Солнце и луна

Манхэттен. Район Флэтайрон. С утра до вечера по Пятой авеню едут такси, курьеры на велосипедах сигналят пешеходам. Офисные работники заходят в кофейни с планшетами в руках. Многие из них работают в C&A. C&A занимает сорок этажей в стеклянном небоскребе на пересечении 23-й улицы и Бродвея. Эта компания давно перестала быть просто работодателем. Она владеет серверами, на которых крутится транспортная сеть города. Без ее систем не работает метро, не загружаются терминалы в супермаркетах, не проходят платежи в ресторанах. Муниципалитет пытался выстроить альтернативную инфраструктуру, но бросили после второго года убытков. Королёр управляет C&A последние двенадцать лет. Он приходит в офис к семи утра. Выходит из черного внедорожника с тонированными стеклами. Лифт поднимает его на последний этаж. Там нет таблички с именем или опознавание директора. Только серая дверь с цифрой 40. Ему сорок восемь. Рост сто восемьдесят пять сантиметров. Волосы на висках тронуты сединой, но затылок еще темный. Борода густая, аккуратно подстрижена по контуру челюсти. Не длинная - на уровне второго пальца. Глаза голубые, но без яркости. В полумраке коридоров они выглядят серыми. Костюмы носит темные, синие или графитовые. Пиджак всегда на пуговице. Под ним чувствуется широкая мужская грудь - результат не спортзала, а общего плотного сложения. Руки крупные, с четкими венами. В компании знают: если Королёр вызвал кого-то на сороковой этаж, то вопрос не обсуждается. Решения принимаются молча, одним кивком. Он не повышает голос. Сотрудники говорят, что он может просидеть пятнадцать минут без единого движения, глядя на экран, а потом выдать такое техническое решение, которое аналитики обсуждают неделю. В городе C&A - больше, чем работодатель. Она регулирует доступ к жилью в новых комплексах: без подтвержденного профиля в ее системе не открыть дверь в квартиру. Арендодатели проверяют историю через API компании. Школы отправляют уведомления родителям через ее мессенджер. Даже уличные киоски с хот-догами принимают платежи через терминалы C&A. Королёра не видно на мероприятиях. Он не выступает на конференциях. Его портрет нельзя найти в открытых источниках. Охрана на первом этаже знает в лицо только тех, у кого пропуск уровня выше третьего. Остальные видят только серые стены холла и мониторы с логотипом C&A. Город работает. Компания работает. Королёр сидит на сороковом этаже, смотрит на шпиль Крайслер-билдинг и ждет, когда секретарь принесет утренний отчет. Без спешки. Без лишних жестов. Сороковой этаж встречает тишиной. Толстый ковер приглушает шаги. Королёр проходит к своему столу - темное дерево, никаких личных вещей. Даже фотографий нет. Секретарь оставляет на краю стола три стопки бумаг и планшет. Королёр не смотрит на него. Секретарь уходит, закрывая дверь без звука. Королёр садится в кресло. Спина прямая. Он открывает верхнюю папку - это сводка по транспортной сети за ночь. Читает быстро, но каждую цифру фиксирует. Замечает аномалию на линии, идущей к Бруклинскому мосту. Загрузка упала на четыре процента в час пик. Он набирает сообщение главному инженеру: «Проверь датчики на участке 14–16». Четыре слова. Без приветствия и подписи. Потом планшет. Семь непрочитанных отчетов от глав департаментов. Он открывает первый. Касается экрана сухими пальцами. Один отчет - о сбое в системе доступа жилого комплекса «Век» на Вест-сайд. Пятьдесят квартир остались без электронных ключей. Королёр закрывает отчет. Жмет вызов. Говорит коротко: «Заменить контроллеры на партию от апреля. Складские номера в письме». Кладет трубку. Он не задает лишних вопросов. Не уточняет. Не благодарит. Кофе на его столе остывает. Королёр не прикасается к нему. Он переключается на третий отчет - муниципалитет запросил данные по доходам C&A за прошлый квартал. Для налоговой. Стандартная процедура. Королёр смотрит на цифры две минуты. Потом ставит резолюцию финансовому директору: «Отправить только строки 1–20. Без приложений». В полдень приходит начальник службы безопасности. Королёр слушает его, не перебивая. Речь идет об утечке данных кто-то из младших аналитиков скопировал базу с адресами арендаторов. Королёр молчит пять секунд. Потом говорит: «Уволить. Иск. Без права восстановления в любой компании на нашей сети». Начальник кивает и уходит. Королёр остается один. Он смотрит на окно. За стеклом движутся облака. Его лицо не меняет выражения. Ни улыбки. Ни хмурости. Простая нейтральная маска. Он берет следующую папку. В ней заявка на открытие нового дата-центра в Нижнем Манхэттене. Суммы, сроки, подписи. Королёр достает ручку. Исправляет одну цифру в смете увеличивает бюджет на резервное питание. Все. Заявка одобрена. К трем часам он не вставал из кресла. Не потянулся. Не потер переносицу. Он просто сидит и работает. Папка за папкой. Экран за экраном. В перерывах между отчетами он смотрит в стену. Не на телефон. Не в потолок. Просто держит взгляд на серой поверхности и обдумывает. Кто-то из подчиненных входит с вопросом. Королёр не поворачивает головы. Отвечает после паузы. Голос ровный, низкий. К концу дня на столе остаются только две папки. Королёр закрывает планшет. Встает. Подходит к окну. Стоит ровно. Смотрит вниз на движение машин. Его отражение в стекле такое же неподвижное, как и он сам. Через десять минут он берет пальто и выходит. Лифт спускает его на подземный паркинг. Внедорожник ждет. Охрана открывает дверь. Королёр садится внутрь и не говорит ни слова водителю. Тот знает маршрут. Город продолжает работать. Контроллеры на Вест-сайд уже заменили. Доступ в квартиры восстановлен. Серверы C&A гудят в подвалах небоскребов. А Королёр возвращается в пустую квартиру, где его никто не ждет. Королёр шёл по коридору тридцать пятого этажа. За ним на два шага отставал начальник IT-отдела и что-то докладывал о ночной нагрузке на серверы. Королёр слушал вполуха. Потому что впереди, у кулера с водой, стояли три сотрудницы и перешёптывались. — Я слышала, там такое, что даже в Лас-Вегасе нет, — сказала одна. — Билеты по четыре тысячи долларов, — ответила другая, — и всё равно аншлаг. — Говорят, этот цирк только на три недели. Потом уезжают в Чикаго. Королёр прошёл мимо, не замедляясь. Начальник IT-отдела продолжал монотонно перечислять проценты загрузки. Но Королёр уже отключился. Цирк. Какая ерунда. Какие-то клоуны, акробаты, животные в клетках. Он не был в цирке с детства. И не понимал восторга. Четыре тысячи долларов за билет. За что? Чтобы посмотреть, как человек на канате ходит? Это и в любом парке аттракционов есть за двадцать долларов. Или чтобы посмеяться над клоуном, который падает? Глупость. Но работницы шептались так, будто речь шла о чём-то невероятном. Королёр не выносил, когда чего-то не понимал. Он любил ясность. Если вокруг объекта возникает ажиотаж, значит, есть причина. И он должен её выяснить. Он закончил с начальником IT, зашёл в свой кабинет, закрыл дверь. Открыл браузер на планшете. Вбил в поиск: «цирк Манхэттен дорогие билеты». Выпал один результат. Сайт был чёрный, с анимацией. Королёр пролистал описание. Ничего конкретного. «Уникальное представление». «Границы реальности». «Только три недели». Цена: 4250 долларов за место в партере. VIP-ложа - 8000. Он нажал кнопку «Афиша». Открылся плакат. Королёр откинулся в кресле и уставился на экран. На бардовом фоне с золотым узором стоял шатёр. Красно-белые полосы в линейку. Шатёр не сливался с фоном, потому что узор был другой формы, и цвет фона темнее. Слева от шатра стоял парень. Волосы фиолетовые. На голове имитация фиолетовых ушей, как у зверя. Комбинезон фиолетовый, пуговицы жёлтые, перчатки жёлтые. Справа девушка. Волосы красные, кудрявые. Лицо как у старой куклы круглые щёки, неестественно большие глаза. Платье голубое, с кружевами. По центру, перед шатром, склонил голову в поклоне мужчина. Лет тридцать, может, тридцать два или тридцать три. Красный костюм пиджак, жилетка, брюки. Настоящий джентльменский костюм. Волосы красные, как у девушки, но на висках белые пряди. На голове чёрный цилиндр. Борода аккуратная, чуть короче, чем у самого Королёра. Королёр посмотрел на всё это три секунды. Губы чуть сжались. «Цирк уродов», — подумал он. Он не любил такие вещи. Людей, которые выставляют себя необычными. Фиолетовые волосы, уши как у кота. Красные кудри, кукольное лицо. И этот, с красными волосами и белыми висками. Как чучело. Королёр не понимал эстетики. Но понимал другое: за билетами по четыре тысячи долларов стоял интерес. А интерес людей это ресурс. И C&A работала с ресурсами. Он закрыл плакат. Подумал ещё минуту. Потом набрал сообщение своему помощнику: «Найди два билета в этот цирк. На среду. VIP-ложа». Помощник ответил через десять секунд: «Билетов уже нет в продаже. Только с рук. На вторичном рынке - от десяти тысяч долларов». Королёр не выругался. Только положил планшет на стол. Посмотрел в окно. На облака. Десять тысяч. За билет в цирк уродов. Он решил, что пойдёт один. И разберётся, что там такое. Потому что если это просто клоуны с прыжками, он лично добьётся, чтобы городская комиссия по развлечениям проверила этого организатора на мошенничество. А если там действительно что-то есть… тогда C&A могла бы это купить. Или получить долю. Королёр всегда смотрел на бизнес-возможности. Даже в дерьмовом цирке. Королёр всё-таки пошёл. Не потому, что хотел развлечься. Ему нужно было понять, как организация, продающая билеты за четыре тысячи долларов, вообще существует без участия C&A. Ни один крупный платёж в Манхэттене не проходил мимо его систем. А тут - наличка? Крипта? Он проверил отчётность за последние две недели. Ни одного официального платежа через терминалы C&A. Это либо подпольный бизнес, либо схема с налогами. И то, и другое его интересовало. Он приехал в среду, к восьми вечера. Шатёр стоял на пустыре рядом с Гудзоном, между двумя недостроенными высотками. Территорию огородили красной лентой. Внутри было чисто. Играла музыка, духовой оркестр, бодрый марш. Ничего особенного. По периметру ходили люди на высоких ходулях, две женщины и один мужчина. Их костюмы расшиты блёстками. Автоматы с попкорном стояли ровными рядами. Рядом автоматы со сладкой ватой и сахарной леденцовой стружкой в пластиковых трубочках. Детей было мало. В основном взрослые в дорогой одежде. Королёр прошёл к VIP-ложе. Его место отдельное кресло с подлокотниками, на небольшом возвышении. Он сел. Огляделся. Всё как в обычном цирке. Та же весёлая музыка. Те же огоньки. Те же воздушные шарики под потолком. Никакой магии. За что люди платят? Он сложил руки на груди. Ждал начала. Минут через пять ему надоело. Он достал телефон, чтобы написать помощнику проверить регистрационные документы шатра. Но сигнал в палатке пропадал. Королёр тихо выругался сквозь зубы. Встал. Решил выйти наружу, где ловила сеть. Он двинулся к выходу. Проходил мимо сцены. И там, за кулисами, мелькнула тень. — Эй! — крикнул кто-то сбоку. — Постойте! Королёр обернулся. Медленно. Не торопясь. Он не привык, чтобы на него кричали. Тем более в цирке. Перед ним стоял тот самый мужчина с плаката. Красный костюм-тройка. Чёрный цилиндр. Волосы красные, на висках белые пряди. Борода, такого же рыже-красного оттенка. Глаза живые, блестят. Лицо молодое, но вокруг глаз морщинки, лет тридцать два или тридцать три. Мужчина смотрел на Королёра. И вдруг его щёки залились румянцем. Сначала чуть-чуть, потом сильнее. Даже уши покраснели. Кейн — так его звали замер. Он смотрел на Королёра и не мог отвести взгляд. Потому что этот мужчина был не просто красивым. Он был сексуальным. Статная фигура. Прямая спина. Серые глаза с прищуром. Но главное - грудь. Рубашка на Королёре была облегающей, тёмно-синей, с перламутровыми пуговицами. И эти пуговицы на уровне груди натянулись так, что вот-вот лопнут. Кейн сглотнул. — Вы… вы уходите? — спросил Кейн. Голос у него был звонкий, чуть срывающийся. Он улыбнулся. Широко. По-собачьи. — Представление через пять минут! Не уходите, прошу вас. Вы не пожалеете. Королёр молча смотрел на него. Никакой эмоции на лице. Только лёгкое раздражение от того, что его задержали. Кейн же буквально светился. Он подпрыгнул на месте. Потом одёрнул пиджак, поправил цилиндр. Всё движения нервные, быстрые. Совсем как золотой ретривер, который увидел хозяина после долгой разлуки. — Я Кейн, — представился он, протягивая руку. — Директор этого… цирка. Королёр на руку не посмотрел. — У вас проблемы с оплатой, — сказал Королёр сухо. — Все терминалы C&A не зафиксировали транзакций. Вы работаете вне системы. Это нарушение. Кейн не понял ни слова. Он смотрел на губы Королёра. На то, как они двигаются. Потом снова на грудь. Одна пуговица блеснула под светом софитов. — Я… что? — Кейн тряхнул головой. — Ах да, оплата. Мы берём наличкой. Или картой. Но если хотите, я проведу вас в ложу бесплатно. В смысле, вы уже купили билет. Но… — он снова улыбнулся, — для вас скидка. На следующий раз. Королёр нахмурился. Этот тип явно неадекватен. Краснеет, дышит часто, руками размахивает. Но в глазах какой-то дикий огонь. — Ладно, — сказал Королёр. — Посмотрю ваше представление. Если это окажется обычный цирк с клоунами, я подам жалобу в городскую комиссию. Кейн рассмеялся. Громко, заливисто. — Обычный? — он наклонил голову набок. — Мистер… простите, как вас зовут? Королёр не ответил. — Мистер Серьёзность, — продолжил Кейн, не смущаясь. — Вы ещё не видели безумия. Смотрите внимательно. И не отводите глаз. Он развернулся, взмахнул рукой и убежал за кулисы. На ходу цилиндр чуть не слетел. Кейн придержал его рукой и скрылся в темноте. Королёр медленно вернулся в свою VIP-ложу. Сел. Поправил манжеты. Представление началось ровно через три минуты. Свет погас. И заиграла музыка, не весёлый марш, а что-то тягучее, почти жуткое. Свет в шатре погас полностью. Даже аварийные лампы погасли. В полной тишине где-то сверху щёлкнуло реле, и над сценой зажглась одна единственная лампа, направленная в центр. Там стоял Кейн. Уже без цилиндра. Красный пиджак расстёгнут, в руке чёрная трость. — Добро пожаловать в удивительный цифровой цирк! — сказал он громко, растягивая слова. Голос звучал неестественно, будто через динамик. — Приятного времяпровождения, дамы и господа. Он щёлкнул пальцами. Лампа погасла. И сразу же вспыхнули десятки прожекторов по краям сцены. Заиграла музыка - быстрая, сбивчивая, с нотками шарманки. Первым Королёр заметил парня с фиолетовыми волосами. Тот выскочил из-за кулисы кубарем, проехался на спине по сцене и остановился ровно в центре, раскинув руки. Фиолетовый комбинезон блестел. Жёлтые пуговицы сверкали. Уши торчали в стороны. Парень ухмыльнулся. Повернулся к зрителям и подмигнул. Потом резко дёрнул головой, и из-за его спины вылетело облачко искр. Следом вышла девушка в голубом платье. Кудри красные, пышные, подпрыгивали при каждом шаге. Она двигалась плавно, как механическая кукла - рывками, но без резкости. Подошла к фиолетовому парню, взяла его за руку. Он тут же скорчил рожу и отдёрнул ладонь, будто обжёгся. Девушка не обиделась. Только улыбнулась уголками губ. Музыка изменилась. Стала тягучей и жутковатой. По сцене поплыла белая фигура. Королёр прищурился. Это была девушка в белой маске. На маске грустное лицо, опущенные уголки губ. Она двигалась странно: её тело не сгибалось, а перетекало. Оказывается, платье было не платьем, а длинной красной лентой, обмотанной вокруг тела. Лента разматывалась на ходу и тянулась за девушкой, оставляя алый след на полу. Маска треснула. Прямо по центру лба пошла белая тонкая линия, потом разошлась в стороны. Девушка остановилась. Подняла руки. Красная лента взметнулась вверх, обвила её с головы до ног и через секунду лента упала. Девушка исчезла. Только маска осталась лежать на сцене. Кто-то в зале ахнул. Но тут же выскочила другая. Королёр никогда не видел ничего подобного. Голова у неё была розовая, в форме треугольника. Глаза как две чёрные таблетки. На макушке молния вместо волос и чёрно-белая антенна, которая дёргалась и вращалась. Туловище, жёлтый овал в красный горох, с маленькими розовыми крылышками сзади. Руки тонкие, изогнутые как проволока. Одна нога оранжевая, закрученная спиралью. Вторая синяя, угловатая, сломанная в трёх местах. Эта фигура двигалась рывками и резко. Пнула ногой маску, та улетела за кулисы. Потом сложила свои изогнутые руки в замок и вытянула их вверх. Из пальцев выстрелили струи конфетти - белые и золотые. Зал засыпало. Потом появилась ещё одна. Она вышла из тени медленно, переваливаясь. Королёр увидел куклу-клоуна в красно-синем костюме. Жёлтые пуговицы. Помпоны на груди и на коленях. Бледное лицо, короткие чёрные волосы, на голове клоунский колпак с бубенчиком. Глаза огромные, круглые - и зрачки внутри них вращались. Сначала быстро, потом замедлились и уставились прямо на Королёра. Клоун улыбнулась. Не широко. Спокойно. Она подошла к треугольноголовой и поправила у неё антенну. Та дёрнулась, но не оттолкнула. Музыка ускорилась. Все пятеро оказались на сцене одновременно. Фиолетовый парень в комбинезоне что-то крикнул краснокудрой и показал язык. Та в ответ толкнула его плечом. Он рассмеялся - резко, с хрипотцой. Потом отскочил и спрятался за спину клоуна с вращающимися глазами. Та лишь покачала головой. Девушка с маской появилась снова. Маска уже была другой - на этот раз с выражением ярости. Трещины разбегались от глаз. Она махнула рукой, и из кулис выкатились большие золотые колёса. Все артисты запрыгнули на них и покатились по сцене, не падая. Треугольноголовая балансировала на одной ноге - спирали. Фиолетовый парень на своём колесе перелетел через голову и приземлился на край сцены. Клоун с вращающимися глазами крутилась на месте, помпоны разлетались в стороны. Свет стал ярче. Музыка перешла в громкий, навязчивый ритм. Королёр заметил, что сцена преобразилась. По краям зажглись золотые лампы. Из пола выдвинулись белые перила. Кейн снова появился в центре. Но уже не в красном костюме. На нём был чёрный пиджак и брюки, расшитые мелкими блёстками. Они переливались при каждом движении, то синими, то зелёными огнями. Чёрный цилиндр сидел набекрень. — А теперь, — крикнул Кейн, и голос его сорвался от восторга, — кордебалет! Все артисты выстроились? Нет. Они просто оказались в одной линии. На каждом - белые колготки до пояса. Сверху корсет до груди, увешанный золотыми блёстками. Блёстки сверкали так, что рябило в глазах. Сзади у каждого белый шлейф. В волосах по белому перу. Фиолетовый парень в этом наряде выглядел дико, но он ухмылялся и выделывал ногой высокие выбросы. Краснокудрая девушка грациозно поднимала ногу к уху. Девушка в маске - маска стала весёлой, с широкой улыбкой крутилась волчком. Треугольноголовая дрыгала своими разными ногами в такт, и её спираль раскручивалась. Клоун с вращающимися зрачками танцевала спокойно и ровно, но её зрачки метались с бешеной скоростью. Кейн в центре отбивал ритм тростью. Потом подбросил цилиндр вверх. Из цилиндра высыпались белые и золотые конфетти. Воздух наполнился блеском. Конфетти оседали на головах зрителей, на креслах, на полу. Все пятеро одновременно вскинули ноги в высоком канкане. Шлейфы взметнулись. Корсеты сверкнули. Перья качнулись. И тут же погас свет. Тишина. Ни звука. Через три секунды зажглись обычные лампы. Сцена была пуста. Ни конфетти. Ни артистов. Только гладкий пол. Королёр выдохнул. Он не заметил, что задерживал дыхание. Снаружи уже был закат. Небо над Гудзоном горело оранжевым. Королёр вышел из шатра и направился к выходу с огороженной территории. Мимо автоматов с попкорном, мимо высоких ходулистов. Весёлая музыка уже не играла. Только слышались голоса зрителей, которые обсуждали представление. — Эй! Стойте! Королёр обернулся. Кейн выбежал из-за шатра. На нём снова был красный костюм, но чёрный пиджак с блёстками он держал в руке. Цилиндр съехал на затылок. Лицо раскраснелось. — Ну как? — спросил Кейн, тяжело дыша. — Впечатляет, правда? Я же говорил, вы не пожалеете. Вы просто… вы смотрели так внимательно. Я заметил. Королёр молчал. Смотрел на Кейна сверху вниз. Тот переминался с ноги на ногу, как собака, которой не терпится получить похвалу. — Это что-то новое, — наконец сказал Королёр. Голос ровный. — Безумное. Кейн расплылся в улыбке. Открыл рот, чтобы что-то добавить. И в этот момент Королёр резко вдохнул носом. Грудная клетка расширилась. Ткань рубашки натянулась до предела. Раздался отчётливый треск. Пуговица отскочила от рубашки. Пролетела сантиметров тридцать. И попала Кейну прямо в лоб. — Ой, — сказал Кейн. Пуговица упала на землю. Он потёр ушибленное место. И поднял глаза. Рубашка на Королёре разошлась на уровне четвёртой пуговицы. Стало видно широкую мужскую грудь, покрытую тёмными волосами. Ткань разошлась ещё сильнее, потому что следующая пуговица тоже натянулась до предела. Кейн покраснел так, как будто его ошпарили. Не только щёки. Шея. Уши. Даже руки покраснели. Он смотрел на эту грудь и не мог отвести взгляд. Рот приоткрылся. — Я… — начал Кейн и запнулся. Сглотнул. — Простите. Пуговица… я не… Из-за угла шатра выглянул фиолетовый парень. Он увидел сцену. Его лицо расплылось в ехидной усмешке. — Ого, Кейн, — сказал он громко. — Ты бы ещё слюни не пускал. Мужик просто грудь показал, а ты уже растаял. Краснокудрая девушка высунулась следом и дёрнула парня за рукав. Тот отмахнулся. — Джекс, прекрати, — тихо сказала она. Но Джекс не унимался. Он скрестил руки на груди и ухмыльнулся ещё шире. — Слышь, мужик, — обратился он к Королёру. — Ты это, аккуратнее там. А то наш директор сейчас в обморок грохнется. У него сердце слабое. Кейн обернулся к Джексу. В его глазах промелькнула злость, но он быстро взял себя в руки. Улыбнулся Королёру. Широко, виновато. — Извините его, — сказал Кейн. — Он просто… шутник. Королёр посмотрел на Джекса. Потом снова на Кейна. Поправил рубашку, насколько это было возможно. Пальцы задержались на разошедшейся ткани. — Ничего, — сказал Королёр. — Я понял, что представление стоило своих денег. Кейн просиял. Забыл про пуговицу, забыл про Джекса. Взмахнул рукой и чуть не сбил цилиндр. — Правда? Вы придёте ещё? У нас завтра тоже шоу. Я могу… я могу вам место в ложе оставить. Самой лучшей. Бесплатно. Королёр помолчал. Посмотрел на закатное небо. — Посмотрим, — сказал он. И пошёл к выходу, не оборачиваясь. Кейн остался стоять с раскрасневшимся лицом. Смотрел вслед. Джекс хмыкнул и скрылся за шатром. Рагата покачала головой и пошла за ним. А Кейн всё стоял и смотрел, пока высокая фигура не исчезла за поворотом. Кейн свернул за шатёр, как только фигура Королёра исчезла за поворотом. Он почти бежал. Цилиндр слетел с головы, но Кейн поймал его на лету и прижал к груди. Гримёрка находилась в трейлере за сценой. Кейн толкнул дверь плечом и ввалился внутрь. Там было шумно. Джекс сидел на стуле, задрав ноги на стол. Он всё ещё был в фиолетовом комбинезоне, но уши снял. Рагата стояла у зеркала и вытаскивала перья из волос. Зубл перебирала свои детали открутила спиральную ногу и примеряла вместо неё обычную прямую. Генгл сидела в углу на коробке, её красная лента была аккуратно сложена рядом. Маска комедии с улыбкой лежала на коленях. Помни разбирала клоунский колпак на пуговицы. — Мои дорогие шарманщики, — сказал Кейн, закрывая дверь. — Мои хрустальные подвески. Вы сегодня были великолепны. Джекс поморщился. — Кейн, ну сколько можно? Какие подвески? Мы артисты, а не ёлочные игрушки. — А мне нравится, — тихо сказала Генгл из угла. Голос у неё был мягкий, чуть дрожащий. — Хрустальные подвески, красиво. — Тебе всё нравится, — фыркнул Джекс. — Тебе скажи «ты сегодня мешок с опилками» ты и то кивнёшь. — Не надо ссориться, — вмешалась Рагата. Она улыбнулась своей обычной светлой улыбкой. — Кейн нас похвалить пришёл. Правда? Кейн кивнул. Прошёлся по тесной гримёрке, задевая плечами вешалки с костюмами. — Вы работали как одно целое. Джекс, твой кувырок на колесе, идеальный угол. Я пересчитал. Сорок пять градусов ровно. Рагата, твоя пластика в канкане была мягче, чем в прошлый раз. Это хорошо. Генгл, смена маски на ярость произошла в нужную миллисекунду. Зубл, твоя спираль на третьем такте, ты впервые не сбилась. Помни, ты держала вращение зрачков в ритме. Ни одного лишнего движения. Помни кивнула спокойно. Она уже привыкла к похвалам Кейна, но всё ещё чуть смущалась. — Но, — Кейн поднял палец, — Джекс, ты забыл улыбнуться после переворота. Ты нахмурился. Зрители не должны видеть твою усталость. Рагата, когда ты поправляла шлейф, ты сделала это слишком резко. Должно быть плавно, как будто ты гладишь кошку. Генгл, твоя лента на последнем такте запуталась. Ты выпуталась быстро, но это было заметно. Зубл, у тебя антенна поехала влево. Поправь крепление. Помни, ты моргнула. В маске с вращающимися зрачками нельзя моргать. Это разрушает иллюзию. Кейн остановился. Посмотрел на каждого по очереди. — Но в целом я доволен. Очень. Особенно тем, как вы держали темп. И те зрители… они были в восторге. Я видел. Он не сказал про того мужчину с большой грудью и порванной пуговицей. Не сказал, что тот самый незнакомец остался до конца и смотрел не отрываясь. И что Кейну почему-то было важно, чтобы именно этот человек остался доволен. — Отдыхайте, — сказал Кейн вместо этого. — Завтра повторяем. Я буду строже. Он вышел из трейлера, прихлопнув дверь. Тишина держалась три секунды. — Каждый раз одно и то же, — проворчала Зубл. Она наконец прикрутила новую ногу и постучала ею по полу. — Хрустальные подвески. Шарманщики. Сказал бы уже нормально: парни и девушки. — Ты слишком серьёзная, — Джекс спрыгнул со стула и подошёл к Генгл. Та инстинктивно прижала маску к груди. — Вот Генгл, например, никогда не жалуется. Правда, Генгл? Он протянул руку и щёлкнул пальцем по её маске. Маска издала глухой звук. Генгл вздрогнула. — Джекс, отстань, — сказала Рагата. Она перестала улыбаться. — Дай ей спокойно посидеть. — Я просто проверяю, не треснула ли, — Джекс ухмыльнулся. — А то она у нас вечно в слезах. Или в улыбках. Никогда не поймёшь. Он отошёл от Генгл и оказался рядом с Рагатой. Наклонился к её уху. — А ты сегодня красиво танцевала. Особенно когда ногу задирала. Я чуть не пропустил свой кувырок. Рагата покраснела и отодвинулась. — Прекрати. Не при всех. — А что такого? — Джекс развёл руками. — Мы же почти семья. Или нет? Зубл, мы семья? — Я тебе не семья, — огрызнулась Зубл. Она сменила антенну. Вместо чёрно-белой поставила полосатую. — Мы коллеги. И то потому, что Кейн нас собрал. — Ой, какая недотрога, — Джекс прижал руки к груди. — А кто в прошлый раз вытащил меня из кулис, когда я запутался в шлейфах? А? — Я вытащила, потому что ты бы всё представление провалил, — Зубл встала. Её ноги - спиральная и новая прямая ступали по-разному, но она держала равновесие. — И не думай, что я буду каждый раз тебя спасать. В следующий раз так и оставлю висеть. — Не оставишь, — Джекс ухмыльнулся. — Ты добрая. Зубл замерла. Её треугольная голова чуть наклонилась. — Попробуй ещё раз это сказать, — голос стал тихим. — Я тебе антенну откручу и засуну… — Зубл! — Рагата подскочила. — Не надо. Он просто шутит. Джекс, извинись. — За что? — Джекс искренне удивился. — Я же комплимент сделал. — Это был не комплимент, — спокойно сказала Помни. Она сидела в углу и перебирала колпак. — Ты её задел. Как обычно. Джекс обернулся к Помни. Прищурился. — Новенькая учит старожилов. Мило. — Я не учу, — Помни не отвела взгляд. — Я говорю, что вижу. — А много ты видишь? Ты здесь всего три недели. — Достаточно, — Помни положила колпак на стол. — Чтобы понять, кто к кому как относится. Джекс хотел что-то ответить, но Рагата взяла его за руку. — Хватит, — сказала она тихо. — Пожалуйста. У всех был тяжёлый день. Джекс посмотрел на неё. Дёрнул плечом, но руку не отдёрнул. — Ладно, — сказал он. — Ладно. Я пошутил. Все живы, все здоровы. Зубл, ты не добрая. Ты злобная гарпия. Лучше? Зубл фыркнула, но уголки её рта - если у треугольной головы можно было разглядеть рот - чуть приподнялись. Генгл в углу тихо сидела. Маска комедии была на её лице - широкая улыбка, весёлые глаза. Но руки-ленточки дрожали. Помни заметила это. Встала, подошла к Генгл и села рядом на коробку. Ничего не сказала. Просто положила ладонь на её плечо-ленту. Генгл вздохнула. Дрожь чуть утихла. — Все по местам, — сказала Зубл, оглядывая комнату. — Завтра рано вставать. Кейн будет злой, если кто-то проспит. Она открутила новую ногу и приставила обратно спиральную. Потом погасила верхний свет, оставив только лампу у зеркала. Джекс и Рагата вышли вместе. Она неслышно о чём-то спросила. Он усмехнулся и что-то шепнул на ухо. Рагата толкнула его локтем, но без злости. Помни осталась сидеть рядом с Генгл. Зубл устроилась на своём месте - свернулась клубком, поджав спиральную ногу. В гримёрке стало тихо. Утро пришло в цирк раньше, чем солнце. За полотном шатра ещё было темно, а в коридоре трейлеров уже зажёгся свет. Кейн шёл по узкому проходу. На нём был халат - красный, с золотыми кистями. В одной руке чашка кофе, в другой - список. Он остановился у первой двери. На двери висел портрет: фиолетовые волосы, комбинезон, нахальная улыбка. Джекс. Кейн постучал костяшками. — Подъём, мой колючий одуванчик. Из-за двери донеслось глухое мычание и звук подушки, упавшей на пол. — Ещё пять минут, — прохрипел Джекс. — Нет, — ласково сказал Кейн. — Три, два, один. Он открыл дверь — Джекс никогда не запирался - и вошёл. Через минуту вышел. Джекс сидел на кровати с взлохмаченными фиолетовыми волосами и смотрел в стену. Следующая дверь. Портрет: красные кудри, голубое платье. Рагата. Кейн постучал тише. — Моя мармеладная фея. Пора сиять. Дверь открылась почти сразу. Рагата уже была одета - в тренировочный костюм. Волосы стянуты в хвост. — Доброе утро, Кейн, — улыбнулась она. Улыбка была яркой, но под глазами залегли тени. — Ты сегодня быстрее всех, — Кейн одобрительно кивнул. Он пошёл дальше. Дверь с портретом Помни: красно-синий костюм, колпак, бледное лицо. Кейн постучал. — Моя застенчивая погремушка, вставай. Тишина. Потом шорох. Потом глухой удар - Помни, видимо, сползла с кровати. — Я иду, — сказала она из-за двери. Голос сонный, но спокойный. Кейн улыбнулся и двинулся дальше. Дверь Генгл. На портрете - белая маска с грустным лицом. Красная лента обвивает рамку. Кейн постучал едва слышно. — Моя хрупкая слезинка. День начался. Из комнаты донёсся всхлип. Потом голос - дрожащий, но старающийся быть ровным: — Уже иду, Кейн. Спасибо. Кейн задержался на секунду. Потом покачал головой и пошёл к последней двери. Портрет Зубл: треугольная голова, крылья, спиральная нога. Сама дверь была украшена амбарным замком - массивным, с ржавой дужкой. Кейн дёрнул. Замок не поддался. Он постучал. — Зубл. Открывай. Из-за двери донеслось ворчание. — Убирайся, Кейн. У меня выходной. — У всех рабочий день. Ты не исключение. — Я повесила замок не просто так. Я хочу спать. Кейн помолчал. Потом вздохнул. И начал петь негромко, но отчётливо: — Дейзи, Дейзи, дай же мне свой ответ… Дверь содрогнулась от удара изнутри. — Ты чё, серьёзно сейчас будешь это петь?! Кейн не остановился. Голос стал громче, почти радостным: — Я как сбрендил, светом любви согрев… — Прекрати б**ть! — голос Зубл перешёл на визг. — Изысков на свадьбу нету, не смог купить карету… — Кейн! Я сама выйду! Прекрати! — Но, ты вдвойне мила в седле на двухместный велосипед. Кейн закончил. За дверью повисла тишина. Потом лязгнул замок. Зубл откинула дужку изнутри. Дверь распахнулась. Она стояла на пороге. Растрёпанная. Антенна торчала вбок. Одна рука была откручена и лежала на тумбочке. Глаза-таблетки сверкали. — Ещё раз споёшь - я откручу тебе голову и прикручу на место ноги. — Доброе утро, моя ядовитая ягодка, — улыбнулся Кейн и пошёл прочь. Через сорок минут все были в шатре. Сцена была подготовлена для репетиции. На высоте пяти метров натянули канат - тонкий, блестящий под софитами. Ниже, в трёх метрах от пола, висела прочная страховочная сетка. С другого края сцены стояли кольца для воздушной гимнастики. Кейн сидел в ложе на два места. Второе кресло пустовало. Он положил на него свою красную папку с нотами и рядом поставил лорнет. В громкоговорителе раздался щелчок. — Начинаем с каната, — сказал голос Кейна, чуть искажённый динамиками. — Все наверх. Джекс полез первым. Он забрался на вышку, ступил на канат и пошёл, даже не расставив руки для баланса. Прошёл половину, сделал сальто назад и приземлился на канат обеими ногами. Канат качнулся, но Джекс устоял. Он оглянулся на остальных и ухмыльнулся. Рагата вышла следующей. Она двигалась плавно, каждый шаг отмеренный. Прошла до середины, замерла на одной ноге, вторую подняла вверх и медленно отвела за голову. Канат дрожал, но Рагата держалась. — Колено выше, — сказал Кейн в микрофон. — И не смотри вниз. Зубл полезла третьей. Её разные ноги - спиральная и угловатая, цеплялись за канат по-разному. Она балансировала, активно работая руками-нитями. Прошла два метра и остановилась, потому что Джекс уже шёл обратно навстречу. — Расступись, королева кривых ног, — сказал Джекс. — Сам расступись, уб***ок— ответила Зубл. Джекс вместо того чтобы обойти, легонько толкнул её плечом. Зубл пошатнулась. Взмахнула руками. Потеряла равновесие. И полетела вниз. Она упала в сетку. Та прогнулась, но выдержала. Зубл отскочила как мяч, повисла на ячейках и заорала: — Джекс! Ты! Ху***с! Фиолетовый! Я тебе антенну вместе с башкой оторву! Голос Кейна из динамика прозвучал строго: — Джекс, за повторную помеху репетиции ты сегодня без ужина. — Она сама не удержалась, — Джекс пожал плечами, стоя на канате. — Я вижу всё, — ответил Кейн. Стекло лорнета блеснуло в ложе. — Продолжайте. На канат поднялись Генгл и Помни. Генгл шла медленно, её лента-платье тянулась сзади и путалась в ногах. Помни двигалась ровно, уверенно. Когда Генгл чуть не поскользнулась, Помни протянула руку и поддержала. Та кивнула, не поднимая маски - она была в трагедии, опущенные уголки губ. — Генгл, собери ленту, — сказал Кейн. — Она тебя сбросит. Помни, темп ровный, молодец. После каната перешли к кольцам. Джекс и Рагата работали в паре. Он держал её за талию, она крутилась на кольце, меняя позы. Джекс иногда сжимал слишком сильно, Рагата морщилась, но молчала. Кейн заметил. — Джекс, нежнее! Рагата, где улыбка?! Ты не на похоронах. Рагата тут же улыбнулась - широко, ярко, будто ничего не случилось. Зубл в это время работала на другом кольце одна. Она меняла свои части тела прямо в воздухе: открутила спиральную ногу, приставила прямую, потом снова вернула обратно. Антенна вращалась, посылая искры. Кейн одобрительно мычал в лорнет. — Хорошо, Зубл. Но смена ноги быстрее. Генгл не пошла на кольца. Она осталась на сцене и репетировала кордебалет - синхронные движения с лентой. Помни присоединилась к ней. Они танцевали вдвоём под тихую музыку из динамиков. Генгл в маске комедии улыбалась, но плечи были напряжены. Помни двигалась спокойно, без лишних эмоций, просто точно и чисто. Кейн смотрел на пустое кресло рядом. Поправил красную папку. Потом снова поднёс лорнет к глазу. — Ещё раз пройдём кордебалет. Все вместе. Джекс - ты тоже. Без фокусов. Джекс закатил глаза, но слез с кольца и встал в строй. Репетиция продолжалась. В шатре было жарко. Пахло потом и старой тканью. Канат раскачивался над пустотой. А в ложе на два места сидел один Кейн и ждал, когда вечером второе кресло может занять тот мужчина. За полчаса до начала у входа в шатёр уже выстроилась очередь. Кейн стоял на красной дорожке, придерживая цилиндр рукой. На нём был тот самый чёрный костюм с блёстками - он решил, что вечером блёстки будут смотреться лучше. Каждый раз, когда подходила новая пара или компания, он кланялся, прижимая руку к груди. — Добрый вечер! — голос Кейна звучал громко и радостно. — Желаю вам отличного настроения и незабываемого времяпрепровождения. Он улыбался всем одинаково широко. Но глаза бегали по лицам, по одежде, по росту. Он искал. Подъехало такси. Из него вышел мужчина в темно-сером костюме. Дорогая ткань, идеальная посадка. Рубашка белая, без галстука, верхняя пуговица расстёгнута. Седые виски, густая борода, серые глаза. Кейн чуть не выронил цилиндр. Он подбежал почти вприпрыжку. Остановился в полуметре. Сделал глубокий вдох. — Добрый вечер! — сказал Кейн, и голос его дрогнул от радости. — Я… вы пришли! Я надеялся. Честно говоря, я всё утро думал, придёте или нет. Даже кресло подготовил. Самое лучшее. Пойдёмте, я провожу. Королёр посмотрел на него без улыбки. Кейн уже развернулся и шёл впереди, то и дело оглядываясь. — Сегодня шоу будет ещё лучше, чем вчера, — тараторил Кейн, ведя его через фойе мимо автоматов с попкорном. — Я добавил пару новых элементов. Номер с кольцами стали сложнее. И кордебалет - вы не представляете, как мы его отрепетировали. Он провёл Королёра в ложу. Ту самую, на два места. Кейн жестом указал на кресло справа - ближе к сцене. Сам сел слева. — Вот. Отсюда всё видно идеально, — сказал Кейн, поправляя блёстки на рукаве. — Я специально для вас… в смысле, для важных гостей держу эту ложу. Королёр сел. Молча осмотрелся. Кожаное кресло, подлокотники с бархатной обивкой, маленький столик между креслами. На столике стояли два бокала и бутылка воды. — Вы будете воду? — спросил Кейн. — Или, может, вино? Я могу принести. У нас есть красное, довольно приличное. — Не нужно, — ответил Королёр. Кейн кивнул. Потом снова улыбнулся. Потом заерзал в кресле. — Слушайте, а как вас зовут? — спросил он, наклонившись в сторону Королёра. — Я не спросил вчера. Совсем из головы вылетело. Я Кейн, вы уже знаете. А вы? Королёр не ответил. Смотрел на сцену, где помощники заканчивали устанавливать кольца. — Ну пожалуйста, — Кейн сделал щенячьи глаза. — Я же вам своё имя сказал. Это нечестно. Можно хотя бы просто имя. Без фамилии. Даже по имени - и то ладно. Молчание. — Я буду спрашивать весь вечер, — предупредил Кейн. — Я надоедливый. Мне все говорят. Вот Джекс, например, он говорит, что я как муха - жужжу и жужжу, пока не добьюсь своего. Королёр повернул голову. Посмотрел на Кейна. Тот сидел с открытым ртом и ждал. — Королёр, — сказал мужчина ровным голосом. Кейн замер на секунду. Потом его лицо расплылось в счастливой улыбке. — Королёр, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Сильное. Вы похожи на Королёра. Я сразу подумал, когда вас увидел вчера - этот человек не может быть просто кем-то. Он точно важный. Вы работаете в той большой компании? В C&A? Я слышал, у них весь город под контролем. — Работаю, — коротко ответил Королёр. — О, я так и знал! — Кейн хлопнул в ладоши. — А кем? Если не секрет. Хотя нет, не говорите. Пусть будет тайна. Я люблю тайны. Я сам весь - тайна. Вот вы на меня смотрите и думаете: кто он, этот странный директор цирка? Откуда взялся? Почему у него волосы красные? — Я не думаю, — сказал Королёр. Кейн рассмеялся. Громко, заливисто. — Вы забавный, — сказал он. — Такой серьёзный. Как… как статуя. Мне нравится. Он хотел добавить что-то ещё, но в этот момент погас свет. Из динамиков раздалась первая нота. — Начинается, — прошептал Кейн и пододвинулся ближе к краю кресла. — Смотрите внимательно. Шоу длилось час. Королёр сидел неподвижно. Кейн, наоборот, дёргался, подавался вперёд, иногда тихо ахал или бормотал «давай, Джекс, выше». После особо сложного трюка на кольце - Рагата крутилась на одной руке, а Генгл обвивала её лентой - Кейн повернулся к Королёру и прошептал: — Это мы только вчера придумали. Ещё никто не видел. Королёр не ответил. Но Кейн заметил, что его пальцы перестали сжимать подлокотник. Когда зажёгся свет, и артисты вышли на поклон, Кейн выдохнул с облегчением. Повернулся к Королёру. — Ну как? Правда, здорово? Вам понравилось? Какой номер лучше? Канат или кольца? А кордебалет? Вы видели, как Генгл меняла маски? — Видел, — сказал Королёр. — Всё было хорошо. Кейн просиял. — «Хорошо»! Он сказал «хорошо»! — Кейн повернулся к сцене, но артисты уже ушли за кулисы. Он снова посмотрел на Королёра. — А какой именно момент понравился больше всего? Можно подробнее? Королёр встал. — Мне пора, — сказал он. — Нет, подождите! — Кейн вскочил следом. — Хоть один момент назовите! Ну пожалуйста. Мне очень важно. Я всю ночь спать не буду, если не узнаю. Королёр посмотрел на него. Кейн стоял, слегка наклонив голову, с молящим выражением. Блёстки на его костюме переливались при свете ламп. — Кольца, — сказал Королёр. — Когда женщина в белой маске обматывала ленту вокруг второй. — Генгл и Зубл! — Кейн чуть не подпрыгнул. — Я знал! Я знал, что этот номер цепляет! Там синхронизация сложнейшая, мы три дня репетировали, а вы… — Кейн, — перебил Королёр. — Спокойной ночи. Он двинулся к выходу из ложи. Кейн пошёл за ним, продолжая говорить. — А завтра вы придёте? Завтра будет премьера нового номера с кордебалетом. Я не рассказывал ещё. Там все в белых пачках, но это не классика, вы не подумайте. Это безумие. Джекс будет в центре. Я его специально заставил. Он злился, но это будет смешно… Королёр спускался по ступеням. Кейн семенил рядом. — Хотя бы имя ваше узнал, — сказал Кейн уже на выходе из шатра. — Королёр. Красивое. Я запомнил. Он остановился на пороге. Королёр направился к стоянке такси, не оборачиваясь. — До завтра! — крикнул Кейн ему вслед. — Я буду вас ждать! Чёрная машина уже ждала у обочины. Королёр сел на заднее сиденье. Кейн стоял у входа, пока автомобиль не скрылся за углом. Потом развернулся, поправил цилиндр и пошёл обратно в шатёр. На лице его была широкая, почти детская улыбка. Машина остановилась у подъезда. Королёр вышел, кивнул водителю и вошёл в здание. Лифт поднял его на нужный этаж. Коридор был тихим. Он отпер дверь, шагнул внутрь и сразу потянул узел галстука. Галстука, кстати, сегодня не было, но привычка осталась. Он просто расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Прихожая. Тумба. Он положил ключи в медную чашку. Снял пиджак - дорогую серую ткань - и повесил на плечики в гардеробной. Туфли поставил на обувную решётку. Квартира встретила его тишиной. Окна выходили на юг, но вечером там уже не было солнца, только оранжевые отсветы от уличных фонарей на потолке. Королёр прошёл в гостиную. Сегодня он чувствовал усталость глубже обычного. Не физическую - эту он не замечал. А какую-то вязкую, липкую усталость от людей. От разговоров. От того, что приходится слушать, кивать, отвечать. Он сел в кресло у окна. Полумрак. Ни телевизора, ни музыки. Только звук холодильника из кухни. Мысли вернулись к вечеру. К шатру. К шоу. Оно ему понравилось - не потому, что он был в восторге, а потому, что это было сделано качественно. Артисты работали на пределе. Особенно тот фиолетовый парень - нахал, но талантливый. И девушка с лентой, которая меняла маски. И та, что с треугольной головой. А потом этот… как его. Королёр нахмурился. Директор. В красном костюме с блёстками. Болтливый. Навязчивый. Он задавал столько вопросов, что к концу вечера у Королёра заломило челюсть - от желания не отвечать. Кей… Королёр попытался вспомнить имя. Кажется, на К. Келвин? Нет. Картер? Тоже нет. Кей. Точно. Кейн. Какое-то собачье имя. Носится как угорелый, улыбается, прыгает вокруг. Пристал с этим «как вас зовут». Королёр не хотел называть своё имя. Никогда не хотел. Но этот тип просто не унимался. И всё же… Королёр посмотрел в окно. На огни Манхэттена. Этот Кейн. Он делал своё дело. Цирк был странным, даже безумным. Но Кейн верил в это. Он горел. Он смотрел на сцену так, будто от каждого трюка зависела его жизнь. И он сумел сделать так, что четыре тысячи долларов за билет не казались грабежом. Королёр редко признавал чужие заслуги. Но тут он подумал: а ведь неплох. Навязчивый, шумный, непредсказуемый - но не глупый. И своё дело знает. И эта его манера улыбаться. Широко. Всем. Как будто он действительно рад видеть каждого. Королёр откинул голову на спинку кресла. Закрыл глаза. Жена — бывшая жена, говорила ему: «Ты не умеешь радоваться людям». Она жаловалась, что он смотрит на неё как на предмет мебели. Что он не говорит лишнего. Что он не смеётся. Она ушла полтора года назад. Сказала: «Характерами не сошлись». Собрала чемоданы и переехала в Бостон. Королёр остался в этой квартире. В этой тишине. Он открыл глаза. Встал. Прошёл на кухню, налил стакан воды. Выпил. Поставил стакан в раковину. На часах было половина одиннадцатого. Завтра в офис к восьми. Совещание по новому дата-центру. Потом встреча с налоговой. Он не думал о цирке. Не думал о Кейне. По крайней мере, он себе в этом признавался с трудом. Разделся. Принял душ. Лёг в кровать. В спальне было темно и прохладно. Соседняя подушка пустовала. Королёр закрыл глаза и уснул ровно через четыре минуты - как всегда без сновидений. На следующее утро Королёр заехал в офис к девяти - на час позже обычного, потому что вечером не мог уснуть. Всё прокручивал в голове этого циркача. Не то чтобы думал специально, но образ застрял: красный костюм, блёстки, этот его лорнет, которым он тыкал в сторону сцены, и главное - манера говорить без остановки. Королёр зашёл в кабинет, бросил портфель на стул, включил компьютер и сразу ушёл на плановое совещание с IT-отделом. Час двадцать обсуждали нагрузку на серверы после внедрения новой системы оплаты парковок. Королёр слушал вполуха, но в нужные моменты вставлял короткие замечания, от которых начальник отдела бледнел. Потом вернулся к себе, закрыл дверь и наконец сел за стол. На экране моргало уведомление о новом письме. Он кликнул, не глядя на отправителя - думал, очередной отчёт от финансового директора или запрос от городского департамента. Открыл и замер. Письмо было оформлено на ярко-красном фоне, вверху стояла анимация - падающие звёздочки. Текст написан крупным шрифтом с восклицательными знаками. «Уважаемый Королёр! Вы произвели на меня неизгладимое впечатление! Буду счастлив видеть вас сегодня в ресторане „Перламутр“ на Бродвее. Я заказал столик на восемь вечера. Приходите, я угощаю. Буду ждать! С огромным уважением, Кейн, директор цирка и ваш поклонник :)». Внизу была приписка: «P.S. Я не знаю вашего адреса электронной почты, но у меня есть знакомые в C&A. Надеюсь, вы не против, что я разузнал.». Королёр прочитал письмо два раза. Потом третий. Его пальцы замерли над мышкой. Он посмотрел на экран, потом на окно, потом снова на экран. «Что за хуйня», вслух сказал Королёр. Голос в пустом кабинете прозвучал глухо. Он откинулся в кресле и уставился в потолок. Этот Кейн... он же даже не знает его фамилии, не знает, кто он на самом деле. Какой-то цирковой директор с красными волосами находит его рабочую почту через знакомых в C&A. Через знакомых. В его компании. Кто-то из сотрудников дал его адрес какому-то клоуну. Королёр мысленно перебрал всех, кто мог это сделать. Список был коротким - помощник, пара заместителей, секретарь на ресепшене. Он нажал внутреннюю линию и сказал в трубку: «Зайдите ко мне». Через минуту вошла его секретарша - молодая женщина в строгом костюме. Королёр развернул к ней экран. «Вы знаете, откуда у этого человека мой адрес?» Женщина посмотрела на письмо, и её лицо стало виноватым. «Мистер Королёр, я не хотела… Вчера вечером этот молодой человек позвонил в приёмную и сказал, что он ваш личный друг, что он забыл ваш адрес и ему очень нужно отправить важное сообщение. Я проверила - он назвал ваше имя и сказал, что вы были у него на шоу. Я подумала, что раз вы с ним лично знакомы…» Королёр перебил её жестом. Он ничего не сказал. Просто посмотрел. Женщина опустила глаза и вышла, тихо закрыв дверь. Королёр остался один. Снова уставился на письмо. Анимация с падающими звёздочками успела прокрутиться раз десять. Он хотел удалить его. Нажать delete и забыть. Но палец не двигался. «Перламутр» — ресторан на Бродвее, недешёвое место, столик там бронируют за две недели. И этот псих с фиолетовым комбинезоном в придачу умудрился что-то провернуть за сутки. Королёр закрыл письмо. Открыл отчёты. Просмотрел три страницы цифр, не понимая ни одной. Закрыл отчёты. Снова открыл письмо. «Что за хуйня», повторил он про себя, но теперь это звучало не как отвращение, а как растерянность. Он посмотрел на часы. Было двенадцать дня. До восьми вечера оставалось восемь часов. Королёр встал, прошёлся по кабинету. Поправил штору. Вернулся за стол. Набрал ответное письмо. Стереть. Набрал заново: «Я занят». Стереть. Откинулся в кресле. Вздохнул. И закрыл почтовую программу, так ничего и не отправив. Ресторан «Перламутр» находился на Бродвее, в двух кварталах от офиса. Королёр специально не поехал домой переодеваться - остался в том же тёмно-синем костюме, только сменил рубашку на свежую, белую. Он пришёл ровно к восьми. Швейцар в ливрее открыл дверь. Внутри играла тихая фортепианная музыка, пахло трюфелями и дорогим деревом. Кейн уже сидел за столиком в углу. Увидел Королёра и подскочил так резко, что чуть не опрокинул бокал с шампанским. На нём был не цирковой костюм, а вполне обычный пиджак - тёмно-бордовый, почти винный, с чёрной рубашкой. Волосы красные, как всегда, но без белых прядей на висках, они сегодня были убраны назад. Борода аккуратно подстрижена. Цилиндра не было - вместо этого просто гладко зачёсанные назад волосы. — Вы пришли! — Кейн почти прокричал это на весь зал. Несколько пар обернулись. — Я уже думал, что вы не придёте. Я волновался. Даже выпил бокал. Ну, полбокала. Чтобы успокоиться. Не помогло. Королёр молча сел напротив. Сложил руки на столе. Официант тут же поднёс меню в кожаном переплёте. Кейн уже держал своё меню, но не читал, а смотрел поверх него на Королёра. — Вы выглядите… — Кейн запнулся, подбирая слово, — …как всегда. Серьёзно. У вас даже жилка на лбу не дёргается. Вы вообще умеете нервничать? — Не умею, — сказал Королёр и открыл меню. Он просмотрел страницы спокойно, не торопясь. Выбрал устрицы на закуску, стейк из мраморной говядины с трюфельным соусом, торт «Опера» на десерт. И бутылку красного вина 2009 года. Кейн слушал заказ и только кивал. — И это всё на меня, — сказал Кейн, когда официант ушёл. — Я же обещал угощать. Помните? Я написал в письме. — Помню, — ответил Королёр. — И вы пришли. Значит, вам интересно. Признайтесь. — Я пришёл, потому что вы узнали мою рабочую почту. Мне нужно было выяснить, как именно. Это вопрос безопасности. Кейн замер. Потом рассмеялся - звонко, громко, запрокинув голову. — Вопрос безопасности! Вы серьёзно? Вы пришли в ресторан с мужчиной, который украл ваш адрес электронной почты, только чтобы сказать ему, что это небезопасно? Вы могли просто заблокировать меня. — Мог, — сказал Королёр. — Не заблокировал. Кейн прищурился. Улыбка стала шире. — Не заблокировали. Значит, вам интересно. Я же говорю. — Вы слишком много говорите, — заметил Королёр. — А вы слишком мало. Мы уравновешиваем друг друга. Как инь и ян. Как чай и печенье. Как… — Шампанское и устрицы, — закончил Королёр. Кейн хлопнул ладонью по столу - тихо, чтобы не привлекать внимание, но с восторгом. — Да! Видите? Вы умеете шутить. Я знал, что за этой каменной маской скрывается живой человек. Королёр не ответил. Официант принёс устрицы и вино. Откупорил бутылку, налил в бокал Королёра. Тот попробовал, кивнул. Кейну тоже налили, хотя у него ещё оставалось шампанское. Он сделал глоток вина, поморщился. — Крепкое. Я больше по сладкому. — Я заметил, — сказал Королёр, беря устрицу. — Что вы заметили? — Шампанское. И вы - сладкоежка. Это видно. Кейн покраснел. На этот раз не от смущения — от удовольствия. Ему нравилось, что его замечают. — А вы, — сказал Кейн, подаваясь вперёд, — вы как будто всё знаете наперёд. Сидите вот так. Руки на столе. Спина прямая. И смотрите на меня, как кот на мышку. Не моргаете. Страшно даже. — Вы не похожи на мышь, — сказал Королёр. — Скорее на собаку, которая не может усидеть на месте. — Собаку? — Кейн на секунду задумался, потом широко улыбнулся. — Я принимаю это как комплимент. Собаки верные. И любят хозяев. — Я не ваш хозяин. — Пока нет, — сказал Кейн и тут же отвёл глаза, будто испугался собственной смелости. Королёр прожевал устрицу. Вытер губы салфеткой. Посмотрел на Кейна. Тот ёрзал на стуле, крутил в пальцах соломинку из бокала. — Зачем вы меня позвали? — спросил Королёр прямо. Кейн перестал вертеть соломинку. Посмотрел на Королёра. В его глазах мелькнуло что-то живое, почти отчаянное. — Потому что вы мне понравились, — сказал он просто. — Вчера вы пришли на шоу. Смотрели серьёзно, не улыбнулись ни разу. Но я видел, вы не отводили глаз. Вы видели всё, что мы делаем. А потом вы сказали, что вам понравился номер с лентой. И ушли. Я не мог об этом не думать. Весь день думал. И решил: если я не приглашу вас куда-нибудь, я просто с ума сойду. Потому что вы единственный человек, который посмотрел на моё шоу и не сделал вид, что ему весело. Вы просто смотрели. И это… это было честно. Королёр молчал. В зале играла музыка. Официант принёс стейк. — Вы красиво говорите, — наконец сказал Королёр. — Для человека, который ведёт цирк уродов. — Это не цирк уродов, — обиделся Кейн, но обида была несерьёзная, наигранная. — Это цирк талантов. Вы просто не понимаете. — Я понимаю. Вы собрали людей, которые выглядят странно, и сделали из них артистов. Это бизнес. И вы неплохо его ведёте. — Бизнес? — Кейн фыркнул. — Это не бизнес. Это моя жизнь. Эти ребята - моя семья. — И вы платите им? — спросил Королёр, отрезая кусок стейка. — Плачу. Но дело не в деньгах. Дело в том, что они делают. Вы видели Зубл? Как она меняет свои ноги в воздухе? Это безумие. Это гениальность. — Видел, — сказал Королёр. — И по этой причине я здесь. Кейн замер. — Что? — Я здесь, потому что ваше шоу — это технология. Вы используете пластические эффекты, смену масок, иллюзию трансформации. Это можно масштабировать. Я хочу знать, как это работает. Не как зритель, а как человек, который управляет ресурсами. Кейн откинулся на спинку стула. Его лицо вытянулось. — Вы… вы пришли из-за бизнеса? — Я пришёл поговорить, — спокойно сказал Королёр. — Я всегда разговариваю с интересными людьми. Вы - интересный. Несмотря на вашу манеру прыгать на каждом слове. Кейн хотел обидеться, но не смог. Потому что Королёр произнёс это ровным голосом, без издёвки. Просто факт. — Вы странный, — сказал Кейн. — Очень странный. Но мне нравится. Он отпил шампанского. Улыбнулся. Потом неожиданно рассмеялся - чисто, звонко, как ребёнок. Королёр смотрел на него, и уголок его губ чуть дрогнул. Не улыбка, но что-то близкое. — Вы смеётесь, — заметил Королёр. — А вы нет, — ответил Кейн, вытирая глаза. — Но я сделаю всё, чтобы вы засмеялись по-настоящему. Вот увидите. Королёр ничего не сказал. Только взял бокал с вином и поднёс к губам. Сделал глоток. Поставил бокал. И почти неслышно произнёс. —Посмотрим. Ужин растянулся почти на два часа. Кейн говорил без остановки - о своих артистах, о том, как они нашли Зубл в каком-то захолустном баре, где она крутила ногами-спиралями на барной стойке, о том, как Джекс однажды чуть не поджёг шатёр, потому что решил показать фокус с зажигалкой. Королёр слушал, кидал короткие вопросы, иногда вставлял сухие замечания вроде «это неэффективно» или «ваш фиолетовый парень когда-нибудь сломает себе шею». Кейн только отмахивался и продолжал. Он съел три десерта - тарталетку с малиной, лимонное пирожное и шоколадный мусс. Королёр выпил ещё полбокала вина и заказал чёрный кофе. Когда официант принёс счёт в тёмно-синей папке, Кейн выпрямился, расправил плечи и с видом великодушного мецената протянул руку. — Я же обещал. Прошу. Он открыл папку, достал счёт, посмотрел на итоговую сумму и на секунду замер. Цифры были крупными - устрицы, стейк, торт, вино двухсот девятого года. Кейн полез во внутренний карман пиджака, вытащил кожаный бумажник, пересчитал наличные. Потом ещё раз. Мелькнула пачка купюр, но к ним не хватало самого малого. Кейн покраснел. Сначала щёки, потом уши, потом даже шея пошла пятнами. Он сунул руку в другой карман, достал мелочь, высыпал на стол несколько монет. Медяки и пара мелких долларов. Отодвинул их к счёту. Пересчитал снова. Не хватало четырёх долларов и двадцати центов. — Вот чёрт, — выдохнул Кейн тихо. Потом повторил громче, почти с ужасом: — Вот чёрт. Я не рассчитал. Я думал, что… Я обычно не… У меня есть деньги, честное слово, просто я оставил часть в трейлере, а с собой взял только… Вот. Он уставился на монеты, будто они могли размножиться. Пальцы его дрожали. Королёр смотрел спокойно, не двигаясь. — Я сейчас, я могу снять с карты, только терминал… — Кейн зашарил по карманам в поисках телефона, но телефон, как назло, остался в машине. Его лицо вытянулось. — Я схожу, я быстро, это рядом, пять минут, — он уже начал приподниматься со стула, но Королёр поднял руку. — Сядьте. Кейн сел как подкошенный. Королёр достал из внутреннего кармана пиджака тонкую чёрную карту, положил её на счёт рядом с папкой. Официант тут же подошёл, забрал карту и ушёл. Всё заняло меньше минуты. Кейн сидел, сжавшись в комок. Руки спрятал под стол. Он не смотрел на Королёра, смотрел на скатерть, на вилку, на пятно от соуса, которое оставила тарталетка. Ему хотелось провалиться под землю. Обещал угощать. Пригласил сам. И что в итоге? Он, директор цирка, не смог оплатить ужин. Перед этим мужчиной. Перед Королёром, который сидит напротив в своём дорогом костюме и даже бровью не ведёт. Который смотрит своим серым взглядом, и от этого взгляда хочется стать маленьким и незаметным, как та монетка в двадцать центов, которая валяется на столе и блестит под лампой. — Мне очень стыдно, — выдавил Кейн. Голос его дрожал. — Я правда хотел заплатить. Я не нарочно. Я не думал, что вино столько стоит. И стейк. Но я же сказал - угощаю. А вышло… — Вышло так, как вышло, — сказал Королёр. Он убрал карту обратно в пиджак, когда официант вернул её вместе с чеком. — Вы пригласили. Я согласился. Вопрос закрыт. — Не закрыт, — Кейн поднял на него глаза. В них стояли слёзы — не от обиды, а от какого-то детского отчаяния. — Я хотел быть щедрым. Для вас. Чтобы вы поняли, что я не какой-нибудь… что я могу. А теперь вы думаете, что я жмот или нищий. — Я ничего не думаю, — ответил Королёр. — Я доплатил четыре доллара и двадцать центов. Это не сумма, которую стоит обсуждать. — Но для меня это сумма позора, — Кейн почти прошептал. — Вы не понимаете. Я хотел произвести впечатление. А произвёл впечатление человека, у которого даже на ужин не хватило. Королёр отодвинул стул и встал. Кейн вскочил следом, чуть не уронив стул. Они оказались лицом к лицу - Королёр на полголовы выше, прямой, спокойный; Кейн растерянный, красный, с влажными глазами. — Вы произвели впечатление, — сказал Королёр. — Не деньгами. И направился к выходу. Кейн стоял как вкопанный секунду, потом схватил со стола свои монеты, сунул в карман и побежал за ним. На улице было тепло, горели фонари. Кейн догнал Королёра уже у самой машины - чёрного внедорожника, который ждал у тротуара. — Королёр, — позвал Кейн. Тот обернулся. — Я хочу пригласить вас снова. В другой ресторан. И на этот раз я проверю свой бумажник дважды. И трижды. Я не опозорюсь. Королёр открыл дверь машины, но не сел. Посмотрел на Кейна несколько секунд. — Завтра у вас шоу? — спросил он. — Да! — Кейн просиял. — В восемь. — Я приду. Посмотрю. А про рестораны - потом. Он сел в машину и закрыл дверь. Кейн остался на тротуаре, провожая взглядом удаляющиеся красные огни. Он всё ещё был красным от стыда, но на губах уже блуждала смутная, виноватая, но счастливая улыбка. Он не доплатил четыре доллара, но ему показалось, что Королёр смотрел на него сейчас мягче, чем в ресторане. Или это просто свет фонарей так играл. После шоу Кейн ждал у выхода. В руках он держал конверт - толстый, пухлый, явно набитый купюрами. Увидев Королёра, он подлетел и тряхнул конвертом перед его носом. — Вот. Здесь достаточно. Я проверил три раза. И ещё четыре. Даже чаевые заложил. Королёр посмотрел на конверт, потом на Кейна. — И куда на этот раз? — В «Золотой фазан». На Сорок второй. Я забронировал столик у окна. — Забронировали? Вы? — Я. Я забронировал. Сам. Без помощи знакомых из C&A, — Кейн гордо выпрямился. — И адрес ваш не узнавал. Вы пришли - я счастлив. Они поехали на одной машине - Королёр предложил, Кейн согласился слишком быстро, даже не подумав. Всю дорогу он смотрел в окно и улыбался. Королёр сидел рядом и молчал. Ресторан оказался тёмным, с низкими потолками и свечами на каждом столике. Их проводили в угловую кабинку у окна — вид на освещённую улицу, тихая музыка, запах дорогого парфюма. Кейн развернул меню, но читать не мог - он смотрел на Королёра, который изучал винный лист с той же серьёзностью, с какой обычно подписывал контракты. — Тут очень романтично, — сказал Кейн. И тут же испугался, что сказал слишком громко. — Я имею в виду… атмосфера. Свечи. Тихо. Хорошо. — Да, — сказал Королёр, не поднимая глаз. Кейн откинулся на спинку стула и вдруг поймал себя на мысли: это похоже на свидание. Самую настоящую. Он и Королёр. Один столик. Свечи. Ужин. Сердце забилось чаще. Он посмотрел на конверт с деньгами, который положил на подоконник рядом, и подумал: «Пожалуйста, пусть хватит, пусть сегодня всё будет правильно». Официант принял заказ. Кейн выбрал рыбу - просто чтобы казаться взрослым, хотя хотел десерт сразу на первое. Королёр заказал баранину и красное вино. Когда принесли вино, Кейн поднял бокал. — За то, чтобы у меня хватило денег. Королёр чуть приподнял уголок рта. Не улыбка, но что-то близкое. — За то, чтобы вы перестали об этом думать. Они чокнулись. Кейн сделал глоток и покраснел - не от вина, а от ощущения собственной смелости. Он сидел напротив человека, который его пугал и притягивал одновременно. И который сейчас пил с ним одно вино, сидел напротив, смотрел и не убегал. — Можно вас спросить? — Кейн поставил бокал. — Вы всё равно спросите. — Почему вы один? У вас нет никого? Королёр поднял на него глаза. Пауза затянулась. — Был брак. Развелись. Не сошлись характерами. — А сейчас? — Сейчас я один. Кейн кивнул, будто это объясняло всё. И не решился спрашивать дальше. Вместо этого он улыбнулся той самой широкой улыбкой - собачей, доверчивой. — А у меня никого нет. Совсем. Только цирк. И вы. В смысле, вы не «никого». Вы - это вы. — Я понял, — сказал Королёр. И взял со стола кусочек хлеба. Отломил, положил в рот. Жевал спокойно, глядя куда-то в сторону. Кейн вертел в руках нож. Потом положил его. — Мне с вами хорошо, — сказал он тихо. — Даже когда вы молчите. Особенно когда молчите. Потому что я говорю много, а вы не перебиваете. Вы просто слушаете. Это странно. Обычно все хотят, чтобы я заткнулся. — Я не люблю болтовню, — сказал Королёр. — Но вы не болтаете. Вы рассказываете. — Это одно и то же, — возразил Кейн. — Нет, — Королёр отодвинул тарелку. — Когда человек болтает — он заполняет пустоту. Когда вы говорите — вы показываете свою жизнь. Это разное. Кейн замолчал. Он смотрел на Королёра и чувствовал, как внутри что-то тёплое растекается по груди. Он не умел называть это чувство. Или умел, но боялся произнести вслух. Принесли еду. Кейн ковырял рыбу вилкой, хотя она была вкусная. Королёр ел спокойно, с аппетитом, но без жадности. Между ними не было неловкости - была тишина, которую не хотелось нарушать. — Королёр, — сказал Кейн, когда официант убрал тарелки. — М? — Спасибо, что пришли. В прошлый раз я опозорился. Сегодня я хотел исправиться. Но главное не это. Главное — вы вообще согласились. — Вы интересны, — сказал Королёр. — Как явление. — Как явление, — повторил Кейн и рассмеялся. — Звучит как диагноз. — Может быть, — Королёр взял свой бокал. — Приятный диагноз. Кейн снова покраснел. На этот раз густо, до самых корней волос. Он попытался что-то сказать, но язык не слушался. Вместо этого он тоже поднял бокал и чокнулся с Королёром первым. Звон стекла прозвучал очень чисто. Когда принесли счёт, Кейн дрожащими руками достал деньги из конверта. Пересчитал при Королёре - нарочно, чтобы показать: всё честно, всё правильно. Официант забрал пачку. Кейн выдохнул. — Видите? Хватило. И на чай осталось. — Я видел, — сказал Королёр. — Вы молодец. Кейну показалось, что он сейчас расплачется от счастья. Но он сдержался. Только улыбнулся - растерянно, тепло, совсем по-детски. Они вышли на улицу. Ночь была тёплой, ветер трепал красные волосы Кейна. Королёр закурил - в первый раз за весь вечер. Кейн смотрел, как дым поднимается к фонарям. — Может, прогуляемся? — спросил Кейн. — До набережной недалеко. — Холодно, — сказал Королёр. — Я согрею, — ответил Кейн и сам испугался своей смелости. Королёр докурил, затушил сигарету и посмотрел на Кейна долгим взглядом. — Идёмте, — сказал он. — Десять минут. Не больше. И они пошли. В сторону реки, по пустому тротуару, почти касаясь плечами. Кейн шёл и всё повторял про себя: это свидание, настоящее свидание, и оно продолжается. Они шли по набережной медленно. Кейн то забегал вперёд, то возвращался, смотрел то на Королёра, то на воду. Ветер стих, воздух стал прозрачным и прохладным. Небо над озером окрасилось в оранжевое с фиолетовыми краями - закат полыхал так, будто кто-то поджёг горизонт. Кейн увидел лавочку. Свободную, с видом прямо на воду. Он показал рукой. — Давайте сядем. Немножко. Вы же не торопитесь? — Нет. Они сели. Дерево было тёплым от дневного солнца. Перед ними расстилалось озеро - спокойное, гладкое, как стекло. На середине плавали лебеди. Белые, почти светящиеся на фоне оранжевой воды. Один чистил перо, другой неподвижно смотрел в сторону берега. — Лебеди, — тихо сказал Кейн. — Настоящие. Я в цирке их видел только дрессированных. А эти… сами по себе. Красивые. Королёр смотрел на воду. Свет заката падал на его лицо, делая седину на висках почти золотой. Он не улыбался, но и не хмурился. Просто сидел и смотрел. Кейн украдкой поглядывал на него. Сердце колотилось. Ему хотелось взять Королёра за руку, просто положить свою ладонь на его - но он боялся даже пошевелиться. Вместо этого он спросил: — Вы верите в судьбу? — Нет. — А я верю. Думаю, это не просто так — что мы встретились. Что вы пришли в цирк. Что я посмотрел в вашу сторону. Что вы снова пришли. Что сидите сейчас здесь, со мной. — Совпадения, — сказал Королёр. — Слишком много совпадений, — Кейн повернулся к нему всем телом. — Я смотрю на вас и не могу надышаться. Вы как… как тот лебедь. Спокойный. Важный. А я как тот, второй, который всё время вертится и хлопает крыльями. — Вы сравниваете себя с птицей. — А вы с кем себя сравниваете? — спросил Кейн. — Ни с кем. — А я сказал, что с лебедем. И не пожалел. Один из лебедей расправил крылья и взмахнул ими. Брызги взлетели, засверкали в закатном свете. Кейн ахнул. — Посмотрите! Он как будто специально для нас. Королёр повернул голову. Посмотрел на лебедя. Потом на Кейна. — Вы всегда так ярко всё воспринимаете? — Всегда, — Кейн не отвёл взгляд. — Даже когда грустно, я нахожу что-то красивое. А сейчас мне не грустно. Сейчас я счастлив. — Счастливы? — Да. Потому что вы здесь. Потому что вы согласились гулять. Потому что вы смотрите на лебедей и не говорите, что это глупо. Королёр молчал. Свет заката стал гуще, краснее. Тени удлинились. Кейн чувствовал тепло от Королёра - просто от того, что они сидели рядом. Он наклонился чуть ближе, но не касаясь. — Королёр, — шепотом спросил Кейн. — Вам нравится со мной? Королёр не ответил сразу. Лебеди поплыли дальше, оставляя за собой гладкие дорожки на воде. — Я не сидел бы здесь, если бы не нравилось, — сказал он. Голос был ровным, но в нём не было привычной жёсткости. Кейн выдохнул - так, будто всё это время не дышал. Откинулся на спинку лавочки и закрыл глаза. — Спасибо, — сказал он просто. — За что? — За то, что вы есть. Королёр посмотрел на его закрытое лицо - расслабленное, почти детское. На красные волосы, которые ветер трепал и клал на лоб. На тонкую кожу век. — Вы странный, — снова сказал Королёр, но мягче, чем обычно. — Знаю, — Кейн открыл глаза и улыбнулся. — Но вы уже привыкли. Солнце коснулось горизонта. Лебеди уплыли к дальнему берегу, остались только две белые точки на оранжевой глади. Кейн поёжился от вечерней прохлады, но вставать не хотел. Королёр заметил и молча снял пиджак. Положил Кейну на плечи. Кейн не сказал ни слова. Только вжался в ткань, вдыхая запах табака и дорогого одеколона. И подумал, что если это сон - пусть он не просыпается. Они просидели на лавочке ещё с полчаса. Кейн всё кутался в пиджак, хотя вечер уже стал совсем холодным. Королёр не торопил. Ждал, пока Кейн сам заговорит о том, что пора. — Мне нужно возвращаться, — наконец сказал Кейн, глядя на почти погасшее небо. — Завтра рано вставать. Ребята убьют меня, если я просплю репетицию. — Я отвезу, — сказал Королёр, поднимаясь. — Не надо. Я пойду пешком. Мне нужно проветрить голову. Иначе я не усну. Кейн снял пиджак и протянул обратно. Королёр взял, не надевая, перекинул через руку. Они постояли секунду друг напротив друга. Кейн смотрел снизу вверх и улыбался той самой счастливой, чуть виноватой улыбкой. — Спокойной ночи, Королёр. — Спокойной ночи, Кейн. Кейн развернулся и пошёл. Быстро, почти бегом. Через десять шагов обернулся, помахал рукой. Королёр кивнул. Потом Кейн скрылся за поворотом, и набережная опустела. Королёр не торопился. Он постоял у воды, глядя на тёмное озеро, где лебедей уже не было видно. Потом медленно направился к машине, которая ждала у ресторана. Весь путь до дома он сидел молча, перебирая в голове вечер. Ничего особенного не произошло. Просто ужин. Просто прогулка. Просто лавочка. Но внутри было непривычно спокойно. Дом встретил тишиной. Огромный, с высокими потолками и пустыми комнатами, которые Королёр не украшал - ему хватало функциональности. Он прошёл в спальню, повесил пиджак на спинку стула, снял часы и положил на тумбочку. Расстегнул рубашку. Посмотрел на себя в зеркало - широкие плечи, грудь, чуть заметный живот, который появлялся, когда он позволял себе расслабиться. — Надо подкачаться, — сказал он вслух. Фраза прозвучала как приказ самому себе. Он прошёл в гардеробную, достал чёрные тренировочные штаны и футболку без рукавов. Переоделся. Взял полотенце и бутылку воды. Спортзал был в подвальном этаже, но не подвал - полноценное помещение с зеркальными стенами, резиновым полом и панорамным окном, выходящим во внутренний двор. Справа стояли стойки с гантелями, слева - беговая дорожка и эллиптический тренажёр. В углу висела боксёрская груша. Королёр начал с разминки. Круговые движения головой, плечами, наклоны. Всё делал без спешки, чётко, будто выполнял служебную инструкцию. Потом встал на дорожку. Поставил скорость выше среднего. Десять минут бега. Ровное дыхание. Ни музыки, ни видео - только звук шагов и тихое жужжание мотора. После дорожки - жим лёжа. Он лёг на скамью, взял штангу весом под восемьдесят. Три подхода по десять раз. Грудь работала, руки дрожали на последних повторениях, но Королёр не сбавил. Вставал, вытирал пот со лба, пил воду. Потом гантели. Бицепс, трицепс, плечи. Подтягивания на турнике - четыре подхода, но уже с меньшим количеством повторений. Он чувствовал усталость, но не ту, которая валит с ног, а ту, которая очищает голову. Когда мышцы горят, мысли перестают бродить и замирают. Ему это нравилось. Закончил на груше. Пять минут бил с короткими перерывами - прямые удары, апперкоты, защита. Кожа на костяшках покраснела, но Королёру было всё равно. Он смотрел на мешок и видел в нём отражение собственного напряжения. В душ зашёл ровно в одиннадцать. Встал под горячую воду, закрыл глаза. Смыл пот, запах, остатки вечера. Вытерся жёстким полотенцем. Надел халат. Перед сном он зашёл на кухню, налил стакан воды. Выпил медленно, глядя в окно на огни города. Потом погасил свет и лёг в постель. В доме было тихо. Слишком тихо для такого большого пространства. Королёр лежал на спине, смотрел в потолок и не думал ни о чём. Только где-то на краю сознания мелькнуло: красные волосы, белая улыбка, голос, который говорит без остановки. И тепло от чужого плеча на лавочке у озера. Он закрыл глаза и уснул. Как всегда - быстро и без снов. Следующее утро началось как обычно. Будильник в шесть тридцать. Душ. Кофе без сахара. Королёр надел свежую рубашку и серый костюм, затянул галстук, проверил в зеркале, не торчат ли волосы. Ничего не торчало. Всё на месте. Всё как всегда. Но что-то было не так. Он ехал в офис, смотрел на улицы, но не видел их. Перед глазами стояла картинка: озеро, закат, белые лебеди и красные волосы на фоне оранжевого неба. Королёр тряхнул головой. Сосредоточился на дороге. Через минуту мысли снова уплыли. В лифте он поймал себя на том, что смотрит на отражение в зеркальных дверях. Своё отражение. И подумал: а что сейчас делает Кейн? Спит, наверное. Или уже бегает по шатру со своим цилиндром. Говорит без остановки. Улыбается. Лифт открыл двери, Королёр вышел, поздоровался с секретаршей сухим кивком и зашёл в кабинет. Там всё было на своих местах. Стол. Ноутбук. Стопка бумаг. Он сел, открыл почту. Первое письмо от Кейна. «Доброе утро, Королёр! Я вчера не мог уснуть до трёх ночи, всё думал о нашей прогулке. Лебеди были прекрасны, но вы были прекраснее. Это не шутка и не комплимент ради комплимента. Я просто пишу, как есть. Надеюсь, вы выспались. Я не выспался, но счастлив. Ваш Кейн». Королёр прочитал письмо три раза. Потом закрыл. Открыл снова. Хотел удалить, но вместо этого перечитал ещё раз. «Вы были прекраснее». Глупость. Ребячество. Так не говорят взрослые мужчины. Но уголок его губ дрогнул. Совсем чуть-чуть. Того, кто не знал его, это движение нельзя было бы назвать даже полуулыбкой. Он не ответил. Закрыл почту. Принялся за отчёты. Через час он обнаружил, что смотрит на экран, но цифры сливаются. Он перечитал один и тот же абзац четыре раза, так и не поняв его смысла. Королёр отодвинул клавиатуру, встал и подошёл к окну. За стеклом Манхэттен жил своей обычной жизнью. Машины, люди, такси. Он смотрел на всё это и чувствовал раздражение. Не на город. На себя. Потому что не мог перестать думать о человеке, который должен был его раздражать своей болтовнёй и нелепыми выходками. Но почему-то не раздражал. К обеду помощник принёс кофе и график встреч на следующую неделю. Королёр пробежал глазами список: переговоры с поставщиками, совещание по безопасности, встреча с мэром. Обычная рутина. Всё под контролем. Всё как он любил. Тогда почему ему было скучно? — Мистер Королёр, — помощник всё ещё стоял у двери. — Вам что-то ещё нужно? — Нет. Помощник вышел. Королёр остался один. Он взял телефон, пролистал контакты. Нашёл Кейна. Тот вчера перед расставанием сам вбил свой номер в телефон Королёра, сказав: «На всякий случай. Вдруг потеряете». Тогда Королёр хотел сказать, что он ничего не теряет. Но промолчал. Он нажал на имя. Высветился номер. Ниже кнопка «Сообщение». Королёр смотрел на неё секунд двадцать. Потом положил телефон экраном вниз. Он не будет писать первым. Это не в его правилах. Но весь день его мысли то и дело возвращались к тому вечеру. К запаху озера. К пиджаку, который он отдал Кейну, и к тому, как тот в него кутался. К тому, как лебеди расправили крылья на закате. И к тому, как он сам, Королёр, сидел на лавочке и не хотел, чтобы этот вечер заканчивался. Вечером, вернувшись домой, он снова пошёл в спортзал. На этот раз не стал говорить «надо подкачаться». Он просто занимался. И на беговой дорожке, уже под конец, вдруг поймал себя на мысли: а что, если Кейн сейчас тоже дома, один, и тоже о чём-то думает. Может быть, он сидит в своём трейлере, смотрит в окно и улыбается. Или пишет очередное письмо. Королёр сбавил скорость, вытер лицо полотенцем. Посмотрел на свои руки сильные, широкие, с чёткими венами. Эти руки ничего не боялись. Кроме одного: того, что он терял контроль. А сейчас он чувствовал, что контроль потихоньку ускользает. И это пугало. Но пугало не так сильно, как должно было. Поздно ночью, лёжа в постели, он всё-таки открыл телефон. Написал коротко: «Спокойной ночи». Отправил. И сразу пожалел. Через минуту пришёл ответ: «Вы мне написали!!! Я так счастлив, что уронил телефон на пол. Экран треснул, но мне всё равно. Спокойной ночи, Королёр. Спите хорошо. Я сегодня снова буду думать о вас. К.». Королёр усмехнулся. Положил телефон на тумбочку. Выключил свет. В темноте он улыбнулся. По-настоящему. Впервые за долгое время. На следующее утро Королёр сидел в своём кабинете и не мог сосредоточиться. Он перебирал в голове варианты. Позвать Кейна куда-то ещё? В парк? Скучно. В кино? Глупо. В театр? Кейн сам театр. И потом Королёр не любил места, где много людей. Ему нужен был ресторан. Но не тот, где они уже были. Что-то другое. Что-то, что покажет Кейну: он, Королёр, тоже умеет выбирать места. Не просто соглашаться на приглашения, а приглашать самому. Он открыл браузер. Подумал. Вбил в поиск: «ресторан Манхэттен приватный ужин». Выскочило несколько вариантов. Один назывался «Луна». Королёр вспомнил о нём говорил какой-то партнёр по бизнесу. Сказал, что там цены космические, но еда божественная. И туда сложно попасть без рекомендации. Королёру рекомендации были не нужны его имя открывало любые двери в городе. Он нашёл номер, позвонил, заказал столик на вечер. На двоих. Администратор узнал его голос даже переспрашивать не стал, просто сказал «как обычно, мистер Королёр». Хотя Королёр там никогда не был. Но имя работало. После звонка он долго смотрел на телефон. Потом набрал сообщение Кейну: «Сегодня в восемь. Ресторан „Луна“. Я пришлю адрес». Отправил. Через минуту пришёл ответ: «Я не знаю такого ресторана! Это дорого? Мне нужно прилично одеться? Я волнуюсь!!!». Королёр усмехнулся. Написал: «Оденьтесь как обычно. Только без цилиндра». Ответ: «А как обычно это как? В цирковом костюме? Шучу. Буду красивый. Обещаю». Весь день Королёр чувствовал какое-то странное оживление. Он провёл два совещания, подписал три контракта, но мысли всё время возвращались к вечеру. Он даже позвонил в ресторан и уточнил, чтобы столик был в углу, подальше от посторонних глаз. К восьми он приехал первым. Сел за столик у окна небо уже темнело, огни зажигались. Заказал воду с лимоном и стал ждать. Кейн влетел через пятнадцать минут запыханный, с красными от быстрой ходьбы щеками. На нём был тёмно-синий пиджак, чёрная рубашка, волосы зачесаны назад. Без цилиндра. Без дурацких блёсток. Он выглядел… нормально. Даже хорошо. — Я искал это место полчаса, — выпалил Кейн, плюхаясь на стул. — Навигатор вёл чёрт знает куда. А вы сказали — «в восемь». Я чуть не опоздал. Я вообще не знал, что тут есть ресторан. Дверь никакая, вывески нет. Думал, меня разыгрывают. — Здесь ценят приватность, — сказал Королёр. — Поэтому и нет вывески. Подошёл официант в идеальном костюме, с идеальной осанкой. Протянул меню в кожаных обложках. Кейн открыл своё, и его лицо вытянулось. Он быстро пролистал первые страницы, потом закрыл меню и положил на стол. — Я заказывать не буду, — сказал он тихо. — Почему? — Потому что тут и вода, наверное, стоит как моя машина. Королёр смотрел на него спокойно. Взял своё меню, открыл. — Не смотрите на цены. Я пригласил. Кейн покраснел. Он снова взял меню, но не открывал просто держал в руках. — Это неправильно, — пробормотал он. — Вы всегда платите. Я хочу хотя бы иногда… — Сегодня плачу я. Я пригласил. Правила. Кейн вздохнул. Открыл меню, сделал вид, что изучает. Но Королёр заметил, как его пальцы дрожат. Он заказал салат и рыбу. Королёр устрицы, стейк и бутылку красного. Кейн на бутылку покосился, но промолчал. Подали вино. Официант налил в бокал Королёра, тот попробовал, кивнул. Кейну тоже налили. Он сделал глоток и зажмурился. — Ничего себе, — сказал он. — Это вино пахнет как… я не знаю. Как деньги. Как очень большие деньги. — Вы пьёте вино, а не запах, — заметил Королёр. — Я пью всё подряд. Но это… это другое. Кейн быстро осваивался. Он улыбался, жестикулировал, рассказывал какую-то историю про Джекса и сломанный стул. Королёр слушал, иногда кидал короткие реплики. На середине истории Кейн ляпнул: — А вы знаете, чем отличается богатый человек от очень богатого? Очень богатый не смотрит на цены в меню. Как вы. А богатый — смотрит, но не моргает. — Это шутка? — спросил Королёр. — Ну, да. Королёр посмотрел на него. И рассмеялся. Не коротко и сухо, как обычно. А по-настоящему низко, раскатисто, грудью. Смех заполнил весь уголок ресторана. Несколько пар обернулись. Кейн замер с открытым ртом. Он никогда не слышал, чтобы Королёр так смеялся. Это было неожиданно и… красиво. Как будто лёд треснул, и из-под него вырвалась живая вода. Кейн улыбнулся в ответ. Но тут же его взгляд упал на меню, которое всё ещё лежало у края стола. Он отодвинул бокал, сделал вид, что поправляет салфетку, и быстро очень быстро открыл меню на странице с винами. Нашёл то, что они пили. И его лицо побелело, потом стало пунцовым. Он закрыл меню и положил его обратно. Сделал глоток воды. Потом другой. Королёр перестал смеяться, но тепло в глазах ещё оставалось. — Вам нехорошо? — спросил он. — Всё отлично, — Кейн выдавил улыбку. — Просто вино крепкое. Голова закружилась. Он врал. Голова закружилась не от вина. А от того, что бутылка стоила столько, сколько он платил одному артисту за месяц. Или даже за два. Кейн захотел сказать что-то вроде «это безумие», но промолчал. Он не хотел выглядеть нищим. Не в этот раз. — Вы вкусно смеётесь, — вместо этого сказал Кейн. — Вам надо чаще. — Я редко смеюсь, — ответил Королёр. — Значит, я буду делать так, чтобы вы смеялись чаще. Кейн поднял бокал с вином тем самым, от которого у него сейчас загорелись уши и пересохло во рту. Королёр тоже поднял свой. Они чокнулись. Кейн отпил маленький глоток и почувствовал, как по телу разливается что-то дорогое, тёплое и совершенно безумное. Как и всё, что связано с этим мужчиной. Они вышли из ресторана, когда луна уже висела прямо над крышами. Кейн поднял голову и замер. — Никогда не видел такую большую, — сказал он. — Как будто тарелку повесили. — Пойдёмте, — Королёр кивнул в сторону Центрального парка. — Там видно лучше. Кейн пошёл рядом, засунув руки в карманы. На нём был тот же тёмно-синий пиджак, но он расстегнул его на ходу. Волосы растрепались, потому что он забыл лак. Королёр заметил, как прядь упала на лоб, и захотел её убрать. Не убрал. Мысль: «Странно. Я вообще не замечаю такие мелочи. Почему сейчас заметил?» Они вошли в парк через южные ворота. Дорожки были почти пустыми час поздний, туристы разошлись, местные сидят по домам. Луна светила так ярко, что тени падали чёткие, как днём. Деревья стояли чёрные, с серебряными краями. — Красиво, — тихо сказал Кейн. — Как в сказке. Только драконов не хватает. — Драконы водятся в другой части парка, — ответил Королёр. Кейн обернулся и посмотрел на него. — Вы шутите? — Нет. Сектор 4. По вторникам. Кейн рассмеялся звонко, на весь парк. Потом понял, что это шутка, и засмеялся ещё громче. Мысль: «Он смеётся так, будто не видел ничего смешнее. А я просто сказал ерунду. Ему нравится. Всё, что я делаю, ему нравится. Это… приятно. Неожиданно приятно». Они вышли к Большой лужайке. Трава была влажной от росы. Луна висела прямо над открытым пространством, и на ней можно было разглядеть тёмные пятна. Кейн сел прямо на траву, не побоявшись испачкать брюки. Королёр помедлил секунду, потом сел рядом. Не на траву он успел подстелить платок. Но сел. — Вы всегда такой аккуратный? — спросил Кейн. — Всегда. — А я нет. Я падаю, где стою. Сплю, где сяду. Вы не представляете, сколько раз я засыпал в гримёрке на коробках. — Представляю, — сказал Королёр. — Вы — хаос. — Это комплимент? — Это констатация факта. Кейн откинулся назад, лёг на траву и уставился в небо. Королёр остался сидеть, глядя на луну. Тишина длилась минуту. Две. Мысль: «Он лежит рядом. Не боится испачкаться. Не боится, что я уйду. Просто лежит и смотрит вверх. Я бы так не смог. Мне нужно всё контролировать. А он не контролирует ничего. И при этом он счастлив. Как это работает?» — Королёр, — Кейн не поворачивал головы, — вам не холодно? — Нет. — А мне тепло. Потому что вы рядом. Королёр молчал. Кейн повернулся на бок, опёрся на локоть и посмотрел на него снизу вверх. Луна подсвечивала его лицо сбоку, делая красные волосы почти чёрными, а белую кожу мраморной. — Вы знаете, я ведь не просто так вас позвал в первый раз, — сказал Кейн. — Я влюбился. В тот момент, когда вы обернулись в шатре. У вас было такое лицо… как будто вы увидели что-то, что не вписывается в вашу картину мира. И вы не отвернулись. Вы остались. — Я остался, потому что хотел понять, как вы обходите платёжные терминалы C&A. — Врёте, — Кейн улыбнулся. — Вы остались, потому что я вас заинтересовал. Не терминалы. Я. Мысль: «Он прав. Чёрт, он прав. Терминалы я проверил на следующий день через помощника. А в шатёр вернулся сам. Потому что хотел увидеть его ещё раз. Потому что он был… живой. Слишком живой для моего мира». — Не скромничайте, — сказал Королёр, чтобы что-то сказать. — Я никогда не скромничаю. Это удел тех, кому нечего показать. А у меня есть цирк, команда и вы. — Я не ваша вещь. — Я знаю. Вы — моё… наваждение. Кейн снова лёг на спину. Через минуту он протянул руку и осторожно коснулся пальцами запястья Королёра. Легко, почти невесомо. Королёр не отдёрнул руку. Не напрягся. Просто смотрел на луну и чувствовал тепло чужой кожи на своей. Мысль: «Это неправильно. Я не должен позволять. Не должен хотеть. Но хочу. Хочу, чтобы он не убирал руку. Хочу, чтобы он продолжал болтать. Хочу, чтобы этот вечер не кончался. Глупо. Я не умею хотеть. А сейчас умею. И это пугает. Но пугает не так сильно, как раньше». — Королёр, — прошептал Кейн. — М? — Вы когда-нибудь целовались при луне? — Нет. — А хотите? Королёр повернул голову. Кейн смотрел на него серьёзно, без привычной дурашливости. Глаза его в темноте казались почти чёрными. — Хочу, — сказал Королёр. И сам удивился тому, как легко это слово сорвалось с языка. Он сказал «хочу». И Кейн потянулся к нему. Не быстро, не медленно так, будто у них была вечность. Их губы встретились на середине. Поцелуй вышел мягким, почти неуверенным сначала. Пальцы Кейна легли на плечо Королёра, сжали ткань пиджака. Королёр не двинулся. Сидел ровно, позволил себя целовать. А потом его рука сама поднялась и легла на затылок Кейна туда, где спутались рыжие волосы. И он ответил. Длилось это недолго. Может, десять секунд. Может, минуту. Когда они отстранились, луна стояла точно над ними, белая, холодная, огромная. Кейн выдохнул, уткнулся лбом в плечо Королёра и замер. Королёр убрал руку. Не отодвинулся, но и не прижал обратно. Они молча опустились на траву. Кейн на спину, руки за голову. Королёр рядом, тоже глядя вверх, только руки положил вдоль тела. Между ними оставалось сантиметров двадцать. Никто не нарушал тишину. Только где-то вдалеке шуршали шины по асфальту и изредка пролетал самолёт, мигая красным огоньком. — Луна как тарелка, — сказал Кейн тихо. — Я уже говорил. — Говорили. — А вы как луна. Холодный. Светите, но не греете. Королёр повернул голову. Кейн лежал с закрытыми глазами, и в слабом свете его лицо казалось отстранённым, почти спокойным. Совсем не таким, как обычно. — А ты как солнце, — ответил Королёр. Имя он пропустил. Сказал на «ты». Кейн открыл глаза, но не повернулся. Только улыбнулся уголком рта. — Согреваю? — спросил он. — Ослепляешь. Кейн хмыкнул. Снова закрыл глаза. Через паузу Королёр добавил: — И обжигаешь. — Это плохо? — Не знаю. Они снова замолчали. Луна висела неподвижно, и казалось, что время остановилось. Трава пахла сыростью и чем-то сладким может, цветы где-то рядом. Королёр вдруг подумал, что не лежал на земле вот так с детства. Что ему не холодно. И что он не хочет вставать. — Королёр, — позвал Кейн. — Ммм? — Вы бы хотели ещё раз? — Хотел. Он не стал уточнять что именно. Кейн не стал спрашивать. Протянул руку в сторону, нашёл ладонь Королёра и сжал её. Королёр сжал в ответ. Они лежали так, смотря на луну. Молча. Долго. Они поднялись с травы, когда луна уже сместилась к верхушкам деревьев. Кейн отряхнул спину, Королёр поправил манжеты. Никто не предложил расстаться. Просто пошли дальше мимо спящих скамеек, мимо фонарей, которые выхватывали из темноты кусты и стволы. За оградой парка город жил своей подсвеченной жизнью, но они свернули в тихий переулок, потом на набережную, которую Королёр знал, но никогда здесь не гулял. Озеро открылось внезапно. Оно лежало в низине, окружённое старыми ивами, и луна отражалась в его гладкой поверхности так чётко, что казалось там, в глубине, висит ещё одно ночное светило. Чуть искажённое, дрожащее от лёгкого ветра. По воде плавали лебеди белые пятна, которые медленно двигались, оставляя за собой расходящиеся круги. — Это не то озеро, — сказал Кейн. — Мы не были здесь. — Нет, — ответил Королёр. — Это другое место. Они вышли на белый мост. Перила были каменные, прохладные на ощупь. Кейн опёрся на них локтями, глядя на лебедей. Один из них, самый большой, повернул голову и посмотрел в их сторону. Королёр встал рядом, не касаясь. — Тишина, — сказал Кейн. — Слышно, как сердце бьётся. — Твоё или моё? — Наше. Оно одно сейчас. Королёр ничего не ответил. Луна отражалась в воде, и он смотрел на это отражение, а видел себя или не себя. Кейн рядом дышал ровно, и это успокаивало. Больше не нужно было думать о работе, о контроле, о том, что правильно, а что нет. — Королёр, — Кейн повернулся к нему, — а вы боитесь? — Чего? — Что это закончится. Что утром вы проснётесь и решите, что всё это было глупостью. — Не боюсь. — А зря, — Кейн улыбнулся, но в улыбке была грусть. — Я боюсь. Каждую секунду. Что вы исчезнете. Что я вам наскучу. Что вы поймёте я слишком громкий, слишком яркий, слишком… — Слишком живой, — закончил Королёр. Кейн замолчал. Лебеди тем временем начали сходиться ближе к мосту. Два из них выплыли вперёд, остановились рядом, и их длинные шеи изогнулись навстречу друг другу. Образовалась форма, похожая на сердце. Кейн тихо ахнул. — Смотрите, — прошептал он, показывая пальцем. Королёр посмотрел. Сердце из лебединых шей держалось несколько секунд, потом птицы разомкнулись и поплыли дальше. Но отражение луны в воде теперь казалось не просто круглым, а пульсирующим как будто оно билось в такт их дыханию. — Это знак, — сказал Кейн. — Знак чего? — Что мы должны поцеловаться. Ещё раз. Он взял Королёра за руку пальцы в пальцы, тепло в тепло. Королёр не сопротивлялся. Кейн потянул его к себе, и они поцеловались. Медленно, глубоко, не отпуская рук. Луна смотрела на них с неба и из воды, и лебеди замерли, будто наблюдали. Никто не спешил. Никто не говорил ни слова. Когда они отстранились, Кейн уткнулся носом в плечо Королёра. Тот свободной рукой обнял его за талию крепко, но осторожно. — Пойдём, — сказал Королёр. — Куда? — Ко мне. Там тепло. Кейн поднял голову. Глаза его блестели от луны или от слёз, непонятно. — Вы уверены? — Я редко бываю уверен. Но сейчас — да. Они сошли с моста, держась за руки. Лебеди уплыли в темноту, оставив за собой только гладкую воду и лунную дорожку, которая вела прямо к горизонту. Город за их спинами шумел, но здесь, на озере, была только тишина и двое людей, которые наконец перестали притворяться. Они сошли с моста и пошли по дорожке, которая вилась вдоль берега. Луна теперь была у них за спиной, и их собственные тени вытягивались вперёд, сливаясь в одну. Кейн не отпускал руку Королёра, и тот не пытался её высвободить. — Замерз? — спросил Королёр. — Нет. С тобой тепло. — Я же холодный, как луна. — А мне нравится. Я сам согреюсь. Они остановились у старой ивы. Её ветви свисали до самой воды, и лунный свет пробивался сквозь них, рисуя на траве кружевные тени. Королёр прислонился плечом к стволу, глядя на гладь озера. Кейн встал напротив, спиной к воде. — Ты знаешь, — сказал Кейн, — я никогда не думал, что буду вот так. Стоять ночью у озера. С мужчиной в костюме, который стоит дороже всего моего цирка. — Дороже? — Королёр приподнял бровь. — Ну, может, не дороже. Но примерно. — Утешил. Кейн рассмеялся тихо, почти беззвучно. Потом поднял свободную руку и осторожно коснулся щеки Королёра. Пальцы скользнули по скуле, задержались на бороде. — Ты не против? — спросил он. — Нет. — Я просто хочу запомнить тебя таким. При луне. Серьёзным. Немного уставшим. Моим. — Твоим? — Ну, хотя бы на эту ночь. Королёр молчал. Ветер шевелил ивовые ветки, и по воде пошла рябь искажённая луна разбилась на сотню мелких осколков, а потом снова собралась воедино. Лебеди подплыли ближе. Один, самый белый, расправил крыло и снова сложил. — Кейн, — сказал Королёр. — М? — Я тоже хочу тебя запомнить. — Зачем? Я же никуда не денусь. — Вот это и надо запомнить. Кейн не нашёлся, что ответить. Вместо этого он сжал пальцы Королёра крепче и потянулся к его губам. Поцелуй вышел долгим и очень спокойным. Без надрыва, без отчаяния. Так целуются, когда знают, что завтра будет продолжение, и послезавтра, и через месяц. Когда не надо торопиться. Лебеди синхронно изогнули шеи, и их силуэты на воде сложились в почти идеальное сердце. Оно покачивалось на волнах, отражая лунный свет, и казалось, что само озеро пульсирует в такт их дыханию. Королёр отстранился первым. Провёл большим пальцем по губе Кейна простым, почти бытовым движением, от которого у того перехватило дыхание. — Красивое место, — сказал Королёр. — Теперь моё любимое. — Ты везде говоришь, что это любимое место. — Потому что я с тобой. Где ты — там и любимое. Королёр покачал головой. Не укоризненно, а скорее с удивлением. Потом развернулся и пошёл дальше по дорожке, не отпуская руки Кейна. Тот пошёл следом, немного быстрее, чтобы поравняться. — Домой? — спросил Кейн. — Домой. Они вышли из парка, когда луна уже начала клониться к горизонту. Но это была не печаль о конце ночи, а обещание следующего вечера. Кейн вошёл в цирк через боковой вход, чтобы не скрипеть дверью. В коридоре трейлеров горел только ночник тусклый, жёлтый. Тишина стояла такая, что было слышно, как гудит холодильник в общем кухонном отсеке. Он крадучись прошёл мимо дверей с портретами. Джекс. Рагата. Зубл. Генгл. Помни. Все спали. Кто-то, кажется, храпел ритмично, с присвистом. Свою дверь Кейн узнал по рисунку: большое золотое солнце с расходящимися лучами и улыбкой до ушей. Он тихонько повернул ручку и скользнул внутрь. Комната встретила его теплом. Стены были выкрашены в оранжево-жёлтые полосы как шатёр, только ярче. На потолке висели маленькие лампочки-звёздочки, которые он включал перед сном, чтобы не было темно. Посередине стояла кровать с пёстрым покрывалом красным, жёлтым, с золотыми кистями по углам. На подушке сидел плюшевый лев в цирковом воротнике. Кейн сунул его под одеяло и сел на край кровати. Он снял туфли, поставил их рядом. Посмотрел на свои ноги в тонких носках и улыбнулся. Потом лёг, не раздеваясь, и уставился в потолок. Звёздочки мигали в случайном порядке. Одна чаще других, будто подмигивала. В голове всё ещё звучал голос Королёра. «Хочу». Одно слово. А сколько в нём было. Кейн прижал ладони к щекам они были горячими. Он встал, прошёлся по комнате, потрогал карнавальную маску на стене, поправил занавеску с бахромой. Остановился перед зеркалом. Растрёпанный, красный, с блестящими глазами. И счастливый. Такой счастливый, что хотелось прыгать, но нельзя разбудит всех. Он разулся, стянул пиджак и бросил его на спинку стула. Лёг на живот, уткнулся лицом в подушку и выдохнул. Пахло стиральным порошком и чем-то сладким может, от леденцов, которые он иногда прятал под подушку. Закрыл глаза. Перед ними всё ещё было озеро, лебеди, белый мост. И Королёр. Его рука. Его губы. — Это было не со мной, — прошептал Кейн в подушку. — Но это было. Было. Он перевернулся на спину, раскинул руки. Звёздочки на потолке мигали. Улыбка не сходила с его лица. Он не знал, уснёт ли сегодня. Но знал, что это самая счастливая ночь в его жизни. А в это время Королёр уже был дома. Лифт поднял его на последний этаж. Он прошёл через гостиную, не зажигая свет луна светила в панорамные окна, заливая пол серебряными прямоугольниками. Остановился у окна. Посмотрел вниз на спящий город. На месте озера теперь была только темнота, но в памяти оно ещё мерцало. Он разделся, повесил костюм на плечики, убрал часы в шкатулку. Лёг в постель. Простыни были холодными, но он не стал укрываться просто лежал, глядя в потолок. В голове не было мыслей. Только ощущение: тепло там, где Кейн касался его руки. И губы до сих пор помнившие вкус вина и чего-то ещё, очень личного. Королёр закрыл глаза. Сон пришёл быстро глубокий, без сновидений. Но уголок его губ чуть заметно дрожал во сне. Будто он улыбался. Первое, что заметили ребята Кейн перестал орать по утрам. Он по-прежнему ходил по трейлерам и будил всех, но голос стал тише, а в конце песни он замирал и улыбался в пустоту. Джекс подкараулил его у выхода из душа. — У тебя любовница, — сказал Джекс, опираясь плечом о косяк. — С чего ты взял? — Кейн попытался сделать серьёзное лицо, но уши покраснели. — Ты три дня подряд не ночуешь в цирке. Возвращаешься под утро и мурлычешь как перекормленный кот. И на репетициях смотришь в одну точку. Сегодня чуть не упал с лестницы, потому что глазел на облака. — Я артист, я имею право на вдохновение. — Ты имеешь право на член, — Джекс ухмыльнулся. — Кто он? — Никто. То есть, не «никто», а… отстань. Кейн оттолкнул Джекса плечом и ушёл в свою комнату. Но Джекс не отставал. Он поделился наблюдениями с Рагатой, та — с Зубл. К вечеру весь цирк знал, что у директора кто-то появился. Зубл встретила Кейна у входа в шатёр. Скрестила руки-нити на своей треугольной груди. — Джекс прав, — сказала она без предисловий. — Ты светишься. Как ёлка. Это отвратительно. — Спасибо, — Кейн не обиделся. — Ты тоже очень мила. — Я серьёзно. Ты просиживаешь с телефоном вместо того, чтобы смотреть репетиции. Мы тут без тебя сами справляемся, но это не значит, что можно расслабиться. — Я не расслабляюсь. Я счастлив. Зубл фыркнула и отвернулась. Но потом добавила тише: — Ладно. Рада за тебя. Но если этот кто-то сделает тебе больно — я ему ноги откручу. У меня одна спиральная, я умею. Кейн рассмеялся и чмокнул её в макушку — туда, где торчала антенна. Зубл отскочила как ошпаренная. — Руки! — заорала она. — И губы! А Кейн уже убежал собираться на свидание. Свидания стали регулярными. Два-три раза в неделю Королёр заезжал за Кейном после шоу — всегда на одной и той же чёрной машине, всегда с идеальным порядком на заднем сиденье. Они ужинали в дорогих ресторанах, где Кейн перестал заглядывать в цены, потому что Королёр платил, не моргнув глазом. Потом гуляли по ночному городу. Потом ехали к Королёру. Пентхаус встречал их тишиной и панорамными окнами. Кейн ходил босиком по холодному полу, разглядывал абстрактные картины на стенах и трогал гладкие поверхности мебели. Он чувствовал себя чужим в этом идеальном мире, но Королёр рядом делал этот мир почти уютным. Однажды вечером Кейн пришёл в ресторан с букетом красных роз. Королёр поднял бровь. — Это тебе, — Кейн сунул цветы ему в руки. — Я никогда не дарил мужчинам цветы. Но тебе хочется. Королёр посмотрел на букет. Потом на Кейна. — Зачем? — Потому что красиво. Как ты. Королёр поставил розы в вазу на столике. Весь ужин он поглядывал на них. К концу вечера цветы стояли уже в спальне на прикроватной тумбе с его стороны. Они не говорили громких слов. Не клялись в вечности. Но когда Кейн засыпал на широкой кровати, положив голову на плечо Королёру, тот не двигался, чтобы не разбудить. Смотрел в потолок и думал о том, что раньше не позволял себе такой роскоши просто лежать и ничего не делать. Через две недели Джекс подловил Кейна в гримёрке. У директора была новая рубашка тонкая, итальянская, с небрежно расстёгнутыми пуговицами. — Дорогая вещь, — заметил Джекс, щипнув ткань. — Твой любовник подарил? — Не твоё дело. — А я видел машину. С номерами, которые знает весь Манхэттен. Твой Королёр — это тот самый Королёр. Из C&A. Кейн замер. — Что? — Ты не знал? — Джекс присвистнул. — Чувак, который держит в кулаке весь город. Владелец той самой компании. И ты с ним спишь. А говорил — «никто». Кейн побледнел, потом покраснел. Он ничего не ответил. Вышел из трейлера и долго стоял у шатра, глядя на огни Манхэттена. Потом достал телефон и написал Королёру: «Ты мог мне сказать. Что ты — это ты». Ответ пришёл через минуту: «Ты не спрашивал». И через ещё одну: «Это что-то меняет?». Кейн подумал. Написал: «Нет. Но завтра ты поведешь меня в самый дешёвый китайский ресторан, какой найдёшь. И заплачу я». Через секунду пришло: «Договорились». Кейн убрал телефон и улыбнулся. Джекс выглянул из-за угла, покачал головой и ушёл. Ну и пусть. Ему было не стыдно. Кейн изменился. Это заметили все, но первым, конечно, Джекс. Раньше директор носился по цирку как ураган: орал, размахивал руками, падал со стульев и тут же вскакивал. Теперь он стал... спокойнее. Утром на репетиции он не дёргал Джекса за фиолетовое ухо, не проверял, как закручена спираль у Зубл. Он просто сидел в своей ложе, смотрел на сцену и улыбался. Не сцене. Стене. Своим мыслям. — Я знаю этот взгляд, — сказал Джекс, когда они с Рагатой пили кофе после прогона. — У него кто-то есть. — Может, он просто выспался, — пожала плечами Рагата. — Он никогда не высыпается. Это хуже. Он влюбился. Джекс оказался прав. Через пару дней Кейн, собираясь на очередной вечерний выход, надушился одеколоном тем самым, который лежал в тумбочке с прошлого года, флакон даже не открывал. Рагата застала его перед зеркалом: Кейн приглаживал волосы и поправлял манжеты. — Ты красивый, — сказала она, прислоняясь к косяку. — Ты думаешь? — Кейн повернулся к ней. — А этот костюм? Не слишком? Может, лучше красный? — Красный — для сцены. Иди в чёрном. Кейн чмокнул её в щёку и вылетел. Рагата покачала головой. А Джекс, который стоял за углом и всё слышал, скрестил руки на груди. — И куда это он намылился? — спросил он как бы между прочим. — На свидание, наверное, — ответила Рагата. — Ему давно пора. Джекс посмотрел на неё. Она смотрела вслед Кейну, и в её глазах была какая-то тёплая, почти мечтательная улыбка. Не такая, как обычно. Джексу это не понравилось. — Ты тоже туда же, — буркнул он. — Куда? — Глазами хлопаешь на его любовные похождения. — Ничего я не хлопаю, — Рагата удивилась. — Я рада за него. — Вот именно. Рада. Слишком рада. Он развернулся и ушёл, оставив Рагату в недоумении. Свидания у Кейна и Королёра стали регулярными. Они не афишировали, но и не прятались. Королёр приезжал к шатру после шоу, всегда в разное время чтобы не светиться. Кейн вылетал пулей, прыгал в машину, и они уезжали в город. Ужины в тихих ресторанах, прогулки по набережным, долгие разговоры на заднем сиденье Кейн говорил, Королёр слушал. Или молчали вместе, и это молчание было громче слов. Как-то раз Кейн привёз Королёра в цирк, когда все уже спали. Хотел показать ему свой трейлер, ту самую солнечную комнату с плюшевым львом и звёздочками на потолке. Королёр зашёл, огляделся, ничего не сказал. Но когда Кейн включил маленькие лампочки, он вдруг улыбнулся. Уголками губ, чуть заметно. — Как в детстве, — сказал он. — А ты помнишь своё детсво? Я уже и забыл его, мне не до него. — спросил Кейн, обнимая его за талию. — Не помню. Но, наверное, я хотел бы помнить своё детство. Они сидели на кровати, обнявшись, и смотрели на мигающие огоньки. А в коридоре, прижавшись ухом к двери, стоял Джекс. Он слышал приглушённые голоса, иногда смех Кейна, тихий, почти незнакомый. И чувствовал, как внутри разрастается глупая, нелепая ревность. Не к Кейну. К Рагате. Потому что в последние дни она слишком часто спрашивала про Королёра. «А какой он? А что они ели? А он смеётся когда-нибудь?». И её глаза при этом становились слишком блестящими. Джекс отошёл от двери, когда услышал, что внутри стало тихо. Ушёл к себе, лёг на кровать и долго смотрел в потолок. Фиолетовые волосы разметались по подушке. Он думал: «Чёрт, я же никогда не ревновал. Зачем мне это?». Но ответа не было. Утром на репетиции Джекс был особенно язвителен. Он перебивал Кейна, передразнивал его, а когда Королёр прислал Кейну сообщение и тот улыбнулся в телефон, Джекс громко фыркнул. — О, счастье пришло, — сказал он. — Прямо сияешь. Как фонарик. — Завидуешь? — спокойно спросил Кейн. — С чего бы? Мне твой бойфренд не нужен. — А никто и не предлагает. Рагата толкнула Джекса локтем. Он огрызнулся. Она вздохнула, покачала головой и отошла к Зубл. Джекс проводил её взглядом и почувствовал, как внутри кольнуло снова. «Не надо, — сказал он себе —. Она просто добрая ко всем. И к нему тоже. Просто добрая». Но ревность не уходила. Она осталась маленькая, колючая, сидеть под рёбрами. И каждый раз, когда Рагата спрашивала Кейна, как прошёл вечер, Джекс сжимал челюсть и делал вид, что очень занят. После того вечера в трейлере что-то сдвинулось. Не резко, не драматично просто Королёр стал чаще писать первым. Коротко: «Во сколько заканчиваешь?» или «Сегодня буду позже, не жди». Кейн отвечал всегда сразу, даже если был на сцене. Однажды во время репетиции Джекс выхватил у него телефон и прочитал вслух: «Я тоже скучаю, зайчик». Кейн покраснел, вырвал трубку и полчаса гонялся за Джексом по шатру. — Зайчик, — повторил Джекс, отскочив на канат. — Ты ещё скажи, что он называет тебя «солнышко». — Не твоё дело. — Он серьёзный мужик, а ты зайчик. Кейн-зайчик. Кейн запустил в него туфлей, но промахнулся. На свидания они ходили уже не только в рестораны. Однажды Королёр забрал Кейна после шоу и повёз не в центр, а в какой-то маленький парк в Бруклине. Скамейка, фонтан, пара редких прохожих. Кейн с удивлением оглядывался. — Тут не пахнет дорогим вином. — Здесь пахнет свободой, — ответил Королёр. — Я иногда приезжаю, когда хочу побыть один. — А сейчас ты не один. — Значит, захотел побыть с тобой. Кейн замолчал, потому что Королёр редко говорил такие вещи. Он затих на целых две минуты рекорд. Потом достал из кармана пригоршню арахиса и начал кидать орешки в голубей. — Ты их разбалуешь, — заметил Королёр. — Они сами разбалованные. Посмотри, какие жирные. Этот вообще на мяч похож. Кейн показал пальцем на особенно упитанного голубя. Королёр посмотрел и ничего не сказал. Но Кейн заметил, как его глаза чуть прищурились признак скрытой улыбки. — Знаешь, — сказал Кейн, — я люблю… арахис. — Ты хотел сказать «тебя». — Нет. Арахис. Ты не арахис. Ты слишком дорогой для сравнения. — Мог бы просто сказать, что я тебе нравлюсь. — Нравишься. Очень. Теперь ты знаешь. Королёр отвернулся к фонтану. Но Кейн увидел, как он сжал зубы не от раздражения, от смущения. Этот человек умел управлять городом, но не умел принимать комплименты. Через неделю Кейн пришёл к нему в офис. Сказал по телефону, что забыл шарф в машине, наврал. Охранник на первом этаже не хотел его пускать, но Королёр позвонил сверху и коротко сказал: «Пропусти. Он со мной». Кейн поднялся на лифте, прошёл по коридору. Секретарша проводила его до двери с цифрой 40. Королёр сидел за столом, перед ним гора бумаг. — Я тебя не ждал, — сказал он без недовольства. — Я знаю. Я просто решил зайти. Ты занят? — Да. — А я посижу тихо. Обещаю. Кейн сел в кожаное кресло у окна и действительно затих. Минут на десять. Потом начал крутиться, вертеть в руках степлер, рассматривать чёрно-белые фотографии на стене. — У тебя тут как в музее, — сказал он. — Ни одной цветной картинки. — Я не люблю цветные картинки. — А я люблю. Поэтому я твой цвет. Королёр поднял глаза. Кейн сидел, закинув ногу на ногу, и улыбался. В его улыбке не было наглости скорее детская гордость за то, что он придумал такую фразу. — Ты идиот, — сказал Королёр. — Но умный идиот. — Это не лечится. — А я и не хочу лечиться. Королёр покачал головой и вернулся к бумагам. Кейн снова замолчал. Через полчаса он уснул в кресле свернулся калачиком, положив голову на подлокотник. Королёр посмотрел на него, взял с вешалки свой пиджак и накрыл Кейна. Потом вернулся за стол и работал ещё два часа, стараясь не шуметь. Проснулся Кейн от того, что за окном стемнело. Он сел, потирая затекшую шею. Пиджак сполз на пол. Поднял его, повесил обратно. — Почему ты меня не разбудил? — Ты красиво спал. — Красиво? — Кейн потёр глаза. — Я обычно пускаю слюни и храплю. — Сегодня не пускал. — Значит, ты на меня плохо влияешь. Я становлюсь приличным. Королёр встал, обошёл стол и остановился рядом. Кейн поднял голову. Они посмотрели друг на друга. Королёр провёл рукой по его волосам — спутанным, со следами сна. — Поехали домой, — сказал Королёр. — Я закажу еду. — Ты умеешь заказывать еду? Я думал, у тебя личный повар. — Личный повар тоже умеет заказывать. Я имел в виду, позвоню ему. Кейн рассмеялся — громко, на весь кабинет. Смех отразился от высоких потолков. — Ты невыносим, — сказал он, вставая и поправляя рубашку. — Пойдём. Я умираю с голоду. Они вышли вместе. В лифте Кейн взял Королёра за руку. Тот не отдёрнул. На первом этаже охранник сделал вид, что не заметил. На улице уже горели фонари, и Кейн, глядя на отражение луны в окнах машин, вдруг подумал: «Я, кажется, нашёл дом». Но вслух не сказал. Побоялся спугнуть. Идея пришла неожиданно. Королёр сидел в кабинете, листал какие-то отчёты, но перед глазами всё время был Кейн. Его улыбка, его голос, его манера подпрыгивать на месте, когда он радуется. И Королёр вдруг поймал себя на мысли, что хочет увидеть эту радость. Настоящую, без остатка. Он закрыл ноутбук и взял телефон. Нашёл контакты агентства, которое организовывало его корпоративы. Сказал: «Мне нужна лодка. Небольшая. На озеро. И чтобы там были глицинии. Знаете такие деревья?» Агент засуетился, сказал, что всё сделает. Через час прислал подтверждение: завтра вечером, озеро в Ботаническом саду, глицинии как раз в полном цвету. Лодка будет ждать у причала, никто не помешает. Королёр посмотрел на экран и написал Кейну: «Завтра освободи вечер. Сюрприз». Ответ пришёл через секунду: «Какой сюрприз? Я люблю сюрпризы! Нет, не говори, я хочу удивиться! А куда мы поедем? А во сколько? А что надеть?». Королёр не ответил. Улыбнулся в потолок. На следующий день Кейн был готов за два часа до назначенного времени. Он перемерил три костюма, остановился на тёмно-синем почти как у Королёра, но с дурацким красным платком в кармане. Волосы уложил, сбил, уложил снова. Джекс смотрел на это с порога. — Ты на свадьбу собираешься? — Может быть, — Кейн поправил воротник. — Не твоё дело. — Смотри, не лопни от счастья. — Уйди. Джекс ушёл, но у дверей столкнулся с Рагатой и громко, нарочито громко, сказал: «Наш директор сегодня как бабочка. Сейчас выпорхнет в окно». Кейн запустил в него подушкой. Машина приехала ровно в семь. Кейн вылетел, как пробка из шампанского. Королёр открыл дверь, и Кейн плюхнулся на сиденье, тяжело дыша. — Я боялся опоздать. Я боялся, что ты передумаешь. Я боялся, что… — Дыши, — сказал Королёр. — Я не могу. Я слишком счастлив, чтобы дышать. Они поехали. Кейн смотрел в окно, пытался угадать маршрут, но Королёр специально попросил водителя сделать круг, чтобы запутать следы. Когда машина свернула к Ботаническому саду, Кейн напрягся. — Мы в парк? Мы идём в парк? Но там темно. — Там не темно. Там светло. Они вышли у маленького причала. Кейн увидел лодку белую, с вёслами, украшенную гирляндами лампочек. И над ней глицинии. Огромные, старые, с длинными свисающими кистями сиреневых цветов. Они падали с веток почти до самой воды, и в свете гирлянд всё это сияло фиолетовое, лиловое, белое. — О боже, — выдохнул Кейн. — О боже, это… — Садись, — сказал Королёр. Кейн шагнул на лодку, лодка качнулась, он вскрикнул и схватился за борт. Королёр сел напротив, взялся за вёсла. — Ты умеешь грести? — спросил Кейн. — Умею. — А ты уверен? Мы не перевернёмся? — Не перевернёмся. Королёр оттолкнулся от причала, и лодка бесшумно заскользила по чёрной воде. Гирлянды отражались в озере, и казалось, что они плывут среди звёзд. Сверху свисали глицинии они касались волос Кейна, когда он наклонялся к борту. — Я никогда не катался на лодке, — сказал Кейн. — Никогда в жизни. У нас во дворе не было озера, а в цирк мы приехали уже взрослыми. Я даже не знал, что это так… тихо. — Тихо, — согласился Королёр. — И красиво. До слёз красиво. Кейн протянул руку, поймал свисающую кисть глицинии, провёл пальцами по лепесткам. Потом посмотрел на Королёра. Тот грёб медленно, почти не греб, лодка двигалась сама, под лёгким ветром. — Спасибо тебе, — сказал Кейн. — За это. За всё. Королёр отложил вёсла. Лодка замерла под самым большим деревом. Гирлянды освещали их лица, и Кейн видел, как в глазах Королёра отражаются фиолетовые цветы. Никогда раньше он не видел его таким... не расслабленным, нет, но каким-то открытым. Как будто он тоже впервые. — Иди сюда, — сказал Королёр. Кейн пересел на его сторону, лодка качнулась, оба замерли, выравнивая вес. Потом Кейн оказался рядом, плечо к плечу. Королёр обнял его за талию, притянул к себе. — Ты пахнешь глициниями, — сказал Кейн. — Это ты пахнешь глициниями. Я пахну табаком. — Мне нравится и то, и другое. Кейн поднял голову. Королёр смотрел на него сверху вниз, и в этом взгляде было что-то совсем новое не решимость, не контроль, а просто желание быть рядом. Он наклонился и поцеловал Кейна. Мягко, без напора. Губы пахли мятой и вином, которого они сегодня не пили. Кейн прижался к нему, обхватил за шею, запустил пальцы в седые волосы на затылке. Лодка покачивалась на воде, глицинии щекотали плечи. Гирлянды мигали, и казалось, что весь мир сузился до этой лодки, этого озера и этих губ. Они целовались долго. Переставали на секунду, чтобы вздохнуть, смотрели друг на друга и снова начинали. Кейн гладил щёку Королёра, его бороду, скулы. Королёр держал его бережно, как что-то хрупкое хотя знал, что Кейн не хрупкий. Он падал с каната, вставал и снова лез. Но сейчас Королёру хотелось его беречь. — Я люблю… — начал Кейн и замолк. — Что? — Люблю эту лодку. И глицинии. И тебя. Королёр ничего не сказал. Он прижал Кейна к себе, уткнулся носом в его макушку, вдохнул запах его шампуня какой-то фруктовый, слишком сладкий для взрослого мужчины. И подумал: «Я тоже. Я тоже, дурак ты эдакий». Но вслух не произнёс. Только поцеловал ещё раз. В висок. В щёку. В уголок губ. Они плыли обратно в полной тишине. Кейн сидел на дне лодки, положив голову на колени Королёру, и смотрел на небо сквозь цветы. Гирлянды уже не горели их отключили, потому что сад закрывался. Но светила луна. Она отражалась в воде, и Кейн ловил её ладонью, смеясь над собственной глупостью. — Ты сегодня молчаливый, — сказал он Королёру. — Я всегда молчаливый. — Нет. Сегодня особенно. Ты думаешь о чём-то? — Думаю. — О чём? Королёр помолчал. Погладил Кейна по голове, не отнимая руки. — О том, что не хочу возвращаться на берег. — А давай не будем. Уплывём вон туда, — Кейн махнул рукой в темноту. — За горизонт. — Там холодно. — А мы будем греть друг друга. Лодка ткнулась носом в причал. Королёр аккуратно вышел из лодки, на берегу он отряхнулся и подал руку Кейну. — Ты оказывается такой джентельмен, — сказал он. — Я не знал. — Кое-что я все же умею, — ответил Королёр, помогая ему выйти на берег. Они стояли на причале, держась за руки. Глицинии остались позади, свисали с веток как сиреневый водопад. Кейн обернулся, чтобы запомнить. — Это был лучший вечер в моей жизни, — сказал он. — Мы ещё не раз проведём такие. — Обещаешь? — Обещаю. Они пошли к машине. Кейн шёл впереди, чуть пританцовывая, и Королёр смотрел на него и чувствовал, как где-то в груди разливается тепло. Не то, которое от виски, а то, которое не проходит даже на холодном ветру. И не нужно никуда спешить. Всё только начинается. Кейн вышел в центр шатра, когда солнце только начало пробиваться сквозь ткань. На нём была не обычная одежда, а чёрная футболка с надписью «БОСС» и спортивные штаны. Ребята уже стояли на сцене растрёпанные, сонные, но готовые. — Сегодня, — сказал Кейн, оглядывая их, — мы начинаем прогон всей программы. От начала до конца. Без остановок. У нас двенадцать номеров, и каждый должен быть безупречным. — Двенадцать? — простонал Джекс. — В прошлый раз было десять. — В прошлый раз зрителей было меньше. Теперь мы собрали полный зал на три недели вперёд. Бабки в кассу, — Кейн постучал пальцем по виску. — Поэтому выкладываемся на все сто. Зубл скрестила руки-нити на груди. Её антенна вращалась, как вертолётный винт. — На сто процентов или на сто долларов? — И то, и другое, — Кейн улыбнулся. — Погнали. Первый номер открывали Джекс и Рагата воздушная акробатика на кольцах, но не просто кручение, а с фейерверками. Когда они взлетели под купол, Кейн махнул рукой, и из скрытых пусковых установок выстрелили золотые искры. Они рассыпались над сценой, не долетая до артистов. Джекс сделал сальто, поймал Рагату за руку, и они замерли в эффектной позе. Кейн зааплодировал, но тут же поднял палец. — Стоп. Джекс, ты должен смотреть на неё, а не на зрителей. В этом номере любовь, а не продажа билетов. — А если я хочу и то, и другое? — Тогда тебя уволят. К чёрту. Продолжили. Второй номер кордебалет. Генгл вышла в новой маске не комедия, не трагедия, а что-то среднее, с полуулыбкой. Её красная лента размоталась и превратилась в целый водопад ткани. Она танцевала, а лента послушно скользила за ней, обвивала, поднималась в воздух. Помни двигалась рядом, синхронно, её костюм с жёлтыми пуговицами сверкал под светом софитов. — Генгл, твоя левая рука отстаёт на полтакта, — сказал Кейн через громкоговоритель. — И перестань плакать под маской. Мы все знаем, что тебе грустно, но зритель должен видеть улыбку. Генгл кивнула. На её маске действительно выступила трещина, из которой сочилась прозрачная слеза. Она вытерла её кончиком ленты и заставила себя улыбнуться. Маска послушно изогнулась в счастливую гримасу. Номер третий Зубл. Она вышла на сцену одна, и Кейн включил музыку быструю, ритмичную. Зубл начала трансформацию. Её треугольная голова раскрылась, как цветок, и оттуда вылетели маленькие светящиеся шарики. Они парили в воздухе, а Зубл в это время меняла свои ноги: спираль превратилась в обычную, потом в ломаную, потом в пружину. Она прыгала на пружине, крутилась, а её руки-нити выстреливали лентами конфетти. — Шарики ярче! — крикнул Кейн. — И не теряй скорость! — А ты не ори, — огрызнулась Зубл, но ускорилась. После прогона первых пяти номеров Кейн объявил перерыв на десять минут. Ребята пили воду, вытирали пот. Джекс спросил у Рагаты, не устала ли она. Та улыбнулась своей обычной светлой улыбкой, но под глазами залегли тени. — Шестой номер, — сказал Кейн, глядя в планшет. — Бабочки. Все готовы? — Какие ещё бабочки? — спросил Джекс. — Настоящие. Я заказал в оранжерее. Кейн щёлкнул пальцами, и из скрытых люков в полу вылетела стая живых бабочек оранжевых, голубых, белых. Они кружили под куполом, садились на плечи, на руки. Помни протянула ладонь, и одна бабочка села ей на палец. Она замерла, смотря на неё широко открытыми глазами обычными, не вращающимися. — В этом номере, — объяснил Кейн, — вы все выходите на сцену и танцуете с бабочками. Они должны сесть на каждого зрителя в зале. У нас есть специальные лакомства, которые привлекают бабочек. Вы раздаёте их публике. — А если кто-то боится бабочек? — спросила Рагата. — Тогда этот кто-то зря пришёл в цирк, — Кейн пожал плечами. — Начинаем! Бабочки летали по всему шатру, садились на софиты, на канат, на голову Джекса. Он сдул одну с носа. — Б***ь, — сказал он тихо, но Кейн услышал. — Язык! — прикрикнул Кейн. — Здесь дети! — Какие дети? Это репетиция! — Дети внутри нас. Матерятся — штраф. Продолжаем. Седьмой номер огненное шоу. На сцену выкатили металлические кольца, пропитанные горючим составом. Джекс крутил их на руках, а из центра взлетали снопы искр. Рагата прошла сквозь огненный туннель, её платье не загорелось оно было из специальной ткани. Зубл стреляла из своих антенн маленькими фейерверками. — Огонь выше! — кричал Кейн. — Искры ближе к зрителям, но не сжигайте никого! Восьмой номер иллюзия с исчезновением. Генгл накрылась своей красной лентой, и когда ткань упала — её не было. Только маска осталась лежать на полу. Потом маска треснула, и из трещины выскользнула Генгл уже в другой маске, с улыбкой до ушей. — Медленнее, — сказал Кейн. — Зритель должен не понять, как это работает. Если будет быстро — пропустят фокус. Девятый номер клоунада с участием Помни. Она вышла в своём красно-синем костюме, с большими круглыми глазами, и начала дурачиться: споткнулась о воздух, упала, встала и поклонилась. Потом достала из кармана длинную ленту, которая всё тянулась и тянулась, пока не заполнила всю сцену. В конце лента взорвалась облаком конфетти. — Улыбка шире! — крикнул Кейн. — Ты клоун, а не философ! Помни улыбнулась — широко, натянуто, но это было смешно. Даже Зубл усмехнулась. Десятый номер парная акробатика Джекса и Рагаты на канате. Он подбрасывал её, она крутилась, возвращалась ему на плечи. Кейн заставил их повторить сложный элемент пять раз, потому что в четвёртый раз Рагата чуть не упала. — Ещё раз, — сказал Кейн, когда они уже выдохлись. — И чтобы идеально. Рагата кивнула. Джекс сжал зубы, но промолчал. В шестой раз получилось. Одиннадцатый номер групповой. Все вместе танцевали кордебалет, но с элементами воздушной гимнастики. Они летали на трапециях, перебрасывали друг другу горящие факелы, а внизу взрывались фонтанчики конфетти. Кейн смотрел в лорнет и кивал. — Неплохо. Но Зубл, твоя спираль на третьем такте снова сбилась. Генгл — лента не должна касаться пола. Помни — ты смотришь влево, а надо вверх. Двенадцатый номер — финальный. Кейн выключил свет, включил медленную музыку. На сцену высыпали сотни бабочек оставшиеся из шестого номера. Они кружились, как живая снежинка. Артисты стояли неподвижно, а бабочки садились им на плечи, на руки, на головы. Потом свет зажёгся, и все бабочки разом взлетели к куполу. — Браво, — сказал Кейн тихо, вставая. — Это было красиво. Теперь повторим всё сначала. Но быстрее и с большим количеством п**деца. — Какого п**деца? — спросил Джекс, вытирая пот. — Того самого, за который люди платят четыре тысячи долларов, — Кейн улыбнулся. — Погнали. У нас ещё три часа до открытия. Свет в зале погас. Последние разговоры стихли, и воцарилась та самая тишина, которая бывает только перед чудом. Кейн сидел в ложе рядом с Королёром, почти касаясь плечом его плеча, но не отвлекал смотрел на сцену сияющими глазами. Королёр тоже смотрел вперёд, но краем глаза видел, как Кейн переплетает пальцы на коленях волнуется. Над сценой вспыхнул мягкий золотистый свет. Из люков в полу поднялись прозрачные купола, и оттуда выпорхнула первая волна бабочек оранжевые, словно кусочки заката. Музыка зазвучала едва слышно, похожая на шелест крыльев. Бабочки кружились под куполом, садились на края сцены, на плечи артистов, которые вышли неподвижно застыть. Артисты стояли как живые статуи, только на их ладонях трепетали крылья. Кейн тихо выдохнул. Это был его номер номер, который он придумал специально для того, чтобы каждый зритель почувствовал себя частью волшебства. И он сработал. Бабочки начали разлетаться по залу. Дети ахали, взрослые замирали с поднятыми руками. Одна белая с чёрными крапинками опустилась на дамскую шляпку в третьем ряду, другая на плечо мужчине с красным галстуком. А потом Королёр почувствовал лёгкое прикосновение к своему запястью. Он опустил взгляд. На его руке, чуть выше часов, сидела бабочка. Неяркая, скромная тёмно-синяя с тонкой белой каймой по краям крыльев. Она медленно раскрывала и складывала крылья, словно дышала в такт музыке. Королёр замер. Его лицо, обычно непроницаемое, вдруг смягчилось. Он не дышал, боясь спугнуть. В глазах появилось что-то совсем детское восторг, который он не мог и не хотел скрывать. Кейн заметил это и чуть не ахнул. Никогда, никогда он не видел Королёра таким. Серый британец превратился в мальчишку, который впервые держит в руках живое чудо. — Ты любишь бабочек? — прошептал Кейн, наклоняясь к самому уху. — Очень, — так же тихо ответил Королёр, не отрывая взгляда от крылатой гостьи. — Они… особенные. Бабочка переползла с запястья на его палец. Королёр осторожно поднёс руку ближе к глазам, рассматривая узор на крыльях. В свете софитов тёмно-синий заиграл фиолетовым и изумрудным. Кейн смотрел на Королёра и чувствовал, как в груди разливается тепло. Не ревность, нет - счастье от того, что он, Кейн, смог подарить этому человеку минуту настоящей, незамутнённой радости. На сцене артисты начали медленно двигаться, и бабочки взлетели. Одна за другой они поднимались в воздух, кружились, садились снова. Та, что сидела на пальце Королёра, тоже расправила крылья. Секунду помедлила, будто прощаясь, и взмыла к куполу, где смешалась с сотнями других. Королёр проводил её взглядом. Опустил руку. Его лицо снова стало спокойным, почти суровым, но в уголках губ ещё теплилась та редкая, почти незаметная улыбка. — Спасибо тебе за бабочек— сказал он Кейну, не оборачиваясь. Кейн взял его руку, ту самую, на которой только что сидела бабочка, и легонько сжал. — Ещё не вечер, — шепнул он. — Дальше будет только лучше. Шоу продолжалось. Гремели фанфары, взлетали искры, артисты кружились в немыслимых трюках. Но Королёр ещё долго смотрел на то место, где исчезла тёмно-синяя бабочка, и думал о том, что этот вечер он запомнит навсегда. Не из-за дорогого вина или роскошной ложи. Из-за крошечного крылатого существа, которое доверилось ему на несколько секунд. И из-за человека рядом, который знал, что ему нужно, даже не спрашивая. Они вышли из шатра, когда ночь уже вступила в свои права. За спиной ещё играла музыка, доносился смех зрителей, но здесь, у выхода, было тихо. Кейн держал Королёра за руку, пальцы переплетены, тепло ладоней смешалось с прохладой воздуха. Несколько секунд они стояли молча, глядя на огни города, которые мерцали за деревьями парковки. — Поехали к тебе, — сказал Кейн тихо, почти не спрашивая. Это было не требование, а просьба, но в голосе звучала уверенность человека, который знает, чего хочет. Королёр повернулся к нему. В свете фонарей лицо его было спокойным, но в глазах мелькнула тень сомнения. — Ты уверен? — спросил он ровно, без давления. — У нас не было… — Я уверен, — перебил Кейн, сжимая его руку. — Мы взрослые люди. Мы не в школе. И я хочу, чтобы это случилось. Сегодня. Королёр помедлил секунду, изучая лицо Кейна. Тот смотрел открыто, без игры, без обычной дурашливости. Серьёзно. Взросло. Королёр кивнул, не говоря ни слова, и потянул его к машине. В пентхаусе Кейн замер на пороге. Он бывал здесь уже несколько раз, но каждый раз его поражало, насколько огромным и одновременно пустым было это пространство. Панорамные окна, светящийся город внизу, минимум мебели, идеальный порядок. Ни одной лишней вещи. Как музей. Или как сам Королёр. — Ты здесь живёшь? — спросил Кейн, уже зная ответ, но не переставая удивляться. — Здесь. — Тут даже уютно, — Кейн сделал шаг вперёд, оглядываясь. — В смысле, для такого человека как ты уютно. Всё на месте, ничего лишнего. Королёр закрыл дверь. Подошёл сзади, положил руки на плечи Кейна. Тот вздохнул, прикрыл глаза. — Перестань разглядывать квартиру, — сказал Королёр. Голос стал чуть глубже. — А что мне тогда делать? — Посмотри на меня. Кейн обернулся. Они стояли почти вплотную, и Кейн почувствовал, как в груди начинает разливаться тепло. Он поднял руку, провёл по щеке Королёра, по седой щетине. Королёр перехватил его ладонь и поцеловал внутрь запястья. — Иди сюда, — сказал он. Они целовались долго. Не торопясь, как будто у них было всё время мира. Кейн расстегнул пиджак Королёра, тот скользнул с плеч и упал на пол. Рубашка, пуговицы - Кейн расстёгивал их медленно, пальцы чуть дрожали. Королёр помог ему дёрнул за воротник, и ткань разошлась, открывая широкую грудь, покрытую тёмными волосами. Кейн замер. Провёл ладонью по груди, чувствуя под пальцами твёрдые мышцы и мягкие волосы. Королёр стоял неподвижно, позволяя рассматривать себя, и это было так интимно, что у Кейна перехватило дыхание. — Ты очень красивый, — выдохнул Кейн. — Ты тоже. — Только не надо делать вид, что ты это говоришь просто так. — Я говорю, что думаю. Королёр потянул его за руку к спальне. Кейн шёл за ним, не отрывая взгляда от широкой спины. В спальне было темно, только лунный свет лился из окна. Королёр включил маленькую лампу у кровати, и свет мягко разлился по комнате, делая всё невесомым, почти призрачным. Кейн стянул с себя рубашку, бросил на стул. Королёр расстегнул ремень, потом брюки. Они стояли друг напротив друга, и в свете лампы Кейн видел, как Королёр смотрит на него. Без смущения, без стеснения. Просто смотрит. — Иди сюда, — сказал Королёр, и Кейн шагнул в его объятия. Кожа к коже. Грудь Королёра была широкой, тёплой, и Кейн уткнулся в неё носом, вдыхая запах пота, одеколона и чего-то родного. Он провёл ладонями по плечам, по груди, по животу. Королёр дышал ровно, но Кейн чувствовал, как под пальцами колотится сердце. Они легли на кровать. Простыни были прохладными, но жар от тел быстро согрел их. Кейн оказался сверху, опёрся локтями о грудь Королёра, и тот провёл руками по его спине, ниже, сжимая бёдра. — Ты не пожалеешь? — спросил Королёр шёпотом. — Нет. Ты пожалеешь? — Нет. Кейн наклонился и поцеловал его в губы. Медленно, глубоко. Потом его ладонь скользнула по груди Королёра по волосам, по твёрдым мышцам. Он сжимал их, гладил, чувствовал, как Королёр выгибается под его пальцами. Это заводило Кейна невероятно. Он ласкал его грудь, пока Королёр не выдохнул шумно, прикрыв глаза. — Мне нравится, — прошептал Кейн. — Как ты подо мной. Я хочу это чувствовать. — Чувствуй. Дальше было не торопливо. Они двигались в такт друг другу, сливаясь в одном ритме. Кейн не переставал ласкать грудь Королёра, гладил, сжимал, проводил пальцами по волосам на груди, слушая, как Королёр дышит. В какой-то момент Кейн почувствовал, что всё внутри сжимается, и он уткнулся лбом в плечо Королёра, потеряв контроль над собственным телом. Королёр тоже напрягся, прижал его к себе, и они замерли вместе. Потом лежали молча. Кейн положил голову на грудь Королёра, слушая, как бьётся его сердце. Пальцы Королёра перебирали его красные волосы, касались затылка, гладили по спине. — Я не думал, что это будет так… — начал Кейн и не договорил. — Что? — Правильно. Я не думал, что будет правильно. Королёр молчал, но его рука легла на плечо Кейна, притягивая ближе. Лунный свет освещал их ноги, переплетённые, и Кейн улыбнулся, глядя на свою ладонь, которая всё ещё лежала на груди Королёра. Он убрал её, только чтобы провести по чужому плечу, по шее, по губам. Королёр поцеловал его пальцы. — Спи, — сказал Королёр. — Я не усну. Я слишком счастлив. — Попробуй. Кейн закрыл глаза, но улыбка не сходила с его лица. Он чувствовал, как Королёр дышит, как поднимается и опускается его грудь, и это убаюкивало. Через десять минут Кейн уже спал, положив голову на плечо Королёра. А Королёр лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок и думал о том, что впервые за долгие годы ему не хочется, чтобы утро наступало. Утро пришло не с будильником, а с запахом. Кейн открыл глаза и сразу понял жарится бекон, и ещё что-то сладкое, похожее на блинчики. Он потянулся, ощущая приятную ломоту в теле, и повернул голову. Рядом никого не было. Простыня на другой стороне кровати остыла. Он сел, провёл рукой по волосам. На стуле лежала аккуратно сложенная одежда - свежие брюки и рубашка, явно купленные заранее, даже с бирками. Кейн хмыкнул. Королёр не просто планировал его утренний уход он планировал, что Кейн останется. Это было приятно. Он оделся, пошёл на запах. Кухня оказалась огромной, с островом посередине, и там стоял Королёр. Без пиджака, в простой белой рубашке с закатанными рукавами. Он сосредоточенно переворачивал блинчики на сковороде. Рядом на тарелке уже лежала горка готовых, и ещё поджаривался бекон. — Доброе утро, — сказал Кейн, прислоняясь к дверному косяку. Королёр обернулся. Увидел его, и в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Доброе. Садись. Кейн сел за стол, и Королёр поставил перед ним тарелку. Блинчики, бекон, яичница-глазунья. Рядом свежевыжатый апельсиновый сок. Кейн посмотрел на это великолепие и улыбнулся. — Ты всё это приготовил? Для меня? — А для кого ещё, — Королёр сел напротив со своей тарелкой и чашкой кофе. Они ели в тишине, но не в неловкой - в той, когда не нужно говорить, чтобы чувствовать присутствие друг друга. Кейн с аппетитом уплетал блинчики, и Королёр смотрел на него с чуть заметной усмешкой. — Ты всегда так смотришь на еду? — спросил Королёр. — Когда она вкусная. Спасибо, — Кейн пододвинул пустую тарелку и взял чашку с кофе. — Ты удивил меня сегодня утром. — Чем? — Тем, что умеешь готовить. Я думал, у тебя повар. — Я не люблю, когда кто-то хозяйничает на моей кухне. Это моё личное пространство. — А кто-то уже хозяйничает в твоей жизни, — Кейн подмигнул и отхлебнул кофе. Королёр помолчал секунду, потом сказал, будто между делом: — Надеюсь, ты не против, что директор C&A сам готовит завтраки для своих гостей. Кейн поперхнулся. Кофе выплеснулся изо рта обратно в чашку, он закашлялся и застучал себя по груди. Глаза его расширились, и он уставился на Королёра, с трудом вытирая подбородок. — Ты… что? — Я говорю, что директор C&A имеет право на личную жизнь, — Королёр спокойно поднёс свою чашку к губам. — Тебя это так удивляет? — Б***ь, — выдавил Кейн, всё ещё кашляя. — Ты… ты директор C&A? Той самой C&A? Которая управляет всем городом? — А ты не знал? — Откуда, б***ь, я должен был знать? Ты всегда представлялся как Королёр. Без фамилии. Без должности. Я думал, ты просто богатый мужик с хорошей машиной! — Я — просто богатый мужик с хорошей машиной. Который ещё и директор C&A. Кейн поставил чашку на стол, схватился за голову. Он смотрел на Королёра с ужасом и восхищением одновременно. — Я спал с самым влиятельным человеком в городе, — прошептал он. — Я не знал, что ты… ты же мог сказать! — Я думал, ты понял, — Королёр пожал плечами. — Ты звонил в мой офис. Говорил с моей секретаршей. У простых работников не бывает личных секретарей. — Я думал, ты какой-нибудь вице-президент! — Кейн взмахнул руками. — Или начальник отдела! Не владелец всей компании! Королёр чуть наклонил голову, и в уголках его губ заиграла едва заметная улыбка. — Это что-то меняет? — спросил он. Кейн замер. Посмотрел на Королёра. На его спокойное лицо, на седину на висках, на руки, которые держали чашку с кофе те же руки, что обнимали его ночью. Ничего не изменилось. Тот же человек. Только теперь с названием. — Нет, — сказал Кейн наконец. — Ни хрена не меняет. Но в следующий раз, когда ты будешь говорить мне что-то важное, просто скажи. Хорошо? — Хорошо, — сказал Королёр. — Садись. До пей кофе. Он остынет. Кейн сел обратно. Взял чашку, сделал глоток. Потом ещё один. Сердце всё ещё колотилось, но он улыбнулся. — Ты знаешь, — сказал он, — я теперь могу сказать, что переспал с директором C&A. Джекс обосрётся от зависти. — Только попробуй сказать. — Шучу. Это наш секрет. Они допили кофе. Кейн сидел напротив человека, который держал в руках весь город, и чувствовал себя в полной безопасности. Потому что для него Королёр был просто Королёром. И больше никем. Кейн влетел в цирк как ураган, только ураган обычно всё ломает, а этот светился. Он сиял так, что на его фоне даже утреннее солнце казалось бледным. Джекс, который уже сидел на сцене и лениво крутил булаву, сразу заметил. — Смотрите-ка, — протянул он. — Наш директор сегодня как лампочка. Сто ватт, не меньше. Кейн не обиделся. Наоборот, улыбнулся шире и хлопнул в ладоши. — Подъём, мои дорогие! Репетиция через полчаса. У нас новый номер с огнём, я уже всё продумал. Погнали! — Погнали-погнали, — фыркнула Зубл, поправляя антенну. — Ты-то вчера где пропадал? Не ночевал опять? Кейн замялся, но улыбка не сошла с лица. — У меня теперь… ну, есть где ночевать. Рагата подняла бровь, а Помни выглянула из-за кулисы, прислушиваясь. Генгл, стоящая в стороне, чуть подалась вперёд. — У твоего мужчины, что ли? — спросил Джекс с притворной невинностью. — Ты теперь к нему переезжаешь? — Не переезжаю, — ответил Кейн, хотя щёки его покраснели. — Просто… буду там бывать. Но утром я всегда здесь. Обещаю. — Значит, ночью ты с ним, а днём с нами, — резюмировала Зубл. — Удобно. — А что, — Кейн пожал плечами. — Вам же лучше. Я не буду мешать вам спать по вечерам, а утром всё равно приеду и разбужу всех. Как обычно. — Как обычно, — повторил Джекс и скорчил рожу. — А мы-то думали, ты нас бросишь. Растворишься в любви и забудешь про цирк. — Никогда, — сказал Кейн серьёзно. — Вы моя семья. Просто… теперь у меня есть ещё один человек, который тоже стал семьёй. Рагата улыбнулась — тепло, без тени ревности. — Мы рады за тебя, Кейн. Правда. — Да мы-то рады, — буркнул Джекс, но в голосе его не было злости. — Особенно я. Значит, по ночам можно будет орать во всё горло без твоего «тише, дети спят». — Ты и так орал, — заметила Помни спокойно. — И ничего. — Это другое. Кейн рассмеялся. Он чувствовал себя так легко, как не чувствовал уже много лет. Мысль о том, что вечером он снова окажется рядом с Королёром, согревала его изнутри. Но утром он будет здесь. Он дал себе слово. — Ладно, — сказал он, оглядывая труппу. — Хватит болтать. Репетируем новый номер с огнём. Джекс, ты будешь в центре. Рагата с ним. Помни подстраховка. Зубл, Генгл вы готовите финальный взрыв. — Какой взрыв? — насторожилась Зубл. — Самый красивый. Тот, который все запомнят. Кейн снова улыбнулся, и в этой улыбке было столько счастья, что даже ворчливая Зубл не смогла удержаться от лёгкого смешка. — Ладно, — сказала она. — Будет тебе взрыв. Но если он подпалит мне антенну я буду жаловаться твоему мужику. — Только попробуй, — усмехнулся Кейн. Все разошлись по местам, и через минуту шатёр заполнился звуками репетиции. Кейн стоял в своей ложе, смотрел на сцену и чувствовал, что мир наконец обрёл правильные краски. Утром цирк. Ночью дом. И человек, который ждал его там, в пентхаусе с панорамными окнами. Жизнь была прекрасна. И Кейн не хотел ничего менять. Прошло две недели. Пентхаус Королёра больше не напоминал музей или офисный кабинет. Всё началось с гирлянды Кейн принёс её в первый же вечер после переезда, когда Королёр был на работе. Он развесил её над кроватью, на своей стороне: маленькие жёлтые лампочки, которые мигали, как светлячки. На следующий день появились подушки оранжевые, в полоску, с кистями по углам. Королёр, войдя в спальню, остановился на пороге и молча смотрел на это великолепие минуту. Потом сказал: «Это… необычно». Кейн ответил: «Это уютно». Через три дня Кейн притащил свой любимый плед ярко-красный, с золотыми нитями, который он купил на блошином рынке ещё до цирка. Он накинул его на спинку дивана в гостиной, и теперь тоскливый серый диван вдруг стал похож на трон короля-скомороха. Королёр смотрел на это, и уголки его губ поднимались. Он не говорил «убери», не говорил «это слишком». Он просто принимал. Кейн привёз свою коллекцию масок не те, что он использовал в номерах, а сувенирные, венецианские, с перьями и блёстками. Он повесил их на стену в коридоре, между двумя чёрно-белыми фотографиями Манхэттена. Теперь гости, если бы они у него были, не знали бы, смотреть ли на индустриальные пейзажи или на золотое лицо Пьеро. Королёр проходил мимо и иногда останавливался, чтобы разглядеть одну маску с вытянутым носом и хитрым прищуром. Кейн заметил это и сказал: «Она твоя. Хочешь забирай». Королёр не взял её. Но на следующее утро Кейн увидел, что маска переехала на прикроватную тумбочку, с его стороны. И он понял, что это больше, чем согласие. Это принятие. Они делили ванную, что поначалу было испытанием. Королёр раскладывал свои гелевые флаконы по полочкам строго по высоте. Кейн закинул туда же свой шампунь с запахом кокоса, гель для душа с грейпфрутом и три пузырька с блёстками для волос. Королёр вздохнул, но ничего не переставил. И однажды утром, когда Кейн мылся, он заметил, что его шампунь стоит теперь на почётном месте, рядом с дорогими флаконами Королёра, а не на нижней полке. Он не спросил, кто это сделал. Он и так знал. Комнату Кейн не бросил. Он привёз из цирка то, что мог: часть декораций, которые не помещались в трейлере. Солнце огромное, нарисованное на картоне, с золотыми лучами теперь висело на стене в гостиной, напротив панорамного окна. Луна его копия, только серебряная, с кратерами переехала на сторону Королёра, над его рабочим столом. Когда вечером зажигались огни города, отражение луны в стекле смешивалось с неоновой луной на стене, и казалось, что у них теперь два неба. Одно снаружи, другое внутри. Они привыкли друг к другу быстро. Королёр больше не вздрагивал, когда Кейн включал музыку в шесть утра. Кейн перестал оставлять носки в коридоре. Вечерами они сидели на диване Королёр с книгой, Кейн с планшетом, обсуждая новые номера. Иногда Королёр отрывался от чтения, чтобы посмотреть, как Кейн жестикулирует, рассказывая о том, как Зубл придумала новый трюк. И в эти моменты он чувствовал, что дом перестал быть просто квадратными метрами. Он стал местом, куда хочется возвращаться. Однажды вечером, когда они уже лежали в постели, Кейн повернулся на бок и сказал: — Я никогда не думал, что буду счастлив. По-настоящему. Я думал, что счастье это когда зрители хлопают. А оказалось, что это когда кто-то молча гладит меня по голове, пока я засыпаю. Королёр не ответил. Но его рука легла на плечо Кейна, притягивая ближе. Луна та, что на стене, и та, что за окном, смотрели на них. Гирлянда мигала. Плед оранжевый, как закат, укрывал их обоих. Они жили вместе. В любви, в мире, в этом странном цирке, который они построили для себя двоих. Где солнце было нарисованным, а луна — живой. Где звёзды зажигались от маленьких лампочек, а тишина была громче слов.