Соукоку

— Эй, Чуя, что ты делаешь?! — сказал Дазай, несколько растерявшись от действий рыжего. — Ты меня бесишь! Очень бесишь!.. Но ещё больше меня бесят мои чувства к тебе! Как ты этого не понимаешь... Он крепко обнимал шатена, пряча своё лицо в белых одеяниях от ярко выраженного смущения. — Чуя... — Эти слова повергли младшего в шок. — Что это... значит? — ...А сам не догадываешься! Чёртова скумбрия... Бесишь! Я... — Он ещё сильнее уткнулся носом в чужое бедро. От этих действий у кареглазого тоже появился румянец. — Я... Осаму нахмурил брови. — Я... Я люблю тебя! — наконец выкрикнул Чуя. Повисла тишина. Казалось, на какое-то время Дазай забыл, как дышать. Он просто смотрел куда-то в пустоту, сам того не осознавая; он боялся взглянуть на Чую, словно если сейчас взглянет на него, то всю его душу вывернут наизнанку. Шатен чувствовал, как этот беспомощный комок лишь сильнее жмётся к нему — то ли от страха, то ли от смущения. Вдруг на его глазах появилось что-то тонкое, как стекло, а после по алым щекам потекли мокрые дорожки. Он заморгал, не зная, как вообще реагировать на это, что нужно сказать, как вести себя дальше. Он боялся. Боялся своих чувств, боялся стать уязвимым. Да, он не был никогда равнодушен к своему напарнику, да, они без милых слов, наоборот — даже с сарказмом — помогали и защищали друг друга в сложные минуты, могли довериться, ведь знали, что исход всегда будет один. Но сейчас, когда ему признался тот человек, который всегда говорил, что ненавидит (хотя оба они понимали, что это не так), его напарник, который ещё и... парень... что любит его... Это повергло его в шок и полное отрицание того, что у него тоже что-то есть, какие-то чувства. — Нет! Т..так не должно быть... Он отстраняется и отползает назад. Накахара же сидит напротив и видит, как тот отвернулся, скрывая за своими густыми волосами то, что совсем не хочет... не может показать. Его длинные пальцы, покрытые царапинами, нервно тёрли сырую землю. *«Что со мной? Я идиот? Почему я так себя веду? Дазай, что ты творишь, приди в себя!»* — проносились в его голове строки. *«Ничтожество»* — словно какой-то голос извне шептал ему, стараясь сбить с толку. *«Нет! Это... Я не...»* В это время он почувствовал, как чья-то рука нежно убрала его прядь за ухо. Он зажмурился — инстинктивно, словно его так никто не увидит. — Осаму... Он резко распахнул глаза, продолжая смотреть куда угодно, только не на... — Что с тобой? Ты боишься?.. Я не стану причинять тебе боль. Я не буду настаивать, я... Просто попробуй довериться мне... Как сегодня. Ты ведь знал, что я приду. Так почему же сейчас?.. Он сидел перед ним на коленях, теребя свои пальцы. Дазай сидел в ступоре, он пытался осмыслить всю ситуацию, хотел натянуть свою рваную улыбку, но не выходило — мышцы словно стали каменными. Его взгляд бегал по окружающей обстановке, но в то же время он ничего не видел. Дыхание стало учащённым и сбитым, он уже не контролировал... ни-че-го. Казалось, будто он застрял во времени, которое давило на него всё сильнее: ведь он должен был дать ответ. Вдруг он подскочил, белый плащ упал с его плеч, и он побежал прочь. Его тело инстинктивно выбрало бегство как лучший метод для защиты. Чуя посмотрел на него и бросился в догонку. Он понимал, что этот придурок мог сотворить что угодно, ведь такое непривычное поведение явно указывало на то, что шатену нужна помощь. Помощь, чтобы разобраться в его собственных противоречиях, которые мешали ему жить с самого начала его осознанной жизни. По правде говоря, «осознанность» здесь имеет смысл того, что он стал жить один. Никто не знает, что произошло или что сподвигло юношу встать на такую опасную тропу. По сей день это всего лишь ребёнок, которому вдолбили, как «лучше», но всё это строилось лишь для определённых целей, до которых Осаму не было дела; ему было достаточно того, что он понимал — для чего. В его никчёмной, как он считал, жизни не было особого смысла: он всего лишь плыл по течению, впитывая необходимые навыки и информацию для осуществления различной деятельности, пытаясь найти в этом хоть малейший смысл. Его действия не несли таких всем известных понятий, как «Добро» или «Зло» — для него эта граница была размытой. По правде говоря, каждый сам оценивает, что для него «хорошо» и «плохо», но для Дазая это не имело никакого смысла. Быть может, так он снимал с себя ответственность? Или просто не считал нужным это видеть, заглушая боль глубокой душевной раны. Он бежал, не понимая ни душой, ни разумом — зачем, от кого и куда. Споткнувшись, он с грохотом под тяжестью своего веса свалился и вскрикнул. Вот он лежит, трясётся; в голову ударила дикая боль от удара. В ушах всё звенит, как будто включили помехи от этой несчастной жизни. Чуя догнал его в бешеном ритме. Остановившись в метре от него, он смотрел на своего напарника с шоком и страхом. Его... отвергли? Так просто? Так легко?.. Нет. Нет, это не так. Дазаю просто нужно время. Ему нужно понять, что он в безопасности. Накахара, переступив свою гордость, которая хотела вот-вот затмить все чувства юноши, сел рядом и осторожно положил руку на спину шатена. Тот вздрогнул, сжался до боли, тело было напряжено. Чуя лёг рядом с ним на холодную землю, давая ему привыкнуть, что он не один, что рядом есть тот, кто схватит и поддержит в нужный момент. Они лежали так полчаса. Дазай немного расслабился, но адреналин всё ещё бил в крови. Чуя гладил его по волосам, нежно массируя кожу головы. Дазай засыпал от столь трепетных ласк, от пальцев близкого человека. Именно так, да. Пока этого достаточно. Именно близкого. Рыжик прижал его голову к своей груди и мягко поцеловал в макушку. Дазай хотел было как-то резко отреагировать, но единственное, что он смог, — обмякнуть в его руках. Он робко обнял его, стесняясь своей искренности... И так бы и уснул, если бы его... любимый всё же не отвёз его домой.