Красная стрела

      Вначале не было ничего. Даже тьмы, ведь тьма это уже что-то, уже отсутствие света. Пустота лежала, свернувшись вокруг самой себя, и не знала, что она Пустота, потому что не было слов, чтобы назвать её, и не было ушей, чтобы услышать это слово.       Первым, что возникло, был След. Откуда он взялся – вопрос, на который не ответят даже боги, потому что боги появились позже. Может быть, сама Пустота пошевелилась во сне. Может быть, нечто снаружи провело по ней черту. След был тонким и не имел цвета. Но там, где он прошёл, Пустота переставала быть пустой. В ней забилось что-то. Не сердце, не пульс – а само стремление.       Из Следа родилось Движение. А где есть Движение – там есть Путь.

***

      Поезд отошёл от станции в 19:47.       Стук колёс был размеренным, как дыхание спящего, но не убаюкивающим, а скорее гипнотическим: пассажиры, сами того не замечая, начинали моргать реже. За окнами проплывала префектура Сидзуока: зелёные холмы, сбегающие к самому полотну, потом чайные плантации, разрезанные тенями облаков, потом снова холмы. В вагоне было душно. Кондиционер работал в полсилы, и воздух пах нагретой обивкой кресел и чем-то сладковатым, не то апельсиновой карамелью, не то духами пожилой женщины с соседнего ряда.       Мужчина на сорок пятом месте затолкал чемодан на верхнюю полку и уселся к окну. Он развёлся три дня назад. Жена осталась в их доме с больной дочерью – девочке было одиннадцать, она не вставала с постели уже полгода. Мужчина не винил жену. Он просто больше не мог. В Нагое его ждала другая женщина – моложе, веселее, не знавшая запаха больниц. Он смотрел на холмы за окном и думал о том, что на станции его никто не встретит: любовница была на работе, он приедет в пустую квартиру, и ему придётся самому разогревать вчерашний рамен.       На тридцать седьмом месте мальчик лет семи наконец перестал носиться по проходу и уселся на своё кресло, свесив ноги и раскачивая ими. Его мать, женщина с усталым лицом и седой прядью, выбившейся из-под резинки, сидела рядом и рассеянно смотрела в окно. Она не делала ему замечаний, ведь знала: мальчик не мог иначе. Он родился с пороком позвоночника и семь лет провёл в инвалидной коляске. Три месяца назад ему сделали операцию. Сегодня он впервые в жизни ехал домой на своих ногах. Он бегал по вагону, потому что ему нужно было чувствовать, что ноги работают – здесь, сейчас, немедленно. И каждый шаг отдавался в нём чистой, незамутнённой радостью, какой взрослые уже не испытывают.       Прямо перед ним, на месте тридцать пять, сидела старуха. Её слуховой аппарат – старая модель с телесного цвета корпусом – вздрагивал от каждого топота за спиной и усиливал его, отдаваясь прямо в висок. Ей было семьдесят четыре. Она ехала в Нагою в седьмой раз подавать документы на пенсию по инвалидности. Она знала, что снова откажут, но продолжала ездить, потому что не ездить означало признать поражение. Боль в пояснице сегодня была особенно сильной. Мальчишка за спиной топал и орал, и каждый удар его пяток отзывался у старухи в позвоночнике. Она несколько раз оборачивалась и просила мать успокоить ребёнка. Мать шептала мальчику что-то, и он затихал на минуту, но потом радость снова брала своё. Старуха смотрела на него и думала о том, что отдала бы всё – пенсию, дом, оставшиеся годы – чтобы у этого мальчишки оторвало ноги. Она думала это без злости, а с той спокойной, устоявшейся ненавистью, какая бывает только у очень усталых людей.       Динамик над дверью коротко зашипел.       — Уважаемые пассажиры, — голос машиниста был мужским, среднего возраста, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который много курил в молодости, — до станции Михара-Юки осталось двадцать девять минут. Просьба не забывать свои вещи.       Станция Михара-Юки. Никто из пассажиров не слышал о ней. Она не значилась на картах скоростных линий – крохотная платформа в провинции, которую то ли закрыли, то ли вот-вот закроют. Но поезд шёл именно туда.       По вагону прошёл проводник.       Он двигался неторопливо, чуть наклоняясь к каждому пассажиру. Тёмно-синий костюм сидел на нём идеально, не как форменная одежда, а как вторая кожа. Рубашка была выглажена так, что складки на рукавах казались острыми. Чёрные волосы зачёсаны назад, серые глаза смотрели внимательно, но без напряжения. Бейджик на нагрудном кармане поблёскивал в жёлтом свете ламп. На бейджике было выгравировано:       «Кадзикава Кай. Состав №04-17».       — Ничего не желаете? — спрашивал он, и голос его был тихим, но слышен был каждому, даже старухе со слуховым аппаратом. — Чай, кофе, прохладительные напитки? Может быть, одеяло?       Пассажиры отвечали рассеянно: кто просил чай, кто отмахивался, кто благодарил и не просил ничего. Но внутри, в том месте, куда не добираются слова, каждый на секунду думал о том, чего хочет на самом деле. Мужчина хотел, чтобы любовница встретила его на вокзале. Старуха хотела, чтобы мальчишка замолчал. Мать мальчика хотела уснуть и не просыпаться до самого дома. А мальчик – мальчик хотел только одного: чтобы ноги никогда больше не переставали его слушаться.       Проводник прошёл в следующий вагон. Его шаги были бесшумны – подошвы форменных туфель ступали по ковровой дорожке, не оставляя звука. Он обошёл весь состав, двенадцать вагонов, и поезд неумолимо приближался к станции.       В тоннеле за окнами стало темно.       Проводник скрылся в служебном купе. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. В динамиках что-то щёлкнуло, шипение усилилось, и заиграла музыка. Она была старой, как пластинка, которую забыли в буфете загородного ресторана и нашли только через полвека. Тёплая, чуть дребезжащая, с едва уловимой фальшивой нотой где-то в припеве. Мелодия текла по вагонам, и пассажиры, сами того не замечая, начинали дышать медленнее.       «Красная стрела, красная стрела,       Ты куда меня ведёшь?»       Проводник стоял перед зеркалом в служебном купе. Он поправил волосы, машинально, как делал уже тысячу раз. Затем аккуратно отстегнул бейджик, поддел пальцем застёжку, снял и бережно, словно дорогую вещь, спрятал в нагрудный карман. Серые глаза на мгновение поймали отражение жёлтой лампы, и блеснули. Не серым. Золотым.       В его тонких пальцах появилась маска.       Она была золотой. Но не той дешёвой позолотой, какой покрывают сувенирные статуэтки. Это было глубокое, тусклое золото старой храмовой утвари, потускневшее от времени и прикосновений. Маска изображала лицо дракона. Высокий лоб, изогнутые рога, уходящие назад, к вискам. Выпуклые глаза с прорезями зрачков были залиты чёрным лаком, и в полутьме купе они казались бездонными. Пасть дракона была приоткрыта, и из неё, если присмотреться, поднималась тонкая струйка золотистого пара, как от горячего источника зимой.       Кай надел маску.       Музыка в динамиках стала громче. Мелодия втекала в уши, как втекает тёплый бульон в пустой желудок. Он нажал кнопку рации у ворота.       «Красная стрела, красная стрела,       Ты кого во мне поёшь?»       — Я выхожу.       Голос из рации, искажённый помехами, но всё ещё узнаваемый – голос Машиниста – ответил:       — Понял.       В 3:33 ночи, за три минуты до прибытия на станцию, которой не было в расписаниях, Машинист вышел из кабины в голове состава. Проводник вышел из служебного купе в хвосте. Оба двинулись к центру поезда – к шестому вагону из двенадцати. Их шаги были бесшумны. Их тени на стенах тамбуров не совпадали с телами.       В вагонах играла «Красная стрела».

***

      Новости. 14 апреля, утренний выпуск.       «...Поезд, следовавший по маршруту Сидзуока — Нагоя, не прибыл на конечную станцию. На борту находились сто восемьдесят три пассажира, машинист и один проводник. Состав пропал с радаров в районе тоннеля Михара-Юки. Спасательные службы обследовали тоннель, но он пуст. Рельсы целы, признаков крушения не обнаружено. Поиски продолжаются. Это уже четвёртый подобный случай за последние семнадцать лет на этом участке...»