Давай будем свободны вдвоем

В голове было пусто. Никаких мыслей. Никаких чувств. Только лишь бесконечный холод и сырость, а еще всеобъемлющая пустота. В этот момент он меньше всего чувствовал себя человеком. Он был инструментом, оружием, имеющим единственную задачу — убить того, кто сейчас был перед ним. Но кто это был? Ванитас видел лишь высокую фигуру, смутно знакомую, но совершенно неузнаваемую. Единственной выделяющейся вещью были красные глаза, сияющие в темноте. — Ванитас, стой, я не хочу драться! — Давай поговорим! — Я могу тебя поранить! Чужие слова были совершенно неразличимы, проглатываемые ветром и каплями дождя. Что бы этот вампир сейчас ни говорил, все это было неважно — все звуки растворялись, неспособные пробиться сквозь единственную команду. Только она сейчас имела значение. «УБИТЬ». За этим громким словом стояли смутные воспоминания, от которых хотелось избавиться, но что бы он ни делал, боль никак не утихала. И именно эта боль подстегивала его вкалывать себе в шею новый шприц. «Прошу, я не хочу, чтобы кто-нибудь видел меня в таком виде. Убей меня». Противник явно превосходит его физически, но убить не пытается. И Ванитас с удовольствием на этом сыграет. Даже если он просчитается и лишится жизни — цель будет достигнута. Никто не узнает о его воспоминаниях. Секунда выжидания, рывок, замахнуться ножом что есть силы и ударить в самое уязвимое место. С правой стороны по лицу потекло что-то теплое, но это совершенно неважно. Важна цель. Его тело — механизм, с помощью которого он выполнит задачу, превозмогая боль и усталость. Он не имеет права останавливаться. — Давай прекратим, Ванитас. Я хочу вернуться к тому, с чего мы начали. Вампир стоит не шевелясь, широко раскинув руки, будто сам приглашает подойти к нему поближе. Его цель открыта. Он бежит, не раздумывая. — Ванитас, послушай, что я тебе скажу! Его ноги отталкиваются от края, и они оба оказываются в воздухе. Вот он — его шанс. — Я никогда… Замах ножом. Цель не сможет дать отпор из такого положения. — Не дам тебе свободы! Резкий удар о землю. Пелена уходит с глаз вместе с непрошенными слезами. Руки дрожат. Ему кажется, что он сейчас упадет замертво. — Н-ной. О да, теперь он видит, кто перед ним. Вот только вампир больше не излучает тот яркий свет фиолетово-алых глаз, а сам Ванитас яростно сжимает тесак, вошедший в чужую грудь по самую рукоять. Он не успел остановиться. Нет. НЕТ. — Ной! Пожалуйста, Ной! — крик настолько отчаянный, что начинает саднить горло, но его никто не услышит. Все пространство сжимается до одного небольшого клочка земли, на котором расположились они вдвоем. Холодно, безумно холодно и одиноко. Дождь почти смыл с него кровь, но он не в состоянии смыть все грехи, что лежат на его душе. Он остался свободным, как и хотел. Ванитас резко открывает глаза, садясь на кровати. Ему кажется, будто он задыхается. Рот открылся в немом крике. Он судорожно водит глазами по комнате, пытаясь понять, где он и что произошло. Тумбочка, окно, кровать с Ноем, на половину свалившимся на пол. Живым Ноем. — Твою ж мать, — шипит парень, проклиная собственные потаенные страхи. Именно поэтому ему больше нравилось спать на крыше — на ней было так холодно, что во снах ему являлся лишь темный подвал Моро, где добрая треть детей погибала не столько от невыносимых опытов, сколько от изнеможения и болезней, против которых вечная сырость и сквозняки были явно не лучшим лекарством. Чужие крики боли и мольбы о пощаде для него стали чем-то сродни шуму на фоне и хотя бы не заставляли просыпаться в холодном поту, как сейчас. Ванитасу удается подняться только со второго раза — руки предательски дрожат, а ноги совсем не держат. Его раны с той ночи даже еще не успели затянуться, и приходилось ходить в неудобных бинтах, от которых все чесалось. Он распахивает окно и с грацией хромой кошки все же взбирается на крышу. Ночной Париж всегда был ему верным другом в моменты тревоги. — Думаю, я никогда к этому не привыкну, — тихо проговаривает парень, подтягивая к себе колени и утыкаясь в них подбородком. Он видел чью-то смерть в своих снах десятки раз, иногда он даже осознавал, что это нереальность, но боль утраты возрастала с новой силой, даже не думая хоть сколько-нибудь притупляться. Все дорогие ему люди страдают. Рано или поздно он всех потеряет. И это будет его вина. — Ты же так заболеешь, — доноситься сверху сонное бормотание, и на плечи ложится теплый плед. Руки, что его положили, показались такими теплыми, даже обжигающими. Вампир сел рядом, повторяя позу юноши и поглядывая на него из-под спадающей на глаза челки. — Ной, я не хрупкая дева, чтобы при малейшем дуновении ветерка впадать в горячку, — усмехается Ванитас, сильнее сжимая край пледа. — Болеть — это нормально. Дедушка часто болел, когда попадал под дождь. Бабушка отпаивала его куриным бульоном и говорила, что он ведет себя как маленький ребенок, не способный даже самостоятельно держать ложку. По лицу вампира пробежала легкая улыбка, в которой читалась любовь и грусть, но вот что странно, Ванитас почувствовал, что часть этих эмоций были адресованы и ему. — Если я однажды заболею — даже не думай варить мне куриный бульон. Я его ненавижу. — Ты его даже не пробовал в моем исполнении! — А мне и не надо, чтобы знать, что вкус будет отвратительный, — лицо Ванитаса кривится, передавая все его мысли. И как только ему удается быть настолько открытым и загадочным одновременно? — Я специально добавлю туда что-нибудь такое, что заставит тебя понять, что действительно значит «отвратительный», — не остается в долгу Ной. Он совсем не уверен, что сейчас чувствует: раздражение, что его поварские способности так жестоко оскорбили, даже не дав им и шанса, или все-таки веселье от столь детского поведения юноши напротив. — Звучит как угроза. — Это она и есть. Считай еще одна причина, чтобы ты начал лучше о себе заботиться и стараться не болеть. Ванитас хотел съязвить и уже было открыл рот, но вместо этого отвернулся, глядя на первые лучи солнца, поднимающиеся над крышами сонного города. Даже птицы уже начали просыпаться, разбавляя тишину своим пением. — Твои бабушка и дедушка явно любили друг друга, — выходит спокойно, тихо. Он будто бы сам ощущает этот уют и заботу, которую та пара дарила друг другу. — Да, они были прекрасными людьми, — вампир вспоминает лица людей, которых может смело назвать родителями, жаль только время уже начало стирать детали. Он уже не помнил, сколько точно было родинок на лице его бабушки и зелеными или синими были глаза его дедушки. А потом он переводит взгляд на парня рядом с собой, что ежится от холода, но упрямо не идет в теплую комнату, будто сам себя за что-то наказывает. Сердце в этот момент болезненно сжимается. Хочется его укрыть от этого ветра, от прошлого, что явно причиняет ему боль, от всего, что может вызвать на его лице это отстраненное выражение покинутости, которое временами он показывает. — И ты, Ванитас, тоже прекрасен. — Что? — Ванитас смотрит с искренним недоумением, а после усмехается, уводя руку за спину и облокачиваясь на нее, стараясь принять уверенную позу. — О нет, Ной, я ужасен. Слова вылетают из него так легко, что Ной на секунду замирает. Спорить с ним бесполезно, но, возможно, если он спросит сейчас, то вместо шутки ему все же ответят. — Что тебе снилось? Молчание между ними затянулось. Ной тихо выжидал, давая Ванитасу собраться с мыслями, пока последний прикидывал, стоит ли вообще об этом рассказывать. — Я не успел остановиться, — доносится глухим голосом, будто он говорил совсем не о себе. — Нож вошел по самую рукоять так, что его было сложно вытащить. И вот, снова этот отрешенный взгляд, который Ной так ненавидел. У вампира внутри все похолодело. Последнее, чего он хотел, — это быть причиной такого выражения. Кто угодно, только не он. — Ванитас. Ной притянул его к себе так, что было отчетливо слышно, как бьется сердце. — Слышишь? Оно живое. И я живой. Со мной все в порядке. Ты не такой человек, Ванитас. — Ты ничего обо мне не знаешь, Ной, — парень устало прикрывает глаза, давая себе передышку. Стыдно признаться, но, кажется, ему это было действительно нужно. — Я знаю, что ты временами бываешь просто невыносим. Ты постоянно пытаешься действовать в одиночку и скорее скажешь десять неприятных колкостей вместо одного доброго слова. Ты заносчив, высокомерен… — Я понял, можешь не продолжать, — глаза сами закатываются и появляется желание оттолкнуться от такой теплой груди, но ему не дают этого сделать, сжимая крепче нужного, но не настолько, чтобы причинить боль. — Но также ты очень добрый и сделаешь все, что в твоих силах, чтобы защитить дорогих тебе людей. Ты совершенно не умеешь себя жалеть, но всегда стараешься войти в положение окружающих, и пусть даже ты и ворчишь, когда я отвлекаюсь на различные вещи по дороге, но все равно терпеливо ждешь, если видишь, что для меня это важно. Ты совсем не та книга, которую легко прочитать, но та, над разгадкой которой я, пожалуй, был бы готов биться всю оставшуюся жизнь. — Звучит слишком похоже на признание. — Думаю, это оно и есть, — произносится так легко и невинно, как мог бы сказать только ребенок. Ну или Ной. Парень буквально замирает в чужих руках. — Ной, я… — Тебе не нужно мне отвечать, Ванитас. Я знаю, что ты не заинтересован в любящих тебя людях, но я просто хочу, чтобы ты знал, что они есть и будут рядом с тобой. И эта ослепительная улыбка, ярче любого восхода солнца, стала последней каплей. Ванитас схватил вампира за воротник ночной рубашки и притянул к себе, вовлекая в резкий поцелуй, больше похожий на вызов, на который Ной просто не мог не ответить.