Слуга королевских кровей

— АААААААААААААААААААА!!! — кричало, пищало, шипело, стонало, кряхтело, молило, вопило, орало, ревело, шумело, голосило, горланило, верещало, галдело, плакало, стонало, скулило, охало, ныло, роптало и сетовало оно.  Оно. Оно — это все. Оно — это нечего. Оно — это то что видел и не видел он. Он — часть нечего и всего. Та темная, бесформенная субстанция, словно глубь болота по среди ночи, как тьма за светлым окном дома от которой он не мог скрыться в кровати, частью которой был он. Он чувствовал как какие-то части его находится не с ним, он не был целым. Он был всеми ими, такими же кричащими. Он забирал чужие части, раздирал их и сам кричал от тех же действий в свою сторону. Им не было места, их становилось лишь больше, больше, больше… Они рвали пространство, что сжимает их.  Это место… Помнил ли он как оказался тут? Думал ли он, что это ад? Помнил ли он сколько он здесь? Знал ли он, что это за место? Понимал ли он, что творил с другими? Понимал ли он, что он чувствовал? Мог ли он помыслить рационально и построить побег? Мог ли он вообще сбежать сам? А куда бы он сбежал? Куда бы он вернулся? И был бы он тем же? Был ли он уже собой после того как он собрал его по кусочкам? Было ли, что-то чужое в нем?  Понимал ли он на что согласился?  Та маленькая ниточка, которая скрепляла его душу и бренное тело порвалась уже давно и окончательно.  ***  — Ваше высочество. — обратился пожилой дворецкий к молодому, рыжеволосому юноше. — Ее величество королева желает видеть вас.  — Ох, спасибо, Жан. Наверное ее величество хотела поговорить на счет приближения моего дня рождения. — слуге показываются все зубы принца в улыбке.  Принц встает из-за длинного, письменного стола, который усыпан бумагами, большая часть из которых это недопсанные или уже запечатанные письма с приглашениями.  Вид молодого принца кажется немного болезненным, слабым, но он, улыбаясь, поправляет галстук и пиджак, что идеально выглажены, и направляется по длинным коридорам замка. Рыжие кудри сейчас аккуратно поблескивая уложены лаком назад, а мелкие кудри вьются у его шеи. Голубые глаза широко открыты и полны радости в предвкушение своего скорого совершеннолетия. Белый костюм кажется обычным:  брюки, пиджак и черная рубашка. А на груди золотая брошь в виде розочки, подарок с которым принц расставался редко и даже подбирал одежду под него.  ***  — шмыг… шмыг… — низкая, худощавая фигура, с скрывающим голову, капюшоном сидит на небольшой ступеньке длинного крыльца в виде коридора, смотря на картину ранней осени. Лужайка еще зеленая, низкая, идеально подстриженная, с собранными в небольшие кучи опавшими листьями деревьев, что сейчас превращаются в мокрую кашу под проливным дождем. — шмыг… шмыг… — фигура мальчишки не выдерживает и прячет лицо в коленях, обнимая их.  — цок-цок. — слышно звук каблуков. На крыльце в спешке появляется женщина на вид лет тридцати и еще двое служанок. — Айден..! — срывается в панике и скорби голос.  Девушка одета в нежно зеленое, не пышное платье с белыми вставками и длинными, узкими лентами, того же цвета, завернутыми в розы. Длинные, светлые волосы спускаются ей до талии. Зеленые глаза широко открыты, длинные ресницы торчат в разные стороны, тонкие брови хмурятся, а губы приоткрыты и подрагивают после окрика.  Подросток лет тринадцати  резко поворачивается на звук. С головы спадает капюшон и открывает рыжие кудри. Голубые глаза мальчишки заплаканы, щеки покрасневшие, а рыжие брови устремлены краями у носа вверх. Он собирается встать и не успевает когда женщина падает на колени, прижимая его к себе в объятиях. Светлые почти такие же кудри падают на плечи мальчика, а нежные и мягкие руки гладят другие кудри.  — Прости меня, Айден… — служанки быстро подбегают и, охая, просят встать ее величество. — Я не должна была просить называть себя матерью когда она у тебя есть… — голос блондинки дрожит, она отталкивает назад служанок одним лишь взглядом. Зеленые, полные грусти глаза, смотря на служанок, оказывают на них тихий гнев и те отпрыгивают как от огня.  — В-вы не виноваты!.. Я не хотел, что бы вы плакали, леди Розария… — шмыгает рыжий. Мальчишка кажется опешил когда увидел взгляд мачехи. Давно им забытый взгляд.  — Айден… Я понимаю, что не стану тебе матерью, но я желаю быть близкой тебе… — Розария поднимает голову пасынка в своих ладонях и убирает одну его прядь, улыбаясь с маленькими слезинками на глазах.  Блондинка встает с пола, беря за руки Айдена. Она вновь гладит ребенка по голове. Мягкие, теплые и уже ставшие родными руки.  Вспоминая первую свою встречу с мачехой, Айден чувствует тепло, что растекается у него по груди. Словно фея, она приласкала ребенка, который лишился матери меньше года назад. Она всегда звала его по имени, навещала когда тот болел, плакала когда видела его грусть, а ее сын звал его братом.  Айден мог вновь почувствовать себя частью семьи после того как отец забыл о нем после смерти его матери. Это было счастье…  ***  — Доброе утро, ваше величество.. Пришел к вам как только мне сказали. — появляясь в дверях говорит Айден.  Личная гостиная ее величества, Розарии Голд, представляла из себя комнату со светлыми обоями с цветочным узором и мебели из березы и светло-зеленой обивкой у диванчиков, что стояли напротив открытого балкона. За окнами шел проливной дождь, что заглушал трескание камина. На небольшом столике между диванчиками уже стояли сладости, а служанка, что только наполнила чашки, спешит из комнаты.  — Доброе, Айден. Присаживайся. Я приготовила чая и сладостей. Прелестно было бы провести встречу в саду, но вновь идет дождь. Осень вступает в свои права. — улыбается все так же мягко Розария.  — И в правду. Надеюсь в этом мой день рождения не будет дождя, иначе гостям будет тяжелее добраться до дворца. — Айден берет в руки чашку, что была ему предложена. В его руках поблескивал белый фарфор с голубым и золотым узором в виде длинных, обвивающих ветках с розами по всей кружке с розовой жидкостью. — Ваш любимый сервиз, леди Розария.  —  А ведь знаешь… Этому сервизу почти тридцать лет, двадцать из которых он мой. — женщина отводит взгляд на балкон и вздыхает.  — В правду? Не думал, что у него такая долгая история. Вы о ней не рассказывали. — глаза Айдена округляются.  — Да. Это сервиз получила моя мать от моего отца. Хочу в будущем подарить его и Алексу. Жаль, что ты больше не сможешь выпить из него. — вздыхает леди Розария.  — Ну что вы? Я думаю, что Алекс в будущем тоже будет приглашать меня на чашку чая. — улыбается Айден.  — Айден, ты же знаешь два цветка, что называют братьями? Они растут на одном дереве, которое пробивается сквозь болотистую трясину, а вместе являются ядом. Я уже давно давала тебе одно из них и… В будущем, врач скажет, что яд был в тебе за долго до нашей встречи. — чашка в руках блондинки чуть раскачивается, а чай начинает делать круги. Вновь сделав глоток, та ставит кружку на столик.  — Леди Роза— кашель прервал фразу молодого принца и чашка с узором роз разбилась, окрашивая ковер в противный, приторно-розовый цвет.  — Ну вот… Не стоило тебе давать эту чашку. Мой любимый сервиз… — поднимает брови и надувает губы королева, словно не получила лишнюю порцию торта. — Мне жаль, что я  не смогла дать тебе умереть безболезненно. Твой отец был внебрачным ребенком и отродье такого мусора не может быть королем. Хоть в Алексе нет королевской крови, но он к ней причастен. После твоего отца аристократия будет только рада, что на троне появится настоящий аристократ… Я долго растила тебя, лет пять прошло с того момента как я увидела эти противные пакли, что торчали во все стороны. Слава богу, что тебе хватило ума убирать их позже. Я столько вложила в тебя, в безопасный ход Алекса до трона.  Айден уже не помнил точно на каком моменте его мачеха перестала нести свою речь, в которую он всей силой пытался вникнуть. Его мозг мог думать лишь об одном… Леди Розария. Она не могла так поступить! Она была доброй женщиной, что учила его как лечить перелом у птиц с помощью палочки и нитки. И судя по ее рассказу она и в правду считала себя доброй. Она говорила, что помогла Айдену.  Больно… Так болела душа. Айден хотел плакать, что сейчас и делал. Он надеялся, молился, что бы это все было лишь его сном, больной фантазией, что пришла к нему в голову мимолетно. Та кого он мог назвать своей второй матерью. Нежная роза, к которой не возможно прикоснутся без ран. Мог ли он оправдать ее? Мог ли простить если та вновь погладит его по голове?  Веки слипаются…