Боярышник форте эвалар и немного лирики

Саша Башуцкий стоял у ворот губернаторского дома на Большой Морской улице и, выкуривая папиросу, смотрел вдаль, в сторону Поцелуева моста. С реки Мойки дул порывами неприятный холодный ветер. Саша и сам не знал, что он высматривает, к тому же замерз, но с улицы не уходил. Саша был молодой гвардейский подпоручик, адъютант генерал-губернатора, блондин с длинным носом, похожий слегка на белую крысу, только что без красных глаз. Стоял конец февраля: время неприятное, слякотное, время промокших ног и бесконечных простуд. Солнца не было уже неделю. Саша был не из тех, кто впадает в уныние из-за погоды, но даже ему эту неделю с трудом приходилось поддерживать в себе доброе расположение духа. Иногда хотелось на кого-нибудь накричать, но он держался. Чтобы окончательно не продорогнуть, Башуцкий принялся ходить из стороны в сторону. Вдруг вдали, как раз в той стороне, куда и смотрел Саша, появилась маленькая фигурка. Мимо подпоручика Башуцкого за те пятнадцать минут, что он стоял у ворот, проходило немало людей, но только заметив эту фигурку, Саша понял, что ради неё он тут и стоит. Фигурка приближалась, и вскоре Саша увидел, что одет приближающийся человечек был в серую шинель. Шинель человечку была великовата, отчего сидела будто с чужого плеча. Вскоре Башуцкий разглядел тонкую шею, детское личико человечка, редкие сероватые волосы, выбивающиеся из-под треугольной шляпы. – Здравствуйте, Фёдор Николаевич! – почти прокричал Башуцкий. Человечек ускорился, и через полминуты Саша уже жал его миниатюрную руку в белой перчатке. – Ну, я как знал, что вы придете, четверть часа уже тут стою. Что же вы не заходите? Граф мне часто на это сетовал. Так долго не были у нас... Фёдор Николаевич поднял на Сашу большие серые глаза и улыбнулся. Ему было почти сорок лет, но не знающий об этом не дал бы ему больше двадцати пяти. Возраст выдавали лишь тоненькие, еле заметные морщинки в уголках глаз. Был он маленький и хрупкий, казалось, подует ветерок – и снесет его. – А я шел-шел, думаю, дай-ка зайду. – тихонько сказал он. – А что не был давно, так дела, Сашенька, служба. Оба мужчины зашли в дом. – А что же граф? – спросил Фёдор Николаевич, отдавая шинель Башуцкому. Под шинелью обнаружился полковничий мундир. – Я слышал, что он болен. Башуцкий помрачнел. – Вы правы, он не здоров. – Что же с ним? – Не знаю. Никто не знает. Ему что-то всё разонравилось. Аппетита нет, в шахматы перестал играть, больше не просит меня читать ему вслух. Сидит в кресле, смотрит в окно. – И всё? – спросил Фёдор с беспокойством. – Всё. Ой, то есть, нет, не совсем. Иногда его ночью лихорадит, как сегодня например. Доктор Петрушевский к нам каждый день заходит, а говорит одно и то же: покой, тёплое питье... – Тут Башуцкий наклонился к самому лицу Глинки и тихо произнес: – Третьего дня государь Арендта присылал, и тот руками разводит. Я не знаю, что и делать. Похоже, болезнь его скорее душевная, нежели физическая... За разговором Федор Николаевич и Саша поднялись по широкой парадной лестнице и, оказавшись у двери кабинета сашиного начальника, графа Милорадовича, оба понизили голос, перейдя почти на шепот. – Странно это всё... – Фёдор Николаевич нервно закусил губу. – На моей памяти подобное с ним случалось, но быстро проходило. А тут...Уж он так две недели. Может из-за погоды? – Может. А может из-за Телешевой. – Балерины? Очень даже возможно. – Фёдор скрестил руки на груди. На лице его читалась плохо скрываемая ревность. Саша заметил это и еле сдержал улыбку. – Я доложу о вас, Фёдор Николаевич. – сказал Саша нарочито громко, чтобы человек в кабинете услышал. – Но не знаю, примет он вас или нет. – Надеюсь, примет. – добавил он уже шепотом и, постучав, скрылся за дверью. А вскоре вернулся с сияющим лицом. – Что он сказал? – озабоченно спросил Фёдор. – Ничего. Примолчал. И это хороший знак! Федор Николаевич шумно выдохнул и взялся за ручку двери. Войдя в кабинет, он обнаружил графа Милорадовича сидящим в кресле, одетого как обычно в домашний халат поверх рубашки и домашних шаровар. Всё вроде было по-прежнему. Кроме одного. И это Фёдор заметил почти сразу. Духота. Окно было закрыто. Сколько Фёдор помнил графа, форточку он не закрывал даже в мороз. Сердце Фёдора неприятно сжалось: такая перемена не предвещала ничего хорошего. – Глинка, ты? Здравствуй, душа моя. – произнес Милорадович, поглядев на гостя. – Доброе...вечер. – ответил Федор, мельком взглянув на часы в углу. – Как ваше здоровье, Михаил Андреевич? – Здоровье? Неплохо, благодарю. Что же ты не заходил так долго? – последние слова были произнесены будто исключительно из вежливости. Не зная, стоит ли отвечать, Глинка молчал. Граф тоже замолчал и уставился в стенку. Так прошли долгие и томительные две минуты. Неловкую сцену разрядил Саша Башуцкий, заглянувший в кабинет со склянкой в одной руке и ложкой в другой: – Ваше сиятельство, вы забыли утром выпить лекарство. Доктор назначил. – пояснил он Глинке. На слова адъютанта Милорадович лишь безразлично кивнул. Саша заметил это, и губы его подозрительно задрожали. Он приблизился к Глинке и чуть слышно проговорил: – Рано я радовался. Дело плохо: он не послал меня к черту. – Подожди, что ты там говорил, Башуцкий? – послышался вдруг голос графа. – Я задумался и не понял. – Микстура, ваше сиятельство! – А идите-ка вы ко всем чертям со своей микстурой! Она мне не помогает. – сказал граф чуть живее, чем раньше. Башуцкий просиял. Глинка усмехнулся, закрывшись рукавом. – Ваше сиятельство, надо, очень надо! Петрушевский придет, ругаться будет, что не выпили. – с улыбкой сказал Саша и добавил Глинке на ухо: – Ну, слава тебе, Господи, ожил. – Бог мой, пусть хоть обругается – пить не стану. – граф начал раздражаться. – Я вас прошу, выпейте. Вот и Федор Николаевич просит! Федор Николаевич, попросите! – Надо, Михаил Андреевич. Выпейте, будьте любезны. – присоединился к мольбам Саши Глинка. – Господа, вас ещё раз к чёрту послать, или сами пойдете? – Ваше сиятельство, милый, славный, хороший, ну выпейте, пожалуйста, ради нас с Фёдором Николаевичем! – Башуцкий чуть не падал на колени. – Ну-ну, пофамильярничайте мне тут...Ладно, давай сюда свою отраву. Саша от радости принялся скакать по кабинету, чудом не сбивая стоящие на полу многочисленные расписные вазы, при этом пытаясь в полете налить микстуру в ложку. Глинку сие не устроило, он вырвал оба предмета из рук Саши и налил сам. Однако граф отверг его попытки кормления с ложечки. – Не дитя малое, сам выпью. И как только микстура оказалась у него во рту, он до того забавно сморщился, что Глинка не выдержал и прыснул, уткнувшись Саше, пойманном секундой назад за рукав, в плечо. – Ну уж...Я вам...Сами бы попробовали, я бы на вас посмотрел... – недовольно пробурчал Милорадович и отдал посуду Саше. – Вон с глаз моих, изверг рода человеческого. – Слушаю-с! – отвечал радостный Башуцкий и исчез из кабинета. Глинка проводил адъютанта взглядом. Он вспомнил свою юность, когда он был в тех же летах, что и Саша. Их судьбы несколько схожи: и Глинка служил у Милорадовича в адъютантах. Давно это было... Они с графом тогда были моложе. А сейчас, видно, оба начали сдавать... Годы идут, тело и душа уже не те. Вот уж и замена явилась им в виде этого мальчика в адъютантском мундире с аксельбантом. Глинка отнюдь не чувствовал себя стариком, но всё же... И он, и Милорадович одиноки – никто так и не создал семьи. У него, Глинки, время ещё есть, но Милорадовичу поздновато. Как жаль, что нельзя...Нет!!! Глинка тотчас усилием воли отогнал от себя внезапно появившуюся мысль. Что-то он задумался. Мечты были хороши двадцать лет назад, сейчас от них только вред и искушение. Фёдор обернулся на графа и нашел его вновь переменившим настроение. Мимолетная веселость ушла, осталось то апатичное состояние, какое было с ним, когда Глинка только пришел. Милорадович снова сидел неподвижно, опершись локтём на ручку кресла и подперевши голову рукой. Взгляд его, устремленный в пустоту, ровно ничего не отражал. Фёдор заметил, что лицо его друга осунулось, взгляд потускнел. Он, как четверть часа назад, стоял молча, замерев, за спинкой кресла, не зная, что ему делать, чуть не задыхаясь от жалости. Он всегда особенно чутко воспринимал несчастье других. Сейчас же это ощущение было особенно невыносимым, потому что, во-первых, граф был ему очень дорог, а во-вторых он совершенно не понимал, чем может помочь. Кто он против первых врачей Петербурга? А вдруг с Милорадовичем случится что-то плохое, если ничего не предпринять? Он сгущает тучи, но... Федор сделал два осторожных шага к креслу и негромко позвал Милорадовича. Тот чуть повернул к нему голову, что Глинка воспринял, как готовность слушать. – Ваше сиятельство, позвольте, я лоб ваш проверю, нет ли жара. – Изволь. – бросил Милорадович безразлично. Глинка глубоко вздохнул, чтобы прогнать робость, и наклонившись к графу, почти прислонил свои губы к его лбу. Однако за долю секудны до касания он, испугавшись своей дерзости, остановился. И измерил температуру лба тыльной стороной ладони. Милорадович поморщился. – Прекратил бы ты жеманиться, а, Федя? Решил целовать, так целуй. Глинка поцеловал, ругая себя за нерешительность. А потом ещё раз поцеловал, уже в макушку. Потом ещё раз, и ещё. А после, совсем осмелев, обнял друга за шею, прижавшись щекой к его щеке, и принялся болтать что-то утешительное вполголоса. Через каждые полфразы он повторял: "Вы не бойтесь, всё будет хорошо." – слова, адресованные им скорее самому себе, для успокоения. – Всё хорошо будет. Скоро весна, солнце придет. Снег этот растает, и не будет больше слякоти. Птицы прилетят... А когда дороги высохнут, мы с вами поедем...куда бы?...Да хоть в Екатерингоф! Я уверен, вас там ждут. Вы только не бойтесь... Вас там любят. Вас многие любят. – Любят, говоришь? – лицо графа внезапно просветлело. – Разумеется! – Глинка ухватился за эту соломинку. – Государь вас ценит. На это Милорадович лишь горько усмехнулся. – Ну, или Саша. Он о вас так заботится. – продолжил Фёдор. – Или я...Я вас очень люблю. – последние слова он проговорил практически беззвучно, одними губами. – Люби. Спасибо. – сказал граф и погладил Федора по руке. Эта внезапная ласка выбила Глинку из колеи. Он крепче прижался к графу и с отчаяньем вопросил: – Что с вами!? Я не узнаю вас, ответьте, пожалуйста! Я...то есть мы, мы с Сашей волнуемся. – Что со мной? – граф поёжился. – Не знаю. Надоело всё. Старею. Устал. – и, увидев, что Глинка внимательно слушает, продолжал: – Да устал. В отставку бы мне... Уехать бы в Полтавскую губернию, у меня ведь там сельцо есть, Вороньки, помнишь, говорил тебе? – Помню, граф, как же. – Отвечал Глинка. – А помнишь ли, я тебе рассказывал, как за землю судился с соседом? – Кажется... Не расскажете ли снова? – спросил Федя с искренним интересом. А в душе он, тем временем, молил: "Ну, ну, давай, пожалуйста!" – Пожалуй, расскажу. Если сил хватит, конечно. Так вот, слушай... Глинка почувствовал, что Милорадовичу стало несколько лучше. Он слегка ожил и, будто бы воспряв духом, принялся пересказывать Фёдору историю его судебной тяжбы десятилетий давности. По ходу рассказа в душе Глинки всё сильнее начинала теплиться надежда на выздоровление друга, потому как рассказ его становился всё оживленнее, оживлённее, оживлённее... Фёдор понял: он нашел то самое, что могло вывести графа из многодневного упадка сил. Он счастливо выдохнул и поцеловал Милорадовича в висок. Поглядев на лицо графа, Федя заметил на губах его слабую улыбку. Нет, друг его не был ещё до конца здоров, но определенно не стоял у края могилы от уныния. Граф внезапно замолк и снова уставился в окно. Внутри у Глинки что-то обрушилось. Неужели всё было зря? Дрожащими пальцами он провел по щеке графа и молвил упавшим голосом: – Ваше сиятельство...? – Знаешь ли, душа моя... – вдруг произнес Милорадович с видом философа, – Мне что-то надоело сидеть безвылазно в этой комнате. Скорее бы уж, солнце, действительно, вышло, а то мочи уже нет. – и, помолчав, добавил. – Сыграть нам с тобой, что ли, в шахматы? И да, открой-ка окно. Душно больно здесь.