Спящий красавец

Он выключает звук на середине фразы. Пальцы замирают над панелью пульта. В комнате становится тихо — так тихо, что слышно, как гудит кондиционер, нагнетая сухой, спрессованный воздух пустыни. На экране телевизора, вмонтированного в стену медиа-центра, продолжает двигаться картинка. Шарль. В красном. Говорит. Жестикулирует. Смотрит в камеру тем самым взглядом, который уже давно стал его визитной карточкой, — в нём смешались усталость, достоинство и приглашение пожалеть. В такие моменты особенно заметно: хозяин и его питомец очень схожи. Вылитый щеночек Лео — я ведь могу и расплакаться. Макс откидывается на спинку стула. Стул жалобно скрипит. Бахрейн за окном уже остыл. Дневная жара ушла, но воздух всё ещё плотный, тяжёлый, липкий. Он чувствует запах резины — кажется, она въелась в поры здесь навсегда, как и эта бесконечная история. История о красивом мальчике в красной клетке, который не может выиграть, но зато умеет так красиво проигрывать. Макс смотрит на экран. Шарль продолжает говорить. Что-то про «если бы». Стандартный набор: если бы стратегия, если бы погода, если бы машина, если бы не этот проклятый трафик в квалификации. Макс мог бы прочитать эти слова по губам даже без звука. Он слышал их слишком много раз. Слишком много лет. В памяти всплывает Имола. Дождь. Красные флаги. И этот голос в радиоэфире — срывающийся, но всё ещё держащийся. «Мы проверим, Шарль». И ещё все варианты «Планов», пока есть алфавит под рукой. А после гонки — интервью, где он смотрит в объектив и говорит, что верит, что продолжит бороться, что Ferrari — это семья. Макс тогда стоял в соседнем боксе, слушал краем уха и думал: «Ты мог бы просто уйти. Развернуться и уйти. И никто не посмел бы сказать тебе ни слова». Но Шарль не ушёл. Шарль остался. Шарль снова надел красное, снова улыбнулся камерам и снова превратил своё поражение в спектакль, перед которым аплодировали. Может, он думает, что другой цвет ему не подойдёт? Или не обеспечит ещё одну яхту? И тут Макса конкретно накрывает. Какая-то мерзкая, липкая ясность — будто он наконец сложил пазл, который собирал годами. Он смотрит на Шарля на экране — на этого красивого, выхолощенного, идеального принца, — и вдруг слышит не то, что Шарль говорит вслух. А то, что ему шепчут. Феррари не продавался. Ты им отдался по любви. Объятьями своими ласково обвили, зашептали на ушко, пока весь паддок смотрит и завидует: «Слушай, Шарль, да всё пучком. Можно не выигрывать совсем. Можно строить щенячьи глазки в камеру — это работает даже лучше, чем первым пройти финишную прямую. Можно жить, как ты захочешь: можно это, можно то. Но когда нам нужны деньги от спонсоров… ты сидишь с закрытым ртом. Улыбаешься. Подстраиваешься под риторику "Следующий год наш". Будут виллы на югах. Будут хаты в центре Монаковки. Только не пизди. И помни: наверху не дураки». Макс шумно выдыхает. Вот оно. Вот что держит Шарля. Не верность. Не любовь к Rosso Corsa. А этот тихий, сладкий, ядовитый контракт, который не написан на бумаге. Ты нам — лицо. Мы тебе — жизнь, о которой ты мечтал. А победа? Победа — опционально. Но не воспринимайте это за оправдание — это не то, что я хотел сказать. Все-таки обе стороны получают то, что хотят.

Знаешь, я такой чувствительный — сейчас расплачусь снова

Как тяжело тебе строить эту многострадальческую мину, боже

Как больно слушать «Plan F» под дождём в Имоле

Я прям не вывезу, Шарль, держите меня трое

Макс усмехается уголками губ. Он не жестокий. Он просто устал притворяться, что не видит разницы. А разница между ними простая, как уравнение, которое он выучил ещё в картинге: ты либо едешь и выигрываешь, либо проигрываешь, либо не едешь вообще. Четвертого не дано. Нельзя проигрывать — и делать из этого искусство. Нельзя каждый год подписывать контракт с командой, которая тебя убивает, и называть это верностью. Нельзя смотреть в камеру с лицом мученика, когда у тебя есть две ноги, две руки и список без пункта «обязательное страдание». Макс берёт телефон. Открывает Instagram. Алгоритмы, как всегда, подсовывают ему то, что он не просил, но что неизбежно: свежий пост Шарля. Фото — спина, уходящая в темноту бокса, на плече — красная полоса комбинезона. Подпись на итальянском. Хэштеги. Море эмодзи в комментариях. Люди пишут: «Мы с тобой, принц». Принц. Как будто титул — это не то, что завоёвывают, а то, что даётся по праву рождения. Как будто страдание автоматически делает тебя благородным. Ни одного комментария «а корона не жмёт?» — видимо, все слишком слепы. Макс закрывает телефон. Кладёт экраном вниз.

От того, как ты опять включаешь эту пластинку —

У меня сводит челюсть. Каждый. Блядский. Раз.

Не дави на жалость, Шарль, найди другую рынду.

Ты не в тюрьме. Ты — главный спонсор данного цирка.

Он помнит Монако. Конечно, чёрт возьми, — все помнят Монако. Особенно те, у кого команда Шарля — это религия. Не свой подиум — хотя тот тоже был. В памяти отчетливо всплывает монегаск на поуле. Помнит этот странный, почти мистический момент, когда весь паддок замер в ожидании. Домашняя гонка. Поул. Красный болид на первом месте. И тишина, которая предвещает беду. Потом — диагностика. Повреждённая полуось. Гонка закончена, даже не начавшись. Макс тогда смотрел на пит-уолл. Шарль стоял, обхватив голову руками, а рядом суетились механики, уже понимая, что ничего нельзя исправить. И в этот момент — в этот самый момент, когда любой нормальный человек развернулся бы и ушёл в бокс, чтобы пережить это в одиночестве, — Шарль поднял голову. Выпрямился. И улыбнулся. Не той улыбкой, когда истерически весело. А той — когда больно, но ты показываешь, что держишься. Макс видел эту улыбку сотни раз. На пресс-конференциях, в подкастах, в сериале Netflix, где крупный план берёт лицо Шарля и делает из него икону. И каждый раз он думает одно и то же: «Ты мог бы просто расслабить лицо. Показать, что тебе хреново. Без всей этой драматургии». Но Шарль не умеет так, по-простому. Драма — это его топливо. Её не отнять, не вырезать монтажом. Она въелась в него глубже, чем красный цвет от ткани комбинезона в его крови. Воспоминания перепрыгивают на Баку. Тот год, когда мотор Ferrari решил устроить шоу. Макс помнит дым. Густой, чёрный, ядовитый. Шарль вылезает из машины, снимает шлем и смотрит на то, что осталось от его гонки. Без привычных истерик и паники. Профессиональное спокойствие человека, который уже привык. И меньше чем через двадцать минут он уже стоит перед журналистами и говорит, что «очень разочарован», «что-то явно пошло не так», «спасибо команде за поддержку» и, конечно, что-то про «мы станем сильнее». Макс тогда переключил канал. Просто потому, что знал, что скажет Шарль. Одно и то же. Как по сценарию, который Шарль написал для себя сам. И переписывать не собирается.

Ты так красиво смотришь в камеру после квалы

Как будто Netflix снова снимет: «Шарль — главный герой драмы»

Но знаешь, в чём проблема всей твоей забавы?

Ты каждый год подписываешься на это сам же, без единой мысли задней

Как-то Макс спросил его. Это было после очередного продления контракта Шарля с Ferrari. Они сидели в комнате пилота, пили кофе из автомата — оба уже переоделись, оба ещё не уехали. Макс не планировал этот разговор. Он просто не сдержался. — Тебе что, правда, нравится? — спросил он тогда. Шарль отставил стаканчик. Посмотрел на Макса с лёгким удивлением — как смотрят на человека, который задаёт слишком личный вопрос без предупреждения. — Что именно? Что именно? Оу, доброе утро, детка, ты долго спал и крепко. Так долго, что я не знаю, с чего мне начать конкретно. — Давай начнём с Зандворта, где предпочтение отдали не тебе? С Венгрии, где стратеги тебя похоронили раньше, чем ты сел в машину? С «We are checking», пока титул едет мимо. Я прыгаю по таймлайну, Шарль, ты долго спал, чертовски. Но всё-таки ты послушай. Тебе нравятся бесконечные качели между надеждой и крахом? Ты остаёшься там, где тебя топят. И каждый раз делаешь вид, что это подвиг. Шарль не обиделся. Может был слегка в шоке от такого порыва.Но Макс это точно помнит — не обиделся. Он просто улыбнулся своей дежурной улыбкой, той самой, которая появляется за секунду до того, как камера берёт крупный план. — Ты не поймёшь, — сказал Шарль. Макс тогда промолчал. Но внутри него что-то щёлкнуло. Простая констатация факта: они говорят на разных языках. Макс говорит на языке результатов. Шарль — на языке историй. Максу давно стоит признать то, на что он закрывал глаза годами: он тоже когда-то смотрел на Шарля иначе. Не как на соперника. Как на того, кто должен был взять этот чёртов титул. Первым. Со всем этим триумфам, конфетти и запоем на ближайшую неделю. Макс ведь сам болел за него —  даже когда сам рвался к победе. А потом Шарль подписал очередной контракт. Улыбнулся в камеру. И сказал: «Я верю». До голландца тогда дошло: он верит не в победу. Он верит в историю. И в этой истории нет места для того, кто хочет просто выигрывать. Это, ну, как минимум — не интересно.

***

В комнате по-прежнему тихо. Макс сидит, уставившись в одну точку на противоположной стене. Там ничего нет — просто белая краска, дешёвый пластик, кабель, примотанный скотчем. Обычная комната для пилотов, каких сотни по всему миру. В такой же он сидел в Спа, в Сильверстоуне, в Абу-Даби, в сотне других мест, где пахло резиной, потом и чужими амбициями. Он думает: почему его бесит не сам Шарль, а то, как Шарля потребляют? Тысячи людей, которые пишут «мы с тобой», ставят сердечки под грустными фото, смотрят документалки и плачут. Они не хотят, чтобы Шарль выиграл. Они хотят, чтобы Шарль красиво проиграл. Чтобы был повод для сочувствия, для сопереживания, для ежевечерней драмы, которая скрашивает их собственные скучные жизни. Типа, думаешь, у тебя день не задался? Посмотри любую гонку с Шарлем и пойми, что у тебя не всё так плохо. Взять хотя бы последние круги Майами. Шарль даёт им это. Год за годом. Контракт за контрактом. Но опять же, монегаск не такой уже бедный и несчастный. Он выбрал это. Добровольно. Осознанно. В здравом уме и твёрдой памяти, говоря официально-деловым языком.

А я такой чувствительный, я могу расплакаться

Когда ты говоришь, как сложно в красном кататься и не обляпаться

Как трудно быть любимцем Тифози в Маранелло

Пока весь паддок ждёт, когда ты хлопнешь дверью смело

Весь паддок ждёт. Серьёзно. Это не фигура речи. В каждой гонке, в каждой квалификации, в каждом интервью есть этот подвешенный момент: «А сейчас? А теперь? А вдруг?». Все ждут, когда Шарль встанет и скажет: «Всё. Хватит. Я ухожу». Потому что это было бы единственно верное решение, по мнению большинства. Трагический герой, который наконец разрывает порочный круг. Аплодисменты стоя. Слёзы. Заголовки. Но, конечно же, не для монегаска. Он не уходит. И не уйдёт. Потому что тогда закончится история. А без истории он — просто гонщик, который не выиграл титул. Но с историей он — Легенда. Мученик. Принц, который остался верен королевству, даже когда королевство сгнило.

Но ты останешься. Снова. Ради красивой легенды

Ferrari — это Санта, в которого не верят даже дети

И ты играешь роль последнего принца Скудерии

Хотя давно бы взял и ушёл за чемпионством, но все эти «если бы» и «или»?

Макс встаёт. Ноги затекли. Он слишком долго сидел в одной позе, размышляя о том, о чём не должен был размышлять. Ему пора на выход. Пора собираться. Завтра снова трасса, снова круги, снова работа. Он подходит к зеркалу, которое висит у двери. Смотрит на себя. Своё отражение — без софитов, без фильтров сглаживания и прочей лабуды для социальных сетей. И вот что он видит: человека, который взял четыре титула. Не потому что ему везло, и даже не потому что судьба улыбалась. А потому что он просто делал свою работу. Иногда выигрывал. Иногда нет. И никогда не просил за это медаль — «за стойкость». Он поворачивается к зеркалу спиной.

Разница между нами?

Я пришёл за титулами.

А ты — за историей о том, как тебе их не дали.

Ты любишь не победы.

Ты любишь выглядеть человеком, у которого, видимо, беды.

(Но это, конечно, не твои беды.)

В коридоре он сталкивается с Шарлем. Буквально — они выходят из соседних дверей в одно и то же время, и на секунду их плечи почти соприкасаются. Макс чувствует запах его парфюма. Дорогой. С ноткой нежности — даже не совсем верится, что это мужской одеколон. Шарль поднимает глаза. В них нет удивления — только лёгкая усталость, смешанная с вежливым интересом. — Макс. Ты ещё здесь? Тот молчит. Секунда. Другая. Он смотрит на лицо напротив — красивое, правильное, даже сейчас, без грима и без камер, оно выглядит так, будто его рисовали. И Макс думает: «Красиво для обложки журнала, для памятника — тоже сойдёт. Прикрывать такое шлемом? Совсем нелогичный поступок, может поэтому всё не идёт». Вслух он конечно не говорит, да и мысленно признаться сложно самому себе. Конечно, он был бы дураком, если бы не признал очевидного — Шарль симпатичный. Но он думает об этом слишком поэтично, слишком много. Проходит мимо, чуть ускоряя шаг. Не оборачиваясь. Он слышит, как Шарль зовёт его: «Макс?». Один раз. Второй. Но он не останавливается. Потому что… Потому что, что он от него хочет? Услышать попытки, как голландец хочет до него достучаться снова? Так тот вроде не глухой. Подметить то,  в чём Макс себе боится признаться? Он еще сам не смог объяснить это всё. Ему предстоит снова переживать и собрать в кучу недавний разбросанный монолог с самим собой. Он знает только то, что злиться так за другого — не что-то нормальное в контексте соперников, или друзей. Перебор. Ему нужно еще время. Автостоянка почти пуста. Только служебные машины, несколько инженеров, которые задержались, да яркий свет прожекторов, разрезающий пустынную ночь на полосы. Макс садится в автомобиль, но не заводит двигатель. Просто сидит, сжимая руль и глядя сквозь лобовое стекло на пустую дорогу. В голове — тишина. Не та, которую дарит покой. А та, которая наступает после долгого, изматывающего спора с самим собой. Он не злится на Шарля. Злиться — слишком энергозатратно. Он просто принял. Принял, что они разные. Вот что было действительно интересно — это количество времени, потраченного на этот вывод. Как будто он совсем не далеко ушел от людей в комментариях под его фото. Но он не был фанатом. Нет. Фанаты покупают мерч, пишут комментарии, ставят сердечки под грустными фото. Макс был — кем? Свидетелем? Соучастником? Человеком, который смотрел на Шарля и видел не «принца», а того, кто мог бы стать королём. Если бы захотел. Если бы перестал примерять терновый венец перед каждой камерой. Не очаровывавайся, чтобы потом не разочаровываться. Макс заводит двигатель. Машина тихо рокочет, выруливая с парковки. Огни Бахрейна остаются позади.

***

Через неделю, может больше, слухи о переходе Шарля все больше разрастаются. На седьмой год ты проснулся? О боже как это мило.