but you have answers

— Ах, Мидеймос, я как раз искал тебя. Не занят? Что-то было не так. Очень сильно не так. — Нет. Тревожное ощущение неправильности зудело под кожей, не давая ни покоя, ни намека на то, что именно было этим неправильным. Сначала оно было почти незаметным, так, жужжало на краю сознания мутной мыслью да вертелось на языке забытым словом. Теперь Мидей едва мог сдерживать яростное подозрение, что так и клокотало внутри, и единственное, что он знал точно — это началось сразу после возвращения Фаэнона с задания. Что было крайне странным: задание прошло хорошо, он вернулся целым и невредимым, но что-то все равно грызло Мидея, заставляя его наблюдать — нет, следить. — Какой строгий. Мой лев как всегда грозен. Фаэнон смотрел на него почти с той же нежностью, что и обычно. Он улыбался так же, как и всегда — сверкая зубами в широкой улыбке, от которой вокруг глаз лучиками собирались морщинки. И касания его тоже были вполне привычны и знакомы в своей трепетной ласке. На первый взгляд нынешний Фаэнон совершенно не отличался от того Фаэнона, что три дня назад ушел из Охемы. Мидей, наверное, и вовсе бы не заметил в нем что-то странное — как и Триббиос, и Кастория, и даже Аглая — если бы они не делили дом, постель и чашку с химерами на общей кухне. В нежном взгляде Фаэнона то и дело проскальзывало что-то отстраненное и равнодушное, обжигающее своим холодом. Улыбки его порой будто дрожали с непривычки, неестественно широко растягивая губы и обнажая опасную остроту клыков, а не мягкий квадрат передних зубов. И касания — о, каждое, абсолютно каждое случайное прикосновение было наполнено такой болью и сожалением, словно Фаэнон извинялся перед ним, прежде чем вгрызться ножом меж ребер. — Ты не заболел? Вопрос вырывается сам, игнорируя неприятный приторный привкус той нежности, что ядом пропитывала предыдущие слова Фаэнона. — Нет? — он улыбается растерянно, склоняя голову к плечу — взгляд Мидея невольно дергается к ее шее. Привычного уже ремешка там нет. Солнце расплавленным золотом впивается в кожу, будто живое, будто пытается отодрать кусок, прежде чем поглотить Фаэнона целиком. А может, наоборот. Может, это самое золото поднимается из внутренностей Фаэнона, ломая кости и разрывая плоть, чтобы вырваться из него и наброситься на Мидея. Его хищный блеск не позволяет отвести глаз, даже когда Фаэнон ступает ближе и, кажется, зовёт его. Кажется потому что голос у него почему-то глухой, хриплый, больше похожий на скрип ржавых петель, и Мидей слышит лишь это — визг хлипкой двери на ветру — и нарастающий шум в ушах. — Не веришь? Сам глянь, — улыбающееся — титаны, и улыбка его тоже до боли странная, словно застывшая маска, словно краской поверх сжатых губ нарисованная — лицо Фаэнона настойчиво наклоняется к нему, предлагая проверить температуру. Мидей тянет послушно руку, но не ко лбу — пальцы сами липнут к шее, к лучу, смотрящему прямо на него, прямо ему в грудь, туда, где бьется гулко сердце и… нет. Нет-нет-нет, луч смотрит вовсе не туда, ниже, гораздо ниже — его острие жадно упирается в десятый позвонок. Рука вспыхивает пламенем — кожа плавится, словно воск, мешается с солнцем, и оно загорается еще ярче, еще жарче, накормленное его кровью — Мидей задыхается. Фаэнон все еще улыбается ласково, нежно, так любяще — золото въедается в его волосы, остаётся тоскливой тенью в глазах, пачкает оскал зубов — придерживает его почти заботливо, и только тогда Мидей слышит, как хрустит позвонок, расколотый Рассветом. Золото, золото, снова проклятое золото — травит воздух, которым он дышит, течет ядом в его венах, жалит в самое уязвимое его место, снова, и снова, и еще раз, и нет этому конца, сколько бы он ни пытался этого избежать — вечность давит, давит, и давит на его спину рукой Фаэнона, разламывая хребет в десятый, сотый… — …дей. … тысячный, миллионный раз… — Мидеймос? …чужая ненависть и ярость слепят его, обжигают — он чувствует, как раскалённая сталь стирает его кости в пепел, слышит, как каждый звук его имени растягивается погребальной песней, что тоскливо поет знакомый голос… — Мидей, проснись. …вечной победы, Мидеймос шелестит этот голос. …коронуй меня своей кровью, сын Горго хрипит он печальной мольбой. …прощай, любовь моя, мой равный завывает он в трауре. Мидей делает вдох — ребра ноют, грудь сдавливает незнакомой жаркой тяжестью — и распахивает наконец глаза. Лицо Фаэнона — встревоженное и без улыбки — осторожно склоняется над ним. Мутная пелена не даёт разглядеть его получше — Мидей моргает часто, пытаясь уловить хоть крупицу золота во взгляде напротив. — Тише, тише, — чужая рука крепко держит его за плечо, и в этой твердой хватке неожиданно становится легче дышать, — все хорошо. Слышишь? Что-то жжет щеку — Мидей почти ожидает увидеть жидкое золото на пальцах, когда прижимает ладонь к лицу, но нет. Это лишь слезы. — Слышу, — хрипит, роняя голову на подушку; хаос в мыслях не спешит успокаивается, и ему требуется ещё несколько минут, чтобы наконец отогнать от себя образы из кошмара. …не то чтобы Мидей уверен, что это был кошмар. Еще одно воспоминание? Или снова обрывки произошедшего за разные циклы сбились в одного огромного отвратительного монстра? Кто знает. Уж точно не он. — Что-то вспомнил? — Фаэнон шепчет едва слышно — боится, видимо, получить “да” в ответ. Его пальцы — приятно теплые, не то пламя, что пожирало его плоть во сне — касаются нежно щеки, стирая оставшиеся слезы. Мидей не сразу понимает, что тень, прикрывающая его глаза от первых лучей солнца, это крылья Фаэнона, куполом зависшие над ним в трогательно защитном жесте. Сердце, едва оправившееся от кошмара, тут же сжимается от тоски. Так странно — Фаэнон тут, с ним рядом, встревоженный и ласковый, готовый едва ли не насмерть драться со всеми глупыми снами ради его покоя, а он почему-то все не может прогнать ту глубокую печаль, что поселилась где-то между ребер сотни жизней назад. Мидей внезапно чувствует себя жалким и совсем крохотным, когда Фаэнон вот так просто держит его слабое сердце своими тёплыми руками, будто он лишь пылинка на плечах у титана, чья добродетель достаточно велика, чтобы заботиться о таком ничтожном создании. Он, верно, еще не до конца проснулся, раз дурости такие в голову лезут. Фаэнон точно бы разочек ему по лбу дал, если бы услышал подобное, но как Мидей может думать о чем-то другом в такой момент? — Вряд ли, — выдыхает, цепляясь пальцами за пояс Фаэнона, тянет его ближе к себе — крылья тихо шуршат, — хотя…не знаю. Странно это все было. Он…он, признаться, все еще не до конца понимает, что именно ему привиделось. Фаэнон укладывает голову на его подушку, молча слушая. Говорить о циклах ему все ещё не нравилось — да кто вообще был бы от подобного в восторге. — Ты… — и как вообще объяснить то, что он сам толком не осознал, — ты передавал свое бремя Фаэнону, — и как странно было говорить о своем возлюбленном в третьем лице! — до того, как забирал ядра остальных? Фаэнон улыбается криво — ему совсем не смешно, и улыбка его выходит скорее кривым оскалом. — Говори прямо, Мидеймос, — Мидей склоняет голову вбок, нахмурившись — его коса соскальзывает на подушку рядом с лицом Фаэнона, — ты хочешь знать, убивал ли я Фаэнона, чтобы занять его место с вами. …ну, да, именно это Мидей и хотел спросить — но не такими же словами! Он вздыхает, протягивая руку — пальцы Фаэнона уже сомкнулись нервно на его косе — и накрывает его ладонь. — Я хочу знать больше о том, что ты пережил, — отвечает тихо, поглаживая его ладонь, — я хочу знать, где мои воспоминания, а где кошмары, — Фаэнон смотрит хмуро, цепляется отчаянно за его пальцы, — это все, что мне нужно. Потому что если это действительно лишь кошмары, ему придется обратиться к Гиацин — он, в отличие от некоторых, старается за своим сном всё-таки следить — но если это всё-таки воспоминания… В любом случае. Ни одно воспоминание не изменит его любви к Фаэнону. Мидей лишь хочет знать больше. — Не начинай этот разговор снова, Мидеймос. Возможно, он прав. Возможно, Мидею стоит отпустить это — неважно, сон или видение прошлого — позволить Фаэнону и дальше хранить возле своего пылающего сердца все самое страшное и грязное, раз он верит, что сможет сжечь эту гниль без остатка. Возможно, Фаэнон должен наконец осознать, что Мидей, раз вцепившись в него зубами, уже не отстанет. — Перестань считать меня беспомощным, Каослана, — в тон ему отозвался Мидей, — я способен вынести правду о тебе. Нет в мире такой вещи, которая могла бы отвернуть меня от тебя. Они говорили об этом. Когда впервые встретили вместе рассвет в этой новой жизни, когда рука об руку шли через поле, когда сидели на крыше и в купальнях, когда готовили ужин и подшивали платье соседской девочке. Столько всего было сказано, но Фаэнон будто умудрился об этом забыть. Мидей не верил, что он мог хоть что-то забыть. Фаэнон смотрел на него с какой-то болезненной нежностью — до скрежета зубов упрямый, так сильно уверенный в своей вине, а все равно умудряется найти в себе силы любить, даже если до последнего отказывается принимать от своей семьи то же самое. Он любит, даже когда Мидей посреди ночи лезет к нему с расспросами о вещах, которые он хотел бы молча похоронить в себе. Мидей всегда знал, что любовь в нем сильнее гнева и ненависти. — Ты не беспомощный. Я никогда и не думал о тебе так, — Фаэнон привычным движением тянет за косу, вынуждая его склониться ближе, — Мидеймос, сердце мое. Я доверяю тебе так, как не доверяю даже самому себе. — Тогда я заслуживаю знать, — шепчет он, прикрывая глаза — слова Фаэнона невыносимой тяжестью отзываются где-то в груди, тревожа отголоски кошмара. …любовь моя, мой равный… Фаэнон же вздыхает с такой усталостью, будто он вновь оказался втянут в бесконечную погоню и ему нужно пережить ещё тридцать три миллиона циклов. — Ты заслуживаешь нормально поспать, а не думать о том, что случилось миллиарды лет назад, — почти агрессивный чмок смачно обрушился ему на лоб. Мидей разлепил глаза, растерянно уставившись на Фаэнона. Нет, они, конечно, всегда вкладывали в поцелуи самые разные эмоции — от отчаяния и гнева до любви и кроткой ласки — но такая до смешного агрессивная нежность в комплекте с намеренно слюнявым поцелуем… Фаэнон продолжает использовать грязные трюки против него. — Поэтому сейчас ты досыпаешь, — Мидей выгибает бровь, покосившись в сторону окна — наверняка и так скоро вставать, вот что это он сейчас… — готовишь нам завтрак, — Мидей вскидывает и вторую бровь тоже — с каких это пор Фаэнон сам просит его покормить, а не просто покорно терпит то, как ему бесцеремонно суют еду в рот? — мы идем гладить химер. И тогда я тебе все расскажу. Это…это странно. Фаэнон почти наверняка специально откладывает этот разговор — либо хочет немного времени для себя, чтобы успеть подготовиться к разговору, либо надеется, что Мидей просто забудет об этом — но Мидей почему-то даже не хочет с ним спорить. В его словах слишком много заботы, и игнорировать это было бы как-то… неправильно. Почему-то кошмары Мидея он воспринимает болезненнее, чем свои же собственные. Дурной, что тут скажешь. Хотя он может это понять — если бы сам Мидей являлся Фаэнону в самых мрачных его снах как палач и убийца… И Фаэнон будто чувствует, будто знает, что у него сейчас в мыслях — а может, просто ощущает, как тревожно вздрагивает сама его душа — притягивает его к себе, ласково прижимая к своей груди. Мидей готов поклясться, что слышит гул огня где-то меж его ребер. — Спи, — крепкая рука — рука воина, привыкшая к тяжести меча и страданий, рука, несущая смерть и спасение — ложится ему на голову, прикрывая от настойчивых солнечных лучей. Такие же настырные, как и сам Фаэнон, — все завтра. — Уже сегодня, — слабо возражает Мидей и тут же ойкает, когда Фаэнон шлёпает его ладонью по затылку. — Не спорь. Спи. Удивительно, но Мидей засыпает, стоит только Фаэнону запустить пальцы в его волосы.