Последнее желание

Облава. Страшное и жуткое слово, особенно тогда, когда ты пытаешься свергнуть власть и жить свободно. Когда ты примыкаешь к тем, кто сильнее и лучше. К тем, с кем у тебя пересекаются взгляды. Мы познакомились с тобой в этом движении, Кавински. В Сиянии. Ты важная шишка, все тебя знают и все тебя боятся. Меня привела сюда подруга, сказав, что это спасёт нас от угнетений и боли, которую мы переживали из раза в раз. Хоть у кого-то получилось начать что-то делать. Я понял, что Сияние одержит победу в любом случае. Такие смелые и отважные люди собрались в этом месте. Признаться честно, я тогда даже понял, что и я смогу внести вклад в эту историю.

***

— Хей, принцесса! Что, страшно тебе тут? Да не бойся, все свои, — говорит Кавински, обнимая Престона за плечо. Он внимательно осмотрел костюм Престона и улыбнулся. — Так ты из этих. Творческих? И что делаешь? Поёшь? Стихи пишешь? — Рисую… — говорит Престон и слегка сжимается. Кавински улыбается, и в его глазах забегали искры, хоть их не сильно было видно через очки. — Рисуешь? Неужто все имперские плакаты из-под твоей изящной руки? — Ну… почти. Престон отвечает скромно и неуверенно. Кавински кивает и продолжает осматривать того. Потом достаёт заколку в виде треугольника голубого цвета. — Тебе чёлка в глаз лезет. Нагнись, — словно приказал мужчина, и Престон наклонился. Мозолистые руки Кавински нежно и осторожно трогают волосы Престона, убирая чёлку. Раздался тихий щелчок. Он закрепил волосы, чтобы те не лезли в лицо. — Спасибо… — Да, пожалуйста. Как тебя звать-то? — спрашивает наблюдатель, и Престон даже засмущался, выпрямляясь и трогая заколку рукой. — Престон… — А меня Кавински. Но такая красотка, как ты, может назвать меня Винс. Ладно, у меня ещё много дел по организации. Надо рассказать комиссару Дейву, что у нас будет художник для плакатов. Престон только промолчал в ответ и посмотрел вслед уходящему наблюдателю. Странно это всё.

***

Их отношения нельзя было назвать плохими. Кавински в свободное время приглашал Престона на свидания. Престон не отказывал ему. Иногда делился своими идеями для плакатов. Кавински, конечно же, помогал их печатать на базе под другим куполом. Многие из друзей Винса заметили, как тот оберегает Престона. Следил за тем, чтобы он не перерабатывал, но и успевал в дедлайны. Спасал его из разных передряг. Обрабатывал ему раны сам, никого не подпуская к высокому блондину. Совсем никого, кроме себя. Райя даже шутила, что Винс влюбился, но тот отнекивался, говоря, что не способен на такое. А потом… Лололошка предложил собрать людей в одном месте и поднять их боевой дух. Они решили сделать это прямо в Альт-Сити. Престон понимал, как это страшно, но пошёл. Пошёл же. И именно тогда их всех схватили и скрутили. Он не успел убежать с другими, и тогда Винс почувствовал себя плохо. Он почувствовал чувство вины за то, что вообще позволил Престону туда сунуться. Выстрелы, боль, общий гул и крики. Престону пару раз прилетело по лицу и в живот, чтобы он успокоился. У кое-кого сегодня явно будет много работы. Да, Кавински?

***

Приговор вынесен. Стирание для Престона было слишком слабой мерой наказания, тем более тогда, когда он был не просто повстанцем, а одним из каких-то более-менее важных фигур. Распространителем. Его собирались ликвидировать сегодня вечером. В нелюдимом месте, чтобы никто не видел. И в исполнение данный приказ должен был привести никто иной, как Кавински. Как же его ещё не спалили, что он работает не на Империю? Что он против. Крыша. Закат. Красивый. Кавински давно стоял там и смотрел. Напротив стоял Престон. Он был таким же красивым, каким был в первый день. — Я не люблю долго прощаться, — строго отрезает Винс, но он почувствовал, как задрожал его голос и руки. Они стали мокрыми. — Я знаю. Я и сам не хочу, чтобы тебе было больно, но я так много не успел тебе сказать, — Престон вытирает слёзы с лица. Его волосы развевались на ветру, сливаясь с лучами закатного солнца. — Престон. Не надо. Не надо никаких слов. Давай просто побыстрее, я клянусь тебе, будет не больно. Тебе больше никогда не будет больно. — Винс. Есть ведь… последняя воля, ты ведь помнишь? И тогда Кавински всё понял. Он снял с себя свои голубые очки и бросил их на бетон. Те дали трещину. — Чего?! Чего ты хочешь?! Прекращай страдать, Прест. Прекращай. — Кавински буквально взъелся. Чувство вины пожирало его изнутри. Было очень больно. Он не хотел убивать того, кого любил, хоть и боялся это признать. — Хорошо… говори, чего ты хочешь. — Поцелуй меня. Пожалуйста. Первый и последний раз. Я хочу умереть только от твоих рук. Убей меня другой наблюдатель — я бы ничего не попросил… — Прест. Не неси чепухи. К чему это, скажи мне? Чтобы я страдал? Ты ведь понимаешь, что я не могу? Что я не могу поцеловать тебя. Это будет как клеймо на всю мою оставшуюся жизнь. И не только на губах, но и в сердце. Кавински ударил себя по груди. Престон продолжал на него смотреть своими голубыми глазами и плакать. Просто плакать. Винс понимал, что он не будет отступать. И что умирать ему страшно. Он потерялся. Стоял и смотрел на это бледное лицо, где уже появился синяк под глазом. Кавински осторожно подходит к Престону и касается своей ладонью его лица, трогая синяк. — Больно? — спрашивает он, слегка надавив. — Немного. — Прости, что не смог тебя уберечь, — после этих слов он коснулся своими потрескавшимися губами губ Престона, целуя того жадно. Впиваясь в губы, кусая их. Престон же ответил взаимно. Для Кавински это было равно как выпить яд добровольно, а для Престона — как надежда. Как посмертное воспоминание. Он чувствовал своими щеками мокрые щёки Престона. Из глаза потекла слеза. Кавински тоже плачет. И нет ничего хуже мужских слёз… Он продолжал целовать. Уши заложило, словно после шумовой гранаты. Престон обнимал его своими холодными руками. Наблюдатель это чувствовал даже сквозь свою куртку. Они максимум отстранялись друг от друга на секунду и с первым вздохом продолжали дальше. Он не мог его отпустить. Руки сжимали одежду Престона, сминая под руками эти проклятые жёлтые полоски. Сжимал их так сильно, так страстно. Он не мог остановиться. Просто не мог больше. — Всё. Хватит. Время — не вода. Я не могу быть с тобой всегда. Кавински отстранился и достал пистолет, поднося ко лбу Престона. Рука у него дрожала. Никогда у него руки не дрожали так, как сейчас. Даже в первый его опыт. Тогда он убивал незнакомых ему людей. Шестерёнок. Но Престон был главной шестерёнкой в сердце механика. — Кавински… — выдавил из себя Престон, натягивая улыбку. — Ты меня любишь? — Это слишком много для одной просьбы. Не наглей. Палец дрожит на курке. Он не может выстрелить. Прицел впервые съехал. — Люблю. Люблю тебя. Больше всего на свете, Прест. А теперь… прощай. Раздался выстрел. Прямо в голову. Тело блондина дрогнуло, и Кавински заметил то, как быстро пропал огонёк жизни в этих глазах. Стук тела о бетон разбил ему сердце. Рука медленно опускается. Дрожит. Он хочет кричать, но связки стиснуло тисками, что он издаёт хрип. Хочется подойти, но не может. Хотелось обнять его тело хотя бы в последний раз, но он лишь достал телефон и доложил о том, что объект был ликвидирован. И что тело забрать надо. А потом на Престона он даже не взглянул. Просто не мог. И как же теперь сказать всем, что Престона больше нет? Как не показать виду? Он ведь не знает, что делать теперь. Это было его последнее желание. Последнее желание Престона. «Я отомщу каждому за тебя. Каждому. Каждой имперской псине. Я самолично всем рожи начищу…» Думал тот, уходя с крыши. Разбитый. Одинокий. Пустой. С этим солёным поцелуем на губах и огромной дырой в сердце. Даже больше, чем дыра в голове Престона.