Тот прилипчивый парень

Ничего не снится, мне не спится, Чтобы не спиться, я возьму спицы. Свяжу любовь из порванных нервов, Она всё-таки стерва. Лу Гуан был человеком, который вёл себя так, словно из принципа вознамерился не обращать на него внимания. Он вёл себя вполне любезно, когда дело касалось Цяо Лин, но стоило на горизонте замаячить Чэн Сяоши, как он напускал на себя столь непроницаемое выражение лица, словно они играли в молчанку и одновременно в игру, суть которой заключалась в том, чтобы не сталкиваться взглядами. Если же Чэн Сяоши удавалось заглянуть ему в глаза, то эти ясные — великолепные, — глаза отражали собой разве что невысказанную вслух насмешку. Он, однако, был уверен, что парень, решивший безвозмездно помогать им с ремонтом в фотоателье, не может быть поистине нелюдимым. К тому же, человек, который так чудно играть в баскетбол, предчувствуя любую дурость, которую Чэн Сяоши может выкинуть, скорее просто не умеет вписываться в социум, чем избегает его. А даже если ему и неуютно в компании большого количества людей, то разве Чэн Сяоши было десять? (Что вы, не дай Бог) И поэтому Сяоши задался целью выбить из Лу Гуана признание, что они больше, чем знакомые, пару раз сыгравшие в баскетбол. Искусала тело, душа целовала, Кровь кипела, но ей, видимо, было мало - Убежала-а… Вернись! Они окончили старшую школу, поступили в один и тот же университет вместе с Цяо Лин, но этот парень продолжал едва заметно морщиться, когда Чэн Сяоши ранним утром налетал на него со спины, перекидывая руку через плечо, и бросал бодрое: «Утречка, дружище!». Примечательно — но не для Чэн Сяоши, — что его драгоценный друг морщился не в миг его появления, а на том самом «дружище». Чэн Сяоши вёл себя столь естественно, что его нельзя было назвать даже навязчивым, он продолжал таскать Лу Гуана сыграть в баскетбол и после поступления в высшее учебное заведение, и тот никогда не отказывал. И сложно не признать, что это будоражило Чэн Сяоши ещё сильнее. Знаете же, что люди по-разному выражают чувства? Кто-то рассыпается в комплиментах, кто-то — в действиях, другие же могут показать свои чувства только через касания или через подарки, которые купили, желая сделать приятно и словив ассоциацию с человеком, которому решили преподнести его. Лу Гуан был плох во всём, что касалось слов, иногда создавалось впечатление, что он не слушает того, кто с ним разговаривает. Эта призрачная прохладца, которую он напускал на себя, словно не желал ни с кем сближаться, в глазах Чэн Сяоши рассыпалась подобно пеплу, когда они оказывались на баскетбольном поле. Ни с кем, даже с Цяо Лин, он не ощущал этого безоговорочного понимания. Лу Гуан подмечал малейшее его движение, чувствовал, когда он хотел действовать напролом, когда — провернуть обманный манёвр, когда нужно было отвлечь оппонентов на себя, когда — прикрыть тыл. Помнится, они, никогда прежде не обыгрывая такой вариант развития событий, в очередной раз играли в баскетбол, и Чэн Сяоши без предупреждения бросил мяч не в кольцо, а себе за спину. Это был немного абсурдный манёвр, всё-таки они не так много на тот момент играли вместе, а он сам был не в курсе о том, как много Лу Гуан знает о баскетболе: действительно ли ему известны обманные манёвры или он так хорошо играет, потому что учится на ходу, и просто повторяет движения их противников и самого Чэн Сяоши. Он не подал ни одного сигнала, не посмел оглянуться, но чувствовал, что Лу Гуан успеет оказаться позади, перехватить мяч и отправить его прямиком в кольцо. Это самоуверенное ощущение имело все шансы не оправдаться, но оно оправдалось. В тот самый миг, когда мяч сорвался с кончиков пальцев, не преодолев и полпути по своей траектории, Чэн Сяоши краем глаза заметил, как Лу Гуан уже молнией метнулся в его сторону. Я не хочу без тебя спать, Я не хочу без твоих объятий Невыносимо тебя желать. Я не хочу без тебя… Лишь одеяло согреет плечи, Ты знаешь, это меня не лечит, Я не хочу без тебя спать. Они действовали синхронно, никогда не обсуждали план действий, и, казалось, они и не в сборной играли, чтоб задаваться серьёзной целью, но Чэн Сяоши не ощущал никакого баловства в этих играх, потому что Лу Гуан, как бы скучающе не выглядел обычно, в такие моменты даже смотрел на него по-другому. Как на него, так и на тех, кому они противостояли. Столько решимости и пламени в его глазах Чэн Сяоши не видел никогда прежде. Этот человек, совершенно не походящий на того, кто желал бы заполучить победу любой ценой, выкладывался иной раз больше, чем Чэн Сяоши, который куда ревностнее относился к таким вещам. Увидев эту сторону Лу Гуана, Чэн Сяоши потерял сон. Он беспрестанно пил кофе, чтобы не клевать носом на лекциях, чтобы после лекций не свалиться без сил и выполнить заказы, приходящие в фотоателье, или просто помочь Цяо Лин с работой по «дому», который стал для них общим. Выбиваясь из сил, он надеялся, что когда-нибудь утомится настолько, что просто вырубится, но, в конце концов, блаженного «отруба» не случалось — максимум, он всё так же клевал носом, а сознание его затуманивалось, не более того. Я не сплю уже три недели, Кофе не пью, и так на пределе: Если сойду с ума - Виновата ты сама. Лу Гуан походил на какой-то вирус — создавалось впечатление, что чем отстранённее он вёл себя, тем сильнее будоражил, и Чэн Сяоши распалялся сильнее. Ему отчаянно хотелось найти что-то помимо баскетбола, чтобы добиться от приятеля столь же яркой реакции, не менее отчаянно ему хотелось, чтобы тот взглянул на него так пламенно за пределами баскетбольного поля. А Лу Гуан, сдаваясь его напору, но по-прежнему держа неуловимую — невидимую — дистанцию, дразнил ещё больше. Он позволял себе улыбку, но сразу же утыкался в телефон или делал вид, что увлечён едой. Он задерживал взгляд, и смешливые искорки совершенно точно мелькали в его глазах! Но стоило Чэн Сяоши глубоко вдохнуть, чтобы заговорить об этом, и он сразу смотрел сквозь него, на Цяо Лин, оказывающуюся рядом раз за разом так некстати, словно чувствующую, что лёд со стороны кое-кого тронулся. Проблема была в том, что лёд тронулся давно. Цяо Лин это увидела сразу, а вот Чэн Сяоши — нет. И Цяо Лин, конечно, давно заметила, что под глазами Лу Гуана тоже залегли тени, что он иногда, подперев кулаком щёку, дремлет на лекции, вздрагивая от любого шороха рядом. Что он приходит в столовую после всех, что, когда их расписание отличается, он приходит на занятия за пять минут до начала — она видела его у ворот через окно аудитории не один раз, непроизвольно переводя взгляд на часы, потому что ощущение, что такая рассеянность и сонливость несвойственна другу, не отпускала её. Она давно догадалась, что бессонница терзала не только Сяоши, но и человека, внимания которого он желал добиться и расположение которого пытался выхватить в череде бешено сменяющихся друг за другом будней. Он сам упустил момент, когда границы стерлись, не заметив, что Лу Гуан общается с ними ближе, чем с кем-либо ещё. А может, заметил, но желал большего? Может, продолжал звать раз за разом «дружище», надеясь, что Лу Гуан прервёт его, выказав недовольство подобным обозначением? В полночь звона, цепь разорвалась, Снова возбудила, всё-таки было мало, Убежала-а… Вернись! Как-то так повезло — не подумайте, что Чэн Сяоши рад, он всегда беспокоится о Цяо Лин, — что его сестрица заболела, не явившись на пары. Тогда они с Лу Гуаном наконец смогли провести день бок о бок, в перерывах оставаясь наедине. Тогда Чэн Сяоши, не имея ненужных свидетелей, решил себя вести нарочито сдержанно. Ему стало интересно, выкажет ли Лу Гуан хоть какой-то интерес к нему или, напротив, порадуется, что «тот прилипчивый парень», как он любил окликать его перед Цяо Лин, отстал? И, не поверите, но этот мистер и правда подошёл к нему. Подсев на первом перерыве, Лу Гуан молча протянул Чэн Сяоши наушник, предлагая оценить новую композицию их любимого исполнителя — тот редкий интерес, который у них совпал. В столовой именно он был тем, кто явился раньше, занял столик и обозначил своё присутствие взмахом руки, когда Чэн Сяоши возник на пороге. Он не просто озаботился местом для них обоих, но и позаботился о том, чтобы взять на него еду — и всё на подносе, выбранное Лу Гуаном, было в числе того, от чего Чэн Сяоши пребывал в гастрономическом экстазе. Всё это, правда, выглядело скорее наградой за то, что он не поднимает лишнего шума, но Чэн Сяоши, довольствующийся тем, что без проницательной Цяо Лин, многозначительно глядевшей на них каждый раз, когда ему приходила в голову мысль налететь на Лу Гуана со спины и позвать куда-то, приятель вёл себя иначе, отметал прочь все ненужные мысли. Вишенкой на торте стало, когда Лу Гуан по пути до автобусной остановки, после всех лекций, с ленцой обронил: — Сегодня вышла вторая часть Блуждающей Земли, на которую ты хотел попасть, я забронировал билеты. Чэн Сяоши в удивлении приподнял бровь, он чувствовал себя утомлённым и еле волочил ноги — недосып вкупе с четырьмя лекциями вот-вот были готовы свалить его наповал. Он весь путь до остановки жаловался, что первое, что сделает, когда они сядут в автобус — отключится, и просил его разбудить. В ответ на свои жалобы он получил подобное заявление! Мог ли он продолжать жаловаться? Да его снесло сокрушительной волной бодрости, как будто кто-то подкрался и послал ему через шокер хороший заряд тока в бочину. — Но если ты так устал, я могу отменить… Этот паршивец Лу Гуан провоцировал его прямо вот так, в лицо, глядя в глаза и ничего не стесняясь, намеренно проверяя, какие приоритеты Чэн Сяоши выставит! Разве было это честно? Да как он, истязая его столько месяцев, смел играть с его чувствами… да он… правда запомнил такой пустяк? Разве он не дремал на диване в фотоателье, когда Чэн Сяоши наседал на Цяо Лин, прося её выкроить время на поход с ним в кино? — Пустяки, — вздёрнув подбородок, Чэн Сяоши замер, пропуская Лу Гуана первым в салон подъехавшего автобуса, — смогу поспать, если вторая часть окажется хуже первой. Знаешь, проблема нынешнего кинематографа в том, что они снимают продолжение, которое почти всегда хуже начала. Никак не возьму в толк, как можно раз за разом портить такие хорошие задумки? Неужто каждый режиссёр в процессе съёмки следующих частей прикладывается обо что-то головой и забывает, в каком ключе должен был двигаться сюжет? Скрывая то, как его взбудоражило предложение, Чэн Сяоши принялся говорить на новую тему с таким рвением, как если бы пару минут назад не сетовал на усталость и отвратительное расписание. Лу Гуан, заняв место у окна, какое-то время терпеливо слушал его, а после зевнул и потянулся, отведя взгляд к окну и обронив как бы между прочим: — До кинотеатра прилично ехать, ты мог бы воспользоваться этим, чтобы поспать. Думаешь, твои возмущения изменят подход кинематографу? Людям деньги важнее идеи. Чэн Сяоши, который любил горячо поспорить, вдруг разом растерял всё желание, заметив это совсем не подставленное специально для него плечо. Лу Гуан, прождав ещё несколько секунд и убедившись, что он не собирается продолжать, с расслабленным видом достал наушники из рюкзака, намереваясь послушать музыку, чтобы не уснуть. Он тоже страдал от бессонницы, но в это мгновение, когда Чэн Сяоши опустил голову ему на плечо, закрыв глаза, а солнце припекало через окна автобуса, норовя разморить, Лу Гуан не смог отделаться от мысли, что уснёт сразу, как осмелится смежить веки. Чэн Сяоши, прижавшийся к его боку своим, убаюкивал одним своим присутствием, и Лу Гуан вынужден был прибавить громкость играющей в наушниках музыке, чтобы выдернуть сознание из туманной дымки дремоты, что наступала крайне упрямо. Я не хочу без тебя спать, Я не хочу без твоих объятий, Невыносимо тебя желать, Я не хочу без тебя… Лишь одеяло согреет плечи, Ты знаешь, это меня не лечит, Я не хочу без тебя спать.