Глупое сердце

1.

Джирайя любит её. Вспыльчивую, гордую девчонку, которая бьёт его за каждую шутку, и бьёт так, что искры сыплются из глаз. Даже если — особенно если — в этой шутке только доля шутки, а остальное — правда. (ай! ну не злись, ну Цуна-аде…) Джирайя раз за разом трёт ушибленный затылок и тянет её имя, катая слоги на языке. А потом, стоит Цунаде немного остыть, шутит снова — ещё глупее, ещё похабнее. Так, будто он идиот, который совсем не учится на ошибках. Хотя… «будто» здесь лишнее. Он действительно идиот. Идиот, у которого язык не поворачивается сказать правду. Что-то вроде «у меня сердце замирает от твоей улыбки». Или «перед сном я обнимаю подушку и представляю, что это ты». Или… Таких «или» у Джирайи сотни, но вся эта розовая мишура не по его части. Нет, нет и ещё раз нет. Нужно придумать что-то получше — хлёсткое, точное. Чтобы в самую сердцевину вонзилось и сразило наповал… Как бы печально это ни было, сражают наповал пока только его. Кулаком. Потому что: «опять ты за своё, долбаный извращенец? Ничего она не плоская!» … Насчёт этого он, кстати, не шутил. И не на что тут обижаться. Ну не выросла у тебя грудь, и что с того? Всё ведь впереди. (а даже если нет, ты всё равно самая красивая, ясно? хоть тысячу раз меня тресни!) Нет, это нужно вычеркнуть. Неуместно, несвоевременно, и ещё сотни не, которые складываются в одно-единственное слово. Нельзя. А что — можно? Как вообще вести себя с девчонкой, которая тебе… которую ты… Эх. Джирайя — тот самый Избранный из пророчества, который однажды напишет Великую Книгу, и не одну! — путается в словах. Забывает, как это вообще — разговаривать. Когда он рядом с Цунаде, с языка, не считая сальных шуточек, срываются сплошные «ну», «э-э» и «эй, больно же!» Грустно? Ещё как. Полюбить бы другую девчонку — покладистую, предсказуемую, безобидную. Ту, которая будет смущённо хихикать, краснеть и отводить взгляд, пока он шепчет ей на ухо всякие непристойности. Было бы здорово. Вот только другую — не хочется. Их много вокруг, да, и все красивые, но сердце бьётся чаще только рядом с Цунаде. Глупое, глупое сердце. Грудь жжёт лунной тоской, полосует звёздной обидой — на земле таких чувств нет и быть не может. Это всё… слишком. Остро, ярко… Несправедливо. Цунаде поджимает губы и бросает, что скорее будет встречаться с Орочимару, чем с ним, и что-то внутри трескается — так, будто вот-вот сломается. Джирайя давит улыбку — и давится ею, потому что улыбаться не хочется. Хочется хорошенько вмазать Орочимару — нечего так ехидно скалиться! — а потом — сказать этой невыносимой, грубой, заносчивой… В общем, сказать. Что он сам в жизни не согласится быть с ней. Что не нужна она ему. Что сто лет бы её не видел — нет, даже тысячу!.. Вот только это всё — ложь. А врать Джирайя не умеет. Поэтому он молчит.

~~~

Джирайя ненавидит её. Других объяснений его поведению Цунаде не находит, сколько бы ни искала. И ладно бы он ненавидел её на расстоянии, так нет же! Наглый, самоуверенный мальчишка таскается за ней, как приклеенный. Будто не замечает, что её тошнит от плоских (как моя грудь, ага, очень смешно, придурок) шуточек. Будто она сказала ему «отвали» в первый раз, а не в сто первый. Или в тысячу первый?.. Ками, да таких чисел ещё не придумали. А он всё лезет, и лезет, и лезет… И что ей, молча терпеть его выходки? Может, ещё притвориться, что они ей нравятся? Глупо похихикать, покраснеть и глазки потупить?.. Чёрта с два, придурок. Цунаде рвано выдыхает и сжимает кулаки; от напряжения руки подрагивают… И чешутся, да. Очень чешутся. Один взгляд на его довольную рожу — и желание вмазать по ней так, чтобы мелкий говнюк улетел за пределы неба (и, что важнее, не вернулся), становится невыносимым. К сожалению, мелкому говнюку везёт: Сарутоби-сенсей решительно пресекает их ссоры. Мол, «вы — команда, а значит, должны ладить». Ладить? С Джирайей?.. Очень смешно, сенсей. Обхохочешься. Цунаде бросает в дрожь от мысли, что скоро их «команду» отправят на серьёзную миссию, рангом намного выше, чем ловля бродячих котов. Джирайя и с котами-то хреново справляется: вечно приходит весь в царапинах, идиот. А обрабатывать их — ей. И ладно. И пусть. Однажды ему надоест её изводить. Все мальчишки такие — тупые и ветреные. Ну, почти все. Орочимару вот нормальный: прилежно — и молча — учится. Не то что это шумное и вечно растрёпанное чудовище… Цунаде устало вздыхает и сжимает переносицу. Однажды он перебесится, отстанет от неё, и всё будет хорошо. Однажды-однажды-однажды. Скорее бы.

2.

Джирайе хочется смеяться. Он не сдерживается: хохочет от души, хлопая себя по колену. Это же надо такое придумать. Чтобы Цунаде — и вдруг влюбилась! И в кого?.. — Ты ревнуешь, — лениво роняет Орочимару. Он не спрашивает — утверждает. Джирайя качает головой: вот же выдумщик. — Я и не думал, — выдавливает он сквозь смех, — что у тебя… такая хорошая… фантазия! Цунаде и… Ох, я сейчас лопну! Орочимару безразлично пожимает плечами. — Не хочешь верить — не верь, — он усмехается. — Но не жалей потом, что упустил возможность получить своё. Желание смеяться пропадает мгновенно; Джирайя хмурится. Переспрашивает: — Своё? С каких пор Цунаде — моя? Орочимару криво улыбается. — С тех самых, как ты этого захотел. Джирайе абсолютно не нравится этот ответ. Да, его чувства к Цунаде прозрачнее стекла, и да, над ними не грех посмеяться, но это его не смущает. Его смущает другое. — Ты так говоришь, — начинает он хмуро, — будто Цунаде — не человек, а дешёвый рамен. Захотел — и заказал, хоть двойную порцию, хоть тройную. Это не так работает, Орочимару. Совсем не так. Понимаешь? Орочимару издаёт тихий смешок, но больше не говорит ничего — отворачивается и склоняется над свитком. Джирайя нехотя следует его примеру: над будущим Расенганом ещё работать и работать, — но на душе откровенно паршиво. Проклятый Орочимару. Вот вечно он так: принесёт хреновые новости, посеет зерно сомнения — и мгновенно закроет тему. И разбирайся как хочешь. Сам. А что если Орочимару прав? Если Цунаде и правда влюбилась?.. Даже если так, это не самое ужасное. Самое ужасное — вот: на месте этого джонина мог быть он. Если бы говорил о чувствах прямо вместо того, чтобы вечно её подкалывать. Если бы посвящал ей стихи, дарил цветы, угощал сладостями, и что там ещё делают нормальные парни… Если бы. Поздно: он «упустил возможность получить своё». Своё. Глупое сердце, словно откликаясь на мысли, бешено заходится в груди; Джирайя прикрывает глаза. Крепче сжимает перо — так, что запястье обжигает болью. Может, эта боль — острая, точечная — поможет отвлечься?.. Да чёрта с два. От себя ведь не сбежишь. Ками, ну почему всё так? Почему он — такой? Нерешительный. Неловкий. Неподходящий. Ненужный. Перо с хрустом ломается в пальцах, и Джирайе кажется, что его глупое сердце ломается точно так же. Какой уж тут, к чертям, Расенган? На мгновение ему остро хочется бросить свиток Орочимару — пусть забирает, он же любит осваивать новые техники. Но — на мгновение. В конце концов, учёба отлично выбивает из головы всякие глупости. А его голове это жизненно необходимо.

~~~

Цунаде хочется плакать. Она до последнего душит это желание: ожесточённо дёргает ручку автомата, яростно прикладывается к бутылке… Но после сотой крутки и издевательски пляшущих — неудачных — комбинаций на экране терпение лопается. С треском. Хочется забиться в угол и заскулить, как побитой собаке, но — нельзя. Во-первых, потечёт тушь и её лицо станет совсем уродливым; во-вторых, это привлечёт нежелательное внимание; в-третьих… «В-третьих» так и не успевает родиться: Цунаде пинает сраный автомат, срывает со спинки стула плащ и вываливается из игорного домика. … Прямо под дождь. Кла-асс. Значит, тушь всё-таки потечёт. Зачем тогда сдерживаться?.. Она почти позволяет себе сорваться — и в ту же секунду из-за спины доносится растерянное: — Цунаде? Этот голос она узнает из тысячи. Что, легендарная неудачница, думала, хуже не будет? Думала, взять из копилки «на чёрный день» тысячу рьё и просадить их за один вечер — это самое страшное? Получи и распишись. Цунаде сжимает кулаки (руки больше не дрожат — они трясутся) и жмурится. Так плотно, как только может. Будто весь этот вечер — просто затянувшийся ночной кошмар; будто… — Цунаде? Что-то случилось? Эй… На спину ложится широкая ладонь — Цунаде чувствует её тепло даже сквозь прилипшую к коже плотную ткань. Нужно найти в себе силы сбросить его руку, послать его самого куда подальше — желательно, погрубее — и уйти… Нужно. Но сил — нет. — Опять за мной таскаешься? — выдавливает она дрожащим голосом; слова застряют в горле. — Зачем? — И ничего я не таскался! — возмущённо восклицает он; судя по искреннему негодованию, не лжёт. Хорошо. — Просто зашёл перекусить. Тут недалеко есть хороший кабак, там всё время скидки на блюдо дня, вот и… — он осекается. И, выдержав короткую паузу, вполголоса спрашивает: — Ты что, плачешь? Ками, только этого не хватало!.. — Нет, — сдавленно отзывается Цунаде — и, конечно же, лжёт: уголки глаз щиплет всё сильнее. — Всё нормально. Иди, куда шёл. И я пойду. Я… — она сглатывает и понижает голос почти до шёпота. — Домой хочу. Очень. Последние слова явно были лишними: теперь он точно не отцепится. Сейчас наверняка пойдут шуточки про «утешение», и прочая похабщина… Но ладонь вдруг исчезает с её спины, и вместе с ней исчезает последнее тепло. Надо же. Отцепился. И черти с ним. Пусть проваливает. В конце концов, это не его проблема… Где-то вдалеке грохочет гром; Цунаде кутается в насквозь промокший плащ и опускает голову. Нужно уйти. Прямо сейчас. Если и реветь — то дома, в тепле и уюте… В одиночестве. Мысль режет по живому; Цунаде, не сдержавшись, всё-таки всхлипывает… И ей на плечи вдруг ложится что-то мягкое. Огромное, мятое, раздражающе красное, с длиннющими изрисованными рукавами… Куртка? — Пойдём, — тихо, но твёрдо говорит Джирайя; на этот раз его голос звучит над самым ухом. — Я тебя провожу. Ты что-то ела сегодня? Цунаде прячет лицо в тёплой ткани и пристыженно качает головой. Хрипло признаётся: — Только пила. Много. Может вывернуть. — Не страшно, — мягко отвечает он. — Если просится, лучше выпустить. Пауза. — И я сейчас не только о сакэ, — низкий голос становится едва различимым. — Поплачь, если надо. Или покричи. Это нормально. — Проиграть сто раз из ста возможных — это не нормально, — вяло огрызается Цунаде. — Наверное, — откликается он задумчиво. — Но это — сегодня. Завтра будет лучше. Цунаде резко стирает слёзы с щёк. Издаёт короткий, горький смешок. — Завтра будет двести. — Поживём — увидим, — на удивление серьёзно заверяет её Джирайя. — Бесполезно загадывать наперёд. — Ты когда таким мудрым стал? — она через силу фыркает. — Я что-то пропустила? Он не отвечает — только мягко обнимает её за плечи и так же мягко тянет за собой. И с каждым новым шагом Цунаде понимает всё отчётливее: да. Да, мать его. Она пропустила очень многое.

3.

Джирайе холодно. Он кутается в тонкое больничное одеяло, как только может, игнорируя ноющие рёбра, но согреться не получается. Наверное, и не получится: холод этой улыбки Орочимару — жуткой, звериной — проник под кожу. Джирайю трясёт от одного воспоминания об их битве в лесу; по спине бегут мурашки, а сердце бьётся так быстро, будто вот-вот разорвётся. Может, и правда разорвётся. Но кого это волнует, а? Всего-то потерял лучшего друга, с кем не бывает?.. «И что? — ожесточённо возражает внутренний голос. — Неважно, кого ты там потерял, жизнь всё равно продолжается. Кости срастутся, раны затянутся, воспоминания выцветут — что ещё тебе нужно-то, придурок?..» Едко, но справедливо. И от этого — ещё больнее. Дверь в палату открывается с едва слышным скрипом, но Джирайя не реагирует — продолжает апатично рассматривать трещину на потолке. Они с потолком похожи: он тоже облупился и потрескался. Просто изнутри. И хрен знает, что теперь с этим делать. — Привет. На мгновение всё внутри сжимается. Она что, правда пришла? К нему? После того, как он… Джирайя усилием воли обрывает горькую мысль. Выдыхает: — Привет. И больше не говорит ничего. Нечего и незачем. Ничего необычного ведь не произошло: он просто в очередной раз облажался. Облажался так сильно, что… Мысли растворяются в тихих шагах. Спустя пару мгновений они затихают — и кровать надрывно скрипит. Джирайе очень хочется ущипнуть себя, чтобы проверить, не сон ли это — чтобы Цунаде села на его кровать?.. — но сил катастрофически не хватает. Пускай. Как села — так и встанет… Но на его забинтованное плечо ложится тёплая узкая ладонь, и проигнорировать это попросту невозможно. — Не вини себя, — говорит Цунаде негромко. Джирайя отчаянно ищет в её глазах осуждение, но находит только безграничное сочувствие. — Ты сделал всё, что мог. Я знаю. И… Она осекается. Тяжело вздыхает, прикрыв глаза. — Я горжусь тобой. Джирайя молча смотрит на неё — бледную, растрёпанную, но по-прежнему невероятно красивую. В голове — тысячи мыслей, и выхватить из яростного потока ту самую не получается. Но это и не нужно. Цунаде, словно задумавшись, проводит пальцами по бинтам и наконец убирает руку. Выпрямляется — и резко открывает глаза. Её взгляд становится прежним — сосредоточенным, решительным, — и в лучах заходящего солнца её лицо кажется сотканным из света. Джирайе невыносимо хочется коснуться его. Погладить щёку, заправить за ухо прядь отросших волос… Теперь, когда она настолько близко, такое прикосновение — нежное, интимное — кажется возможным. И от одной мысли об этом ледяной панцирь, покрывший сердце, трескается и осыпается. Кровать скрипит снова — Цунаде встаёт. А Джирайя вдруг ловит себя на том, что так ничего и не ответил. И выпаливает первое, что приходит в голову: — Ты не думай, что я сдался. Я не сдался. Просто нужно передохнуть, — он широко улыбается. — А потом я ему покажу! Цунаде возвращает ему улыбку. — Знаю. Ты никогда не сдаёшься, придурок. Даже когда стоило бы. Джирайя издаёт хриплый смешок. — Ещё бы. Кто, если не я? Я ведь легендарный Джирайя! — Меньше болтай и больше отдыхай, — голос Цунаде звучит строго, но в глазах пляшут смешинки, и Джирайя завороженно любуется ими. — Я тебе завтра яблоки принесу. И только попробуй их не съесть. Джирайя хитро щурится. — А если не съем, то что? Привяжешь меня к кровати и будешь кормить с ложечки, да? — Если понадобится — буду, — твёрдо отвечает она. — И я не шучу. Джирайя сглатывает — и не может выдавить ни слова. В груди становится жарко — так, будто в глупом сердце только что вспыхнуло солнце. Яркое. Живое. Тёплое… Его.

~~~

Цунаде жарко. Она ослабляет широкий пояс. Стирает пот со лба. Подходит к окну и рывком распахивает ставни, впуская в кабинет свежий ветер. Не помогает. Ожидаемо. Не стоило, всё-таки, пить на работе. Да, работа нехитрая — всего-то штамповать печати на бесконечных бумажках, — но… Но. — Цунаде-сама, новая партия запросов! Голос бледной как смерть Шизуне такой неестественно бодрый, что Цунаде с трудом подавляет вздох. Обречённо говорит: — Неси сюда. — Есть! Она морщится: — И не кричи. Голова болит. Шизуне смешно округляет глаза. — Цунаде-сама, вы что, опять пьёте? Нельзя же… — Кто из нас Хокаге, а? — рявкает Цунаде — и мгновенно морщится снова: виски простреливает болью. — Давай сюда свои бумажки, я разберусь. А вот эти, — она кивает на внушительную стопку на краю стола, — отнеси в архив. — Есть! От суетливых движений Шизуне в глазах начинает двоиться; Цунаде отворачивается к окну. И, дождавшись хлопка двери, со стоном откидывается на спинку кресла. До архива и обратно — около получаса. Учитывая непомерную исполнительность Шизуне, у неё чуть больше десяти минут. Точнее, у них. Годы идут, а ничего не меняется. Цунаде прикрывает глаза и негромко зовёт: — Хватит там торчать. Вылезай. Он не заставляет себя ждать: перемахивает через подоконник, сверкая широченной улыбкой. Откидывается на стену, скрестив руки на груди. — Неужели я так плохо прячусь? Цунаде всё-таки не сдерживается — вздыхает. — Я тебя за километр чую, придурок. Улыбка Джирайи становится воодушевлённой, но Цунаде не дожидается, пока он ляпнет очередную глупость — безжалостно припечатывает: — Точнее, твои духи. Воняют страшно. Джирайя хмурится. — Вообще-то, это новинка Мьёбоку. Жабья вода. Там мускус, лаванда и масло мирта. Мне сказали, на девушках действует безотказно, — он рассеянно чешет затылок. — Наврали, что ли? Сдержать смех оказывается выше её сил — и Цунаде фыркает. Мнимо задумчиво тянет: — Почему же наврали? И правда действует. Сбежать хочется ещё сильнее, чем обычно. В глазах Джирайи мелькает неуловимая грусть, но улыбка становится шире. — Так чего не бежишь? — Было бы куда, — Цунаде вздыхает снова. — Шизуне из-под земли меня достанет. У неё ведь новая партия запросов, все ужасно важные и срочные, и всё в этом же духе. Лицо Джирайи становится растерянным. На мгновение. В следующее — он хохочет, запрокинув голову. — Надо же, — выдавливает он сквозь смех, — значит, и тебя можно напугать. Бумажками. Цунаде не отвечает — только хмуро скрещивает руки на груди. Прав ведь, придурок. Видел бы он эти бумажки… Хм. А что если… — Рада, что тебе весело, — Цунаде усмехается. — Помочь не хочешь? — М? — Джирайя вскидывает голову. Приподнимает брови. — С бумажками? — Ага, — Цунаде мнимо равнодушно кивает, внутренне торжествуя: сейчас наверняка сбежит. — Там дел на полчаса. Просто лепишь печать, пока рука не устанет. Джирайя молча смотрит на неё несколько секунд, а потом смешливо фыркает. — Почему бы и не помочь? — он пожимает плечами. И вдруг подмигивает ей. — У меня-то рука тренированная. Цунаде морщится. — Я не хотела этого знать. — А что такого? — Джирайя вскидывает брови; в его глазах пляшут весёлые огоньки. — Я писатель, вообще-то. Забыла? — Забудешь такое. — Вот именно! — гордо изрекает он. — Я — незабываемый! — Незабываемый идиот. Цунаде ворчит, но — по привычке. Той самой, тридцатилетней давности. Из тех времён, когда она не гнушалась любыми средствами, лишь бы отцепить от себя навязчивого мальчишку, как отцепляют противный репей. Вот только Джирайя уже не тот мальчишка. Он идиот, конечно, но свой. Привычный. Близкий. Родной.

4.

— Присядешь? Голос Цунаде звучит на редкость неуверенно, и это странно. Как и то, что она позвала его в такую рань — и не в кабинет, а сюда. Конечно, скамейка возле пруда — отличное место для откровений… Но в груди всё равно зарождается неуловимая тревога. Джирайя не позволяет ей просочиться наружу — только кивает, снимает свитки со спины и, устроив их в ногах, плюхается на скамейку. Привычно закидывает руку на спинку — так, чтобы пальцы почти касались плеча Цунаде. Почти, но не. Судя по тому, какой у неё разбитый вид, ей сейчас нужна поддержка — на любом уровне, включая физический. Но пользоваться этим — откровенно бессовестно. Даже если очень, очень хочется. Они молчат — долго-долго. Джирайя не выдерживает первым. — Ты спала сегодня? — Нет, — откликается Цунаде, глядя на небо — туда, где серое смешивается с розовым. Сжимает кулаки, прерывисто выдыхает. Напряжённая, как струна. — А ты? — Как убитый. Не думал, что проснусь раньше конца света. Джирайя улыбается, показывая, что шутит, но Цунаде вдруг вздрагивает. И переводит взгляд на него. — Я… — она прочищает горло. — Мне вчера приснился кошмар. Такой яркий и… ну, знаешь, будто реальный. И я до сих пор не могу от него отделаться. Джирайя приподнимает брови. Неожиданно. — Мне приснилось, — продолжает Цунаде вполголоса, — что ты умер. Утонул. А я… видела это, но ничего не смогла сделать. Понимаешь? Ни-че-го. Она опускает голову; грудь распирает неуместным, дурацким желанием обнять её. Крепко-крепко. Так, чтобы она потом долго жаловалась на ноющие рёбра, била его, и… Нельзя. Смотреть, но не касаться. Улыбаться, когда всё внутри рвётся. Излучать непробиваемую уверенность, когда хочется спрятаться от всего мира. Шифровать «я люблю тебя» в дурацких шутках — так, чтобы увидеть истинное значение было невозможно. И всё равно глупо надеяться, что она увидит. Увидит — и ответит. Джирайя сглатывает горечь. Отсекает лишние мысли — и, едва заметно улыбнувшись, спрашивает: — Помнишь, как ты называла меня, когда нам было по одиннадцать? Цунаде вскидывает голову, и в её глазах — удивление. Явно не ожидала такого вопроса. Отлично. — Ты называла меня «мелкий говнюк», — Джирайя не может сдержать улыбку. — Я, конечно, уже не мелкий… Но с «говнюком» поспорить сложно. А говнюки не тонут. Им… содержимое не позволяет. Цунаде слабо улыбается — так, будто из-за туч на мгновение выглянуло солнце. — Ты и это помнишь. — Я много чего помню, — отвечает Джирайя, стараясь сделать голос весёлым. — Сказал бы, что «всё», но не хочу хвастаться. — Не хочешь хвастаться? — Цунаде приподнимает брови. — Ты? Джирайя пожимает плечами. — Ну, у нас же тут вроде как серьёзный разговор. Она фыркает. — Тебе это когда-то мешало? — Подловила, — Джирайя мнимо печально вздыхает — и мгновенно становится серьёзным снова. — В любом случае, не переживай так, ладно? Кошмары — это… ну, происки подсознания. Когда очень долго не хочешь о чём-то думать, а оно хочет, чтобы ты о нём всё-таки подумала. Вот и лезет в сны. — Ты так говоришь, потому что не был там, — отвечает Цунаде тихо и отводит взгляд. — Не видел… этого. Пауза. — Я знаю, откуда берутся кошмары, и знаю, как они выглядят. Но этот… был слишком ярким. Слишком настоящим. И я боюсь, что это не просто сон, — она прерывисто вздыхает. — Я боюсь, что это… — Пророчество? — подсказывает Джирайя негромко. Цунаде явно через силу кивает. — Да. — И почему тебя это пугает? В её отрешённом, пустом взгляде на мгновение мелькает гнев. — Ты совсем идиот? — она повышает голос. — Почему меня пугает, что ты умрёшь? А тебя такое не пугает? Джирайя честно задумывается. Прислушивается к отголоскам чувств, перебирает мысли. Ответ оказывается неизменным. — Нет, — он качает головой. — Я не боюсь смерти. Но только своей. Если бы мне приснилось, как умираешь ты, я бы… Он вовремя прикусывает язык — слишком откровенно. Непозволительно. Цунаде вдруг резко поворачивается к нему — так, что их колени почти соприкасаются. — Ты бы что? — с нажимом спрашивает она. — Скажи мне. Запретная территория. Опасно, опасно-опасно… Нельзя. Нельзя, ясно? — Я бы… — тянет Джирайя; мысли несутся с бешеной скоростью — поймать бы нужную… — Не поверил. Цунаде скептически приподнимает брови. Но всё же молчит. Значит, ждёт полного ответа. — Да, — продолжает Джирайя уже увереннее. — Я бы искал в кошмаре несостыковки. То, что отличает его от реальности. Например, твоя одежда. Или причёска. Или, — он коварно улыбается, — размер груди… — Придурок, — отзывается Цунаде как-то обречённо. — Тебе лишь бы грудь. Джирайя заставляет себя рассмеяться. — Я же говнюк, — заключает он так весело, как только может. — Сама сказала. — Тридцать лет назад. — А что, возьмёшь слова обратно? — Не возьму. — Ну вот и всё! Они перебрасываются ничего не значащими колкостями — вплоть до тех пор, пока небо не становится чисто-голубым. Тогда Цунаде, вздохнув, тяжело встаёт со скамейки. — Мне пора. Сегодня нужно прийти пораньше — со мной хотел поговорить Совет. Джирайя морщится, на этот раз — абсолютно искренне. Цунаде, поймав его взгляд, вяло улыбается. — Абсолютно согласна. Но… я всё же Хокаге. Они не тратят время на прощание — только кивают друг другу и расходятся в разные стороны. Джирайе очень многого стоит не обернуться. Просто чтобы проверить: она смотрит ему вслед? «Даже если да, то что? — язвит внутренний голос. — Бросишься к ней и заключишь в объятия, «чтобы никогда больше не отпускать», или как ты там в своих сопливых книжонках пишешь?..» В яблочко, сволочь. Как и всегда. Джирайя сжимает кулаки и ускоряет шаг. Нельзя раскисать. Информация об Акацуки сама себя не соберёт… Проклятье. Если бы Цунаде только знала, как сильно ему хочется послать к чертям всё, что мешает быть рядом с ней — во всех возможных смыслах, — она бы… Неважно. Она не знает. И не узнает.

~~~

Их последний разговор проходит скомканно. Цунаде это не удивляет: Джирайя никогда не любил пускаться в пространные размышления о прошлом, настоящем и будущем. Не любил откровенничать. Он — душа нараспашку — охотно болтал о чём угодно, кроме собственных чувств. Будто… скрывал что-то. Что-то безусловно важное. Раньше ей казалось, что она вот-вот дотронется до его сердца — стоит только протянуть руку. Но это никогда не срабатывало. Не сработало и сейчас. «Береги деревню» стучит эхом в висках. Выводит из себя. Ками, неужели он так и не понял своей дурной башкой, что она… Она — что? Хочет узнать его лучше? Хочет понять?.. Ответ крутится где-то на периферии сознания, но неизменно ускользает, и это злит Цунаде ещё сильнее. Чёртов придурок. Попёрся на верную смерть, наотрез отказался от её помощи — и думает, что это сойдёт ему с рук?.. Не сойдёт. И она ему об этом скажет прямо — точнее, проорёт в лицо. И треснет ещё хорошенько. Может, даже и не раз. Вот вернётся — и сразу получит… Ками, лишь бы вернулся. Горькая мысль камнем идёт на дно сознания. Цунаде бросает беглый взгляд на стол — на мгновение ей кажется, что ровные стопки очень-важных-и-срочных бумажек весело подмигивают ей чернильными росчерками. Пусть. Ей всё равно сейчас не до них. И да, Шизуне скоро принесёт новые. И да, придётся выслушать очередную порцию возмущений и назиданий. Плевать. Ками, как же ей плевать. Дождевые капли бегут по стеклу — Цунаде провожает их отрешённым взглядом. Там, где он, сейчас тоже дождь. Хоть бы справился, хоть бы выжил, хоть бы… За спиной раздаётся тихий хлопок телепортации, и Цунаде резко оборачивается. Крохотная, незнакомая ей жаба смотрит на неё немигающими глазами-бусинками. — Что у тебя? — спрашивает Цунаде; как бы она ни старалась, напряжение всё равно просачивается в голос. — Новости? Что с ним? Говори быстрее! Жаба моргает. И вдруг выплёвывает на стол свиток, перевязанный красной лентой. — Читай, — говорит она — или всё-таки он?.. — скрипучим голосом. — Это от мастера Джирайи. Он просил передать, если… Ну, ты поймёшь. — Что с ним? — повторяет Цунаде дрожащим голосом. Сжимает кулаки. — Где он? Жаба раздувается и мгновенно сдувается снова — так, словно очень тяжело вздохнула. — Я не знаю. Меня дед попросил доставить тебе письмо. Сказал, что от мастера Джирайи. Всё. Жаба, не сказав больше ни слова, исчезает с глухим хлопком. Цунаде гипнотизирует взглядом свиток — письмо, — чувствуя, как внутри всё сжимается. Он бы не стал писать, если бы был… Произнести это слово даже мысленно оказывается слишком больно — и Цунаде отряхивается от мыслей, как от дождевых капель. Спрыгивает с подоконника, подходит к столу и дрожащими руками разворачивает свиток. Глубокий вдох. Медленный выдох… Цунаде, здравствуй. Ты-из-будущего наверняка не ожидаешь получить от меня письмо сейчас, когда всё уже позади. Но я — я из прошлого, где ничего ещё толком не началось — бьюсь над этим проклятым куском бумаги уже три часа. Это четвёртая версия письма, и предыдущие три я без сожалений скормил огню. Они получились слишком… пафосными?.. надрывными?.. В общем, сплошная дешёвая драма. Цунаде прерывисто выдыхает; веки жжёт, с каждой строчкой — всё сильнее. В груди — неподъёмная, глухая тоска. Значит, он всё-таки… Она яростно смаргивает выступившие слёзы — и возвращается к неровным строчкам. «Если ты читаешь это, значит, я уже мёртв, а я ведь так и не успел сказать тебе самое важное… … … …» (не забыть траги-ичные многоточия — чем больше, тем лучше). Дерьмово звучит, правда? Вот и мне не понравилось. А я, как писатель, знаю цену словам. Цунаде судорожно хватает воздух ртом. Жмурится — так сильно, как только может. Не читать дальше — нельзя. Читать — слишком больно. Придурок, идиот, ну какой же ты… Она усилием воли отсекает мысли — и снова погружается в текст. Проблема «если ты читаешь это…» очевидна: оно правдиво ровно настолько же, насколько и удушающе. А я не хочу, чтобы ты задохнулась в самом начале моего нелепого письма. Я вообще не хочу, чтобы ты задохнулась. Я хочу, чтобы ты улыбалась (пусть и сквозь слёзы) и чувствовала тепло в груди. Так, будто я по-прежнему здесь. Будто сижу напротив тебя, пью с тобой из одной бутылки и травлю свои дурацкие байки. В этом ведь и смысл: я с тобой. Всегда. Даже если моё мёртвое тело сейчас… А, опять скатился в надрыв и пафос. К чертям. Давай попробую по-другому. Вот так: расскажу тебе притчу. Итак… «Жила-была на свете жаба». Цунаде сползает по стене. Подтягивает колени к себе и прижимает письмо к груди. Останавливать слёзы бесполезно — их слишком много, — и она перестаёт пытаться. Какая, к чертям, разница, плачет она или смеётся? Его больше нет. Есть только притча про жабу в посмертной записке. В этом весь он. Солнечный, яркий, невозможный… — Придурок, — шепчет она едва слышно. — Какой же ты всё-таки придурок.

(прекрати называть меня придурком, я всё слышу!) Из груди вырывается горький смешок. «… Точнее, жил-был. Жаб». (Да, я заключил контракт с жабами давным-давно — и да, я до сих пор понятия не имею, как назвать жабу-мужика. И чем они отличаются от жаб-женщин… анатомически. Если вообще отличаются. Не говори это Бунте, ладно? Вообще никому не говори!) — Не скажу, — отзывается Цунаде едва слышно — и действительно улыбается сквозь слёзы. Говорить с куском бумаги — это бред, но в этом куске бумаги — он. Настоящий. От первого и до последнего слова. Так вот. Притча. «Жаб жил в крохотном пруду и чувствовал себя по-жабьи замечательно: кувшинки, мухи, песни под луной. Чего ещё желать? Жаб не знал. И не узнал бы, если бы к его пруду однажды не пришла Принцесса. Принцесса, конечно же, была прекрасной — самой прекрасной из всех человеческих девушек, которых жаб когда-либо видел. Прекрасной — и печальной. Она сидела на плоском камне, кутаясь в плащ, смотрела на осколок луны и тихо напевала незнакомую жабу мелодию. И глупое сердце маленького жаба пело вместе с ней… Цунаде прерывается — чтобы выдохнуть. Значит, вот как он думал на самом деле. Вот как видел… их? Не может быть. Не может. Не… А сам жаб — молчал. Он-то не умел петь — разве что заунывно квакать. И понял он это сразу же, как только услышал песню Принцессы. Но жаб не расстроился: прикоснуться к чему-то настолько чистому и искреннему ему было намного важнее, чем кормить себя иллюзиями собственной неотразимости. Наверное, этим жаб и отличался от многих своих сородичей: отсутствием иллюзий. Он знал, что он — обычная жаба. Не больше и не меньше. И сколько его ни целуй (даже если найдётся такая сумасшедшая), Принцем он не станет. — Дурак, — выдыхает Цунаде одними губами. Строки расплываются. Поэтому он не просил у Принцессы поцелуев. Более того: он никогда не позволил бы её прекрасным алым губам прикоснуться к его склизкой морщинистой спинке. Потому что Принцем он, как мы помним, не станет — только испачкает Принцессу собой. (Мудрость первая: любить — значит защищать. В том числе и от себя). Цунаде прерывается — снова. Снова вытирает щёки, снова вдыхает — так глубоко, как только может. «Защищать от себя». Прятаться за шутками и остротами. Строить непробиваемые стены. Улыбаться, когда больно. Держать дистанцию. Значит, так?.. А жаб Принцессу любил. Всем своим крохотным глупым сердцем. Даже когда Принцесса приходила к его пруду растрёпанной, плачущей и пьяной. Цунаде издаёт глухой, горький смешок. Видел бы он её сейчас… (Мудрость вторая: каждая Принцесса однажды напьётся так, что зашвырнёт свои хрустальные туфельки в пруд и пойдёт гулять босиком. И это не сделает её менее прекрасной. Это сделает её настоящей). (Мудрость третья: настоящее прорастает в сердце глубже всего)». Всё. Конец. Ещё несколько секунд — или часов — с закрытыми глазами. Ещё несколько вечностей пустоты в груди. Стереть слёзы. Выдохнуть. Продолжить. Ты, конечно, спросишь, что же в итоге случилось с жабом и Принцессой. И я отвечу: да ничего. Принцессу поглотила рутина дворцовых будней, и ей стало не до ночных прогулок, а жаб всё так же преданно ждал её в пруду. Может, однажды они снова встретятся. Может, нет. Притчам нет дела до сюжетных перипетий, они обычно заканчиваются как раз на «мудростях» (и ради «мудростей» пишутся, ха-ха). Цунаде кажется, что она действительно слышит его смех — призрачный, далёкий, едва различимый. И она улыбается в ответ дрожащими губами. Обидно? Конечно! Книгу с таким финалом никто не купит — слишком мало страсти и драмы, — но искажать реальность в угоду продажам ни к чему. В конце концов, эта притча создана для единственного читателя. Для тебя. Пожалуйста, береги её. А ещё больше береги себя. Руки дрожат так сильно, что строки смазываются, сливаются в чернильное пятно. Завтра мы с тобой увидимся. Прогуляемся, выпьем, вспомним прошлое; если повезёт, даже встретим вместе закат… И попрощаемся. Перед тем, как отправиться в деревню Дождя, я отдам это письмо Бунте и попрошу передать его тебе в случае моей смерти. А потом — сделаю всё, чтобы оно никогда не попало тебе в руки. Клянусь. Цунаде закрывает глаза — и что есть сил бьётся затылком о стену. Жгучая боль отрезвляет, но всего на мгновение. Его голос — решительный, твёрдый — эхом звучит в висках, и его слова — больнее любого удара. А если ты всё-таки читаешь это… значит, тайна, которую я хранил почти сорок лет, перестала быть тайной. Теперь ты знаешь всё. Вдох. Знаешь, что я люблю тебя. Выдох. А значит, мой путь был не напрасен. Я не хочу прощаться, но нужно. Спасибо за твою песню, Принцесса. Надеюсь, эти воспоминания смогут тебя согреть. Всегда твой, глупый жаб Джирайя. Эхо его призрачных слов затихает. Сменяется пустотой. И эта пустота останется с ней навсегда. Как шрам. Шрам в форме сердца. Его глупого сердца, полного такой же глупой любви. «Любовь не бывает глупой, — возражает кто-то внутри. — Она бывает безответной». Так бывает: ты яростно лупишь глупого мальчишку, который таскается за тобой, как приклеенный, и мечтаешь, чтобы он отвязался. А потом глупый мальчишка вырастает — и по-прежнему остаётся с тобой. Тенью на стекле, преданным псом, вечным оберегом… Знакомым. Близким. Родным. Он никогда не обнимал её, не целовал и не снимал с неё одежду. Он просто жил у неё под кожей. А теперь его нет. И больше не будет. Никогда. Мечта сбылась, да?.. Цунаде рвано выдыхает. Сжимает письмо в кулаке — и тут же, опомнившись, бережно его разглаживает. Он не ушёл бесследно. Он оставил ей частицу себя. Частицу своей любви — чистой, яркой, тёплой… Бессмертной. Ведь если в мире и есть что-то сильнее смерти, то только любовь.