Благие знамения: Шесть тысяч лет ожидания.

Прошло три года, семь месяцев, две недели и примерно шесть часов с тех пор, как Небеса и Преисподняя официально объявили об «урегулировании разногласий» — что на их языке означало «все забыли, кто кого пытался сжечь, и переключились на внутренние склоки». Азирафель, бывший ангел Восточных врат, ныне — просто Азирафель, книготорговец с незаконно хорошим вкусом к еде, проснулся в своей постели над магазином в Сохо с твёрдым убеждением, что сегодня случится что-то ужасное. Он проверил пророчества Агнессы Псих — нет, не было ничего про второе Второе пришествие. Заглянул в ленту новостей — обычный хаос. Открыл шкаф и выбрал бордовый жилет, чтобы хоть как-то взбодрить утро. И только когда спустился вниз, заварил утренний чай и развернул «Таймс», то понял, в чём дело. Кроули не написал ему уже пять дней. Пять дней. Сто двадцать часов. Семь тысяч двести минут, за которые демон успел бы дважды облететь Землю на «Бентли», развести фальшивый кулинарный блог и, возможно, случайно вызвать трёх мелких бесов в чужом тостере. Но он молчал. Азирафель отхлебнул чай. Поставил чашку. Взял телефон. Посмотрел на последнее сообщение: «Спокойной ночи, ангел. 🌱» (Кроули иногда отправлял эмодзи растений в качестве тонкого, как ему казалось, юмора). Нажал на диалог. Напечатал: «Кроули, с тобой всё в порядке?» — удалил. «Доброе утро. Хочешь зайти на чай?» — удалил. «Я волнуюсь. Пожалуйста, ответь» — удалил быстрее всех. Вместо этого он написал: «Сегодня пекут яблочный пирог в той маленькой пекарне у парка. Кажется, с корицей. Подумал, ты бы оценил». Ответ пришёл через полторы минуты: «Не голоден». Азирафель уставился на экран. Кроули — не голоден. Это было как сказать «вода не мокрая» или «договор Азирафеля с небесной бюрократией был подписан добровольно». Что-то явно случилось. Он решил действовать прямым методом. Накинул пальто, взял зонт (хотя дождя не ожидалось, но старые привычки — старые привычки) и через двадцать минут уже стоял перед дверью квартиры Кроули, слушая приглушённый рок изнутри. Музыка была не той. Обычно Кроули ставил Queen или что-нибудь ритмичное, где достаточно басов, чтобы соседи снизу думали, что началось землетрясение. Сейчас же играло что-то тягучее, почти печальное. Шопен, кажется. Азирафель вздрогнул. Шопен означал либо депрессию, либо попытку вырастить фиалки, либо — что было хуже всего — желание поговорить о чувствах. Он постучал. Дверь открылась сама. Внутри пахло почти стерильно — растения на подоконниках стояли идеальными рядами, но без обычного Кроулиева вызова: «Ты плохо рос, иди в угол, думай о своём поведении». Никто не шипел на фикус. Тишина нарушалась только музыкой. — Кроули? — позвал Азирафель, заходя внутрь. Демон сидел на подоконнике в гостиной, поджав колени к груди, и смотрел в окно. Без солнечных очков. Это было первым тревожным сигналом. Вторым — его волосы, обычно собранные в аккуратный пучок или торчащие в творческом хаосе, сейчас висели влажными прядями, будто он только что из душа. Третьим — он не обернулся. — Ты не ответил на мои сообщения, — сказал Азирафель, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ответил. На одно. — «Не голоден» — это не ответ. Это диагноз. Кроули хмыкнул, но без обычной издёвки. — Пришёл проверить, не сбежал ли я обратно в Ад? Не волнуйся, ангел. Я тут. Просто… думал. Азирафель осторожно подошёл ближе и сел на край дивана — так, чтобы быть на расстоянии вытянутой руки, но не вторгаться в личное пространство. За шесть тысяч лет он выучил это правило: когда Кроули надевает очки, он защищается. Когда снимает — он уязвим, и лучше не делать резких движений. — О чём думал? — спросил Азирафель. Кроули помолчал. Повернул голову, и жёлтые глаза с вертикальными зрачками — такие странные и такие родные — встретились с голубыми. — О нас, — сказал он. — О том, что было. О том, что будет. О том, что мы шесть тысяч лет ходили вокруг друг друга, как два идиота, которые забыли карту. А теперь… что теперь? Азирафель открыл рот, чтобы сказать что-то ободряющее — что теперь они свободны, что больше нет Небес и Ада, дышащих в затылок, что можно наконец жить. Но Кроули перебил. — Я не о свободе, — голос демона дрогнул, чего почти никогда не случалось. — Я о том, что я тебя люблю, Азирафель. И я знаю, что ты меня тоже. Мы это уже проходили. Но дело в другом. Я боюсь. — Чего? — тихо спросил ангел. — Того, что однажды ты проснёшься и поймёшь: «А зачем мне этот змей, который приносит неприятности, пугает моих клиентов и поливает кактусы кофе?» Что ты заслуживаешь кого-то… правильного. Другого ангела. Или просто тишины. Азирафель медленно встал. Подошёл к подоконнику. И — очень осторожно, как если бы прикасался к взрывчатке — положил ладонь поверх руки Кроули. — Ты идиот, — сказал он с такой нежностью, что это прозвучало как ласка. — Глупый, вечно ноющий, театральный и абсолютно невыносимый идиот. Я любил тебя шесть тысяч лет — через потоп, средневековую инквизицию, викторианскую эпоху и тот ужасный период, когда ты решил, что носить кожаные штаны — хорошая идея. И ты думаешь, что я проснусь однажды и разлюблю? Из-за чего? Из-за того, что ты помнишь, как я люблю утренний чай? Из-за того, что в 1967 году ты отдал мне свою святую воду, зная, что она может тебя уничтожить, просто чтобы я чувствовал себя в безопасности? Кроули моргнул. Один раз. Потом второй. Потом его плечи опустились, и он уткнулся лбом в плечо Азирафеля. — Терпеть не могу, когда ты прав, — пробормотал он в ткань пальто. — И вообще, от тебя пахнет корицей. — Пирог, — вспомнил Азирафель. — Я серьёзно про пекарню. — Я сказал, что не голоден. — А я говорю, что ты врёшь. Кроули поднял голову. На его лице — впервые за пять дней — появилось нечто, отдалённо похожее на улыбку. — Ладно. Но я хочу кофе. И чтобы ты потом остался. Не на чай. Просто… остался. Азирафель кивнул, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди — не чудо, не благословение, а нечто гораздо более редкое. Простое человеческое спокойствие от того, что ты там, где должен быть. — Хорошо, — сказал он. — Но я всё равно возьму яблочный пирог. С корицей. А ты будешь жаловаться, что я тебя закармливаю. — И ты купишь второй кусок, потому что я съем первый и скажу «ну ладно, уговорил». — Ты меня знаешь, — улыбнулся Азирафель. — Ангел, я тебя знаю лучше, чем ты сам. — Кроули наконец слез с подоконника, потянулся — и хрустнул шеей с таким звуком, будто сломал позвоночник и тут же его вправил. — Ладно. Пошли. Но если пирог окажется сухим, я устрою этой пекарне мелкую порчу. Например, все их эклеры начнут смеяться. — Ты этого не сделаешь. — Сделаю. Я демон, или кто? Они вышли на улицу, и мартовский ветер тут же растрепал волосы Азирафеля. Кроули, уже надевший очки, искоса глянул на него. — У тебя седина, — заметил он. — У меня всегда была седина. Это называется «божественное свечение», если верить архивам. — Это называется «старый ворчун». — Это называется «ангел, который тебя терпит». Кроули фыркнул, но руку не убрал, когда их пальцы случайно соприкоснулись. И не убрал, когда Азирафель оставил их так — касаясь, чуть дольше необходимого. Пекарня и правда оказалась уютной. Яблочный пирог был горячим, с хрустящей корочкой и крупными кусками фруктов, которые таяли во рту. Кроули съел свой кусок в три укуса, демонстративно игнорируя вилку, потом уставился на тарелку Азирафеля. — Я сейчас заплачу, — сказал ангел, пододвигая к нему половину. — Я демон, мы не плачем. Мы… ядовито истекаем гонором. — Ты ел мой пирог. — Твой пирог был вкусным. Жалоба отклонена. Они сидели за маленьким столиком у окна, и Азирафель вдруг поймал себя на мысли, что это — самое мирное, что было с ними за последние три года. Ни Апокалипсиса, ни угроз уничтожения, ни внезапных визитов архангелов. Просто утро. Кофе. Пирог. И Кроули напротив, который ворует у него еду и притворяется, что ему всё равно. — Я тоже тебя люблю, — сказал Азирафель негромко. Кроули замер с вилкой на полпути ко рту. Поперхнулся. — Ты… что? — Люблю. И не надо делать вид, что не слышал. Ты говорил со мной о страхах — я говорю тебе о том, что есть. Я люблю тебя, Кроули. Несмотря на кожаные штаны, пристрастие к чересчур громкой музыке и тот факт, что ты никогда не закрываешь дверцу шкафа. Я люблю тебя, потому что ты — единственное существо во всех мирах, которое смотрит на меня и видит не ангела, не книготорговца и не инструмент. А просто… Азирафеля. В пекарне стало тихо. Даже кофемашина, кажется, перестала шипеть. Кроули снял очки. Положил их на стол. И сказал — так, будто признавался в чём-то, чего никогда не говорил вслух: — Я не умею быть лёгким, ангел. Я не умею быть хорошим. Всё, что я умею — это торчать рядом и злить всех вокруг. — Этого достаточно, — ответил Азирафель. — Всегда было достаточно. Они не поцеловались тогда. Не в людной пекарне, с запахом корицы и случайным подглядыванием бариста за их столиком. Но Кроули поймал его руку под столом и сжал — сильно, почти до боли, будто боялся, что Азирафель исчезнет. И ангел сжал в ответ. Когда они вышли, уже смеркалось, хотя прошло всего три часа. — Ты останешься сегодня? — спросил Кроули, глядя куда-то в сторону. — А ты покормишь мои растения, пока меня не будет? — вопросом на вопрос ответил Азирафель. — Я запугаю их до смерти. Они будут любить меня со страхом. — Это не ответ. — Это образ жизни, ангел. — Кроули всё-таки посмотрел на него. В сумерках его жёлтые глаза светились мягче, почти золотом. — Останешься? Азирафель улыбнулся — той самой улыбкой, которую демон видел шесть тысяч лет назад в Эдемском саду, когда ангел впервые протянул ему не пламя меча, а руку. — Останусь, — сказал он. — Но я принёс с собой книги. Три коробки. — О, конечно. Ни дня без литературы. — Ты бы меня не узнал иначе. Они пошли обратно к «Бентли», плечо к плечу, иногда касаясь пальцами — каждый раз случайно, каждый раз намеренно. И когда Кроули завёл двигатель, а динамики взорвались Queen, Азирафель не стал жаловаться на громкость. Вместо этого он положил ладонь на рычаг переключения передач, сверху — поверх руки Кроули, и оставил там на всю дорогу. Демон не сказал ни слова. Но скорость на пустой улице он сбросил до тридцати миль в час. А это, как знал Азирафель, было самым громким признанием из всех возможных.