стенке трейлера, садится прямо на грязный пол и поджимает колени к груди. Сесть на пол в дорогих джинсах? Плевать. Он опускается рядом и придвигается вплотную. Джордж молчит. Он знает, когда нужно говорить, а когда — просто быть стеной. Сейчас был второй вариант.  Тишина затягивалась. Макс смотрит в одну точку, не моргая. — Мне очень жаль, — наконец говорит Джордж. — Я знаю, как сильно ты хотел победить. Макс поднимает голову. Его глаза сухие — вот, что пугает больше всего. Если бы он плакал, Джордж хотя бы знал, что делать. А так — просто пустота. — Слушай, — говорит Макс тихо. — Я сейчас, возможно, скажу одну очень эгоистичную вещь. — Говори. — Я не хочу, чтобы ты думал, что я не ценю то, что ты прилетел. Ценю. Очень. Просто… — замолкает Макс, пытаясь подобрать слова. — Дай мне немного времени побыть злым на этот грёбаный мир. Потому что я очень хотел эту гонку. Не ради кубка. Ради того, чтобы сказать себе: «Ты смог. Ты закрыл эту чёртову главу». Понимаешь? — Понимаю. — Я злюсь на то, что в третий раз что-то идёт не так. Третий раз, Джордж. Это уже не случайность, а какая-то карма. Или проклятие. Проклятие тройки? Или я просто… не заслужил? — Не смей, — перебивает его Джордж. — Не смей говорить, что ты, один из величайших гонщиков, чего-то там не заслужил. Ты вложил в эту гонку душу, деньги, время. И если бы эта трасса умела любить, она бы выбрала тебя. А то, что сломался какой-то долбаный карданный вал — это не карма, а просто просто херня. Иногда херня случается даже с самыми лучшими. Ты же и сам это знаешь. — Знаю, что моя мечта только что загнулась из-за куска металла, который стоит как ужин в Монако, — начинает смеяться Макс. — Это пиздец смешно. Угарнее мог быть только отвал колеса на первом круге. А так почти доехали. Классика. Ферстаппен смеётся заливисто, почти истерично.  — Ты чего? — осторожно спрашивает Джордж. — У тебя шок? Тебя ударить? Позвать врача? — Нет, — говорит Макс. — Нет, Джорджи, со мной всё в порядке. — Ты же проиграл. — Спасибо за напоминание. — Ты привёз тридцать секунд и всё равно проиграл. — Благодарю за уточнение. — И ты... смеёшься? Расселл смотрит на него так, будто видит в первый раз. Ну, то есть, он и так его каждый раз видит будто в первый, но сейчас особенно. Потому что этот дикий, бесшабашный, необучаемый придурок только что проиграл гонку своей мечты из-за ржавой железяки, и вместо того, чтобы крушить трейлер и проклинать богов, он сидит на грязном полу и ржёт. Окончательно ёбнулся, наверное. Или это стандартная реакция у гуманоидов. Тоже как вариант.  — Что ж... похоже, я выиграл досрочно, — выдыхает Макс. — Мой трофей сегодняшнего дня уже у меня в руках, — добивает Макс с такой бесстыжестью, что у Джорджа кончаются слова. Совсем. Ноль. Дефицит лексикона в особо крупных размерах. Джордж краснеет так, что, наверное, видно даже с трибун. Краснеет не румянцем, а пожаром, катастрофой, концом света. Он хочет сказать что-то едкое, съехидничать, свести всё к шутке — потому что так делают нормальные люди, когда им слишком страшно от собственных чувств.  «Какой ещё трофей, ты гонишь, иди в душ, от тебя несёт», — так и вертится на языке. Но Макс смотрит на него своими голубыми глазами, в которых плескается такая нежность, что Джордж давится всеми остротами разом. — Это не купишь, не выиграешь на трассе. Это, блять, надо заслужить — чтобы кто-то в три часа ночи летел через всю Европу, потому что волнуется за тебя. Джордж категорически с ним не согласен. Нельзя так говорить. Это неуважение примерно ко всему. Ко всем километрам, которые Макс проехал за сутки. Ко всем секундам отрыва, которые были заработаны потом, кровью и риском. Ко всем бессонным ночам, когда Макс сидел в симуляторе, запоминая каждый изгиб этой долбаной трассы. Ко всем деньгам из собственного кармана — а он знал, сколько Ферстаппен вбухал в этот проект. Джордж помнит, как Макс рассказывал ему про прошлые попытки. Про дисквалификацию, которая была несправедливой, как решение судьи в любительском футболе. Про поломку, которая случилась, когда победа была уже в кармане. Про всё то говно, которое этот человек проглотил ради одной мечты — выиграть «24 часа Нюрбургринга». Не ради денег или славы, а потому что эта трасса — последняя его детская мечта, которую он ещё не исполнил. И вот сейчас, когда всё сложилось — идеальная машина, отличная команда, его собственная форма на пике — какой-то грёбаный карданный вал решает, что нет. — Я знаю, о чём ты подумал, — внезапно говорит Макс. — Я не обесцениваю усилия, а просто переставляю акценты. Ты же знаешь мою главную проблему — я не умею радоваться тому, что есть. Вечно хочу больше. Быстрее. Выше. Но сейчас… сейчас я смотрю на тебя и думаю: блять, а ведь больше-то и не надо. — Да, ты просто пытаешься себя утешить, — выдыхает Джордж.  Абсолютно тупая и бессмысленная реплика, как ни глянь. С таким же успехом можно было ничего не говорить, и то вышло бы продуктивнее. Все неудобные мысли и раздумья уместились в словах, которые их даже не отображают. Но Джордж, впрочем, никогда не был сильным в утешениях. Он силён в действиях: прилететь, наорать, сделать массаж, сидеть пять часов с затекшей шеей, потому что любимый дебил уснул у него на коленях. В этом Макс всегда превосходил его — он умел найти свет там, где Джордж видел только тьму и повод для праведного возмущения. — А ты попробуй мне запретить, — на удивление ласково усмехается Макс. Он реально что ли? Не шутит про «утешительный приз»? — Я сегодня слил гонку из-за какой-то железки. Но зато я хотя откайфовал по полной. И ты здесь. Так что, знаешь… мне, наверное, даже повезло. Джордж фыркает, а потом смеётся. И в этом смехе вся гамма последних суток: от ужаса до облегчения, от злости до того щемящего тепла, которое он никогда не признает. — Только ты, Ферстаппен, можешь назвать сход с дистанции «везением». — Это потому что я оптимист. — Ты просто отбитый. — Это одно и то же, просто с разным акцентом. — Ты правда веришь в свои слова? — спрашивает он тихо. Потому что Джордж не верит. Он ищет подвох, второй слой, скрытый текст, потому что жизнь приучила его, что просто так ничего не бывает. — Верю, — отвечает Макс просто. — Да ладно тебе. Выиграл — сказали бы: «Ну, этих сантехников на тазиках каждый может». Проиграл — скажут: «Даже их обогнать не смог». — Ну, вы же действительно полкруга «Дачу Логан» обогнать не могли, — язвит Джордж, возвращаясь к привычной роли. — Вот видишь, куда мне с такой легендой тягаться? Сравнил, блин. — Великую «Дачу Логан» и какого-то там дохленького ноунейма Ферстаппена.  Макс ржёт в голос. Джордж смотрит и не может отвести взгляд. Потому что вот оно — то самое. Когда человек рухнул на дно, а всё равно смеётся, потому что рядом есть кто-то, с кем даже дно — это просто смена декораций. — Именно. Главное, что ты видел мои лучшие круги. А остальное я и сам прекрасно знаю. Джордж остальное тоже знает. Знает, что иногда вещи идут совершенно не так, как мы планируем. Знает, что карданные валы ломаются, победы уплывают, а мечты рассыпаются в прах на финишной прямой.  Знает, что поражение бывает иногда слаще победы, если смотреть на него правильными глазами. Что Макс Ферстаппен не умеет проигрывать — он умеет переводить стрелки, менять правила, перекраивать реальность под себя. Проигрыш для него — это просто «не тот сценарий». А значит, завтра он сядет за симулятор, послезавтра позвонит инженерам, через неделю найдёт другую гонку. И Джордж снова будет смотреть. Быть может, даже опять прилетит. И будет ругаться. И целовать. И снова ругаться. Джордж смотрит на Макса и думает: вот же ёбаный ублюдок. Вот же бесценный, невыносимый, единственный.  Двадцать четыре часа — это, в общем-то, немного. Это один день из жизни. Одна гонка. Один круг Земли вокруг своей оси. Можно провести их в панике перед экраном, в самолёте, на грязном полу бокса. Можно выиграть. Можно проиграть. Можно успеть поругаться, помириться, сделать массаж с элементами пытки и услышать, как любимый идиот называет тебя своим трофеем. Время — штука относительная. Сутки с ним пролетают как двадцать четыре минуты, если смотреть, как он гоняет. И тянутся как двадцать четыре года, если ждать, когда он вернётся живым. Но без него — это всего лишь очередные двадцать четыре часа.