Грязный снег

Дверь в северную галерею открылась не скрипом, а тихим, почти довольным вздохом старого замка, который слишком долго притворялся приличным. Гермиона ожидала темноты, пыли, холода и запаха строительной извести. Ожидала увидеть заброшенный коридор с закрытыми окнами, пустыми рамами от снятых гобеленов, грудами ткани, лестницами для реставраторов и табличками с предупреждениями, которые кто-нибудь непременно перевернул бы вверх ногами ради жалкого бунта. Она даже подготовилась к этому: к серому камню, к сырости, к ощущению, что их подпольная вечеринка будет выглядеть как сборище идиотов в комнате, где не хватает мебели и здравого смысла. Но галерея встретила их теплом. Не уютом. Уют был бы ложью, а здесь лгали иначе. Высокие окна были зачарованы так, что за ними вместо ночного двора двигалась медленная, густая темнота, в которой снег падал не вниз, а будто по кругу, оседая на невидимое стекло и исчезая в сером мерцании. На стенах висели временные светильники, но кто-то изменил их чары: огонь внутри стеклянных шаров горел низко, янтарно, почти грязно, оставляя углы в полумраке. Там, где раньше, должно быть, висели портреты и гобелены, теперь были тёмные прямоугольники на камне, похожие на следы снятой кожи. У дальней стены стояли ящики с тканью, строительные козлы, старые кресла из разных частей замка и длинный стол, на котором уже выстроились бутылки: огневиски, красное вино, несколько пузатых графинов с чем-то прозрачным и подозрительным, а также медная чаша с зачарованным льдом, который потрескивал с тихим злым шёпотом. Музыка шла не из граммофона и не из зачарованного инструмента. Она словно жила в стенах: низкая, тяжёлая, с медленным ритмом, похожим на сердцебиение после бега или страха. Иногда в ней проступали скрипки, иногда — глухой удар барабана, иногда — женский голос без слов, вытянутый так тонко, что у Гермионы на секунду свело кожу между лопатками. В галерее уже были люди. Не дети в школьной форме. Именно это ударило первым. Без мантий, без факультетских цветов, без привычных галстуков, без этих маленьких безопасных знаков, по которым Хогвартс годами учил их делить мир на своих, чужих, умных, смелых, опасных, правильных и удобных. Здесь все выглядели взрослее и хуже. Расстёгнутые воротники, тёмные рубашки, тонкие платья, чужие руки на талиях, мокрые после снега волосы, лица без дневной дисциплины. Кто-то сидел на подоконнике с бутылкой между коленями. Кто-то уже целовался в нише у закрытого окна, не красиво и не романтично, а жадно, почти сердито, будто рот другого человека мог доказать, что тело ещё принадлежит живым, а не воспоминаниям. Кто-то смеялся слишком громко. Кто-то пил слишком быстро. Кто-то смотрел по сторонам так, будто пришёл не веселиться, а собирать улики. Гермиона остановилась у входа. За её спиной дверь закрылась, и звук этот оказался неприятно окончательным. Пэнси, вошедшая первой, оглядела помещение с видом хозяйки, которую раздражает вкус гостей, но устраивает уровень скандала. Забини сразу направился к столу с бутылками, будто вся эта подпольная конструкция существовала только для того, чтобы он мог выбрать, чем именно разочароваться. Тео прошёл внутрь почти бесшумно, растворяясь в полумраке так естественно, словно тени были не его средой, а роднёй. Драко остался на секунду рядом с дверью, и Гермиона почувствовала его присутствие сбоку — не взглядом даже, а напряжением воздуха, в котором слишком много невысказанного. — Не стой на пороге, — сказала Пэнси, не оборачиваясь. — Это выглядит так, будто ты ещё надеешься, что мораль придёт за тобой и уведёт домой. — Я просто смотрю. — Вот именно. В этой комнате слишком много людей, которые любят, когда на них смотрят. Не поощряй. Гермиона шагнула внутрь. Почти сразу на неё обернулись. Сначала несколько гриффиндорцев: Симус, уже с бокалом в руке; Дин, который выглядел менее уверенным, но не менее заинтересованным; девушка из Хаффлпаффа, чьего имени Гермиона не помнила, но чей взгляд мгновенно скользнул по её платью и задержался на шраме у запястья. Потом рейвенкловцы у окна. Потом двое слизеринцев, с которыми она почти не разговаривала. Потом Уоррингтон. Он стоял у стола с напитками, и на его лице снова было это неприятное полуулыбчивое выражение человека, который заранее готовит оправдание. Он посмотрел на неё медленно, заметно, как утром у душевых, только теперь в комнате, где алкоголь, музыка и полумрак делали чужую наглость легче переносимой для всех, кроме того, на кого она была направлена. Гермиона выдержала взгляд. Не отвела. Уоррингтон первым посмотрел в сторону, но улыбка осталась. — Видишь? — тихо сказала Пэнси рядом. — Платье не броня. — Я не думала, что оно броня. — Думала. Просто не так глупо, чтобы сформулировать. Гермиона повернулась к ней. Пэнси была в чёрном платье, простом до жестокости, с гладкими волосами, тёмными губами и острым лицом, которое в этом свете казалось почти вырезанным из камня. Она выглядела не как девушка, пришедшая на вечеринку, а как человек, который знает расположение всех выходов, имена всех возможных врагов и цену каждой улыбки. — Ты оцениваешь меня? — спросила Гермиона. — Разумеется. — И? Пэнси посмотрела на её платье, потом на лицо, потом на руку со шрамом, не задерживаясь на нём слишком долго, и именно поэтому не сделав больно. — Почти хорошо. — Я тронута. — Не будь. У тебя всё ещё лицо человека, который может в любой момент попросить всех составить протокол нарушений. — Значит, мне стоит расслабиться? — Нет. Расслабляются здесь только идиоты. Тебе стоит перестать выглядеть так, будто твоё напряжение — единственное морально допустимое состояние. Гермиона посмотрела вглубь галереи. Симус махнул ей рукой и почти пролил огневиски. Дин поймал его за локоть. Лаванды не было, и Гермиона почувствовала облегчение, слишком сильное, чтобы оно было случайным. Невилла тоже не было. Он, вероятно, сейчас сидел в гостиной и сердился на неё так тихо, что это было почти хуже прямой ссоры. — Я не хотела сюда идти, — сказала она. — Я знаю. — И всё равно пришла. — Это называется взрослая глупость. Поздравляю, Грейнджер, ты развиваешься. Забини появился рядом с двумя бокалами. — Обе выглядите так, будто уже успели испортить себе настроение без моей помощи. Это оскорбительно. — Ты всегда можешь попробовать догнать, — сказала Пэнси. — Я работаю над этим. Он протянул Гермионе бокал. Она посмотрела на красное вино, тёмное почти до чёрного в янтарном свете. — Нет. — Это вино, не яд. — В твоём исполнении разница может быть стилистической. — Грейнджер, если бы я хотел тебя отравить, я выбрал бы что-нибудь более запоминающееся. — Блейз, — сказала Пэнси, — когда ты говоришь такие вещи, люди почему-то меньше хотят брать у тебя напитки. — Недальновидно с их стороны. Гермиона всё ещё не взяла бокал. Забини не настаивал. Он только держал его между ними, будто давая ей возможность решить без спектакля. — Ты можешь просто держать, — сказал он уже тише. — В этой комнате люди меньше подходят к тем, у кого руки заняты. Гермиона посмотрела на него. Совет был неожиданно практичным. И неприятно заботливым. Она взяла бокал. — Спасибо. — Не благодари. Это портит мой образ. Пэнси хмыкнула. Гермиона сделала маленький глоток. Вино оказалось терпким, сухим, с лёгкой горечью, которая не сразу ушла с языка. В горле стало теплее. Не настолько, чтобы расслабиться. Достаточно, чтобы мир на мгновение перестал быть острым по краям. — Видишь? — сказал Забини. — Европейская культура. — Мы всё ещё в Шотландии. — Не разрушай мне красивую ложь. Он ушёл к Симусу, который уже что-то доказывал руками, едва не задевая стоявшую рядом бутылку. Гермиона осталась с Пэнси у стены. И впервые позволила себе просто смотреть. Вечеринка действительно сначала казалась почти освобождением. Не чистым, не радостным, не юным, а нервным. Люди смеялись, потому что не хотели молчать. Пили, потому что не хотели помнить с прежней резкостью. Прикасались друг к другу, потому что после войны одиночество перестало быть только грустью и стало доказательством, что тебя можно оставить одного в любой комнате, в любом коридоре, на любом полу. Кто-то танцевал у середины галереи, неловко, но с отчаянным удовольствием, плечо к плечу, бедро к бедру, без школьной осторожности. Девушка из Хаффлпаффа, та самая, что смотрела на её шрам, теперь смеялась в шею какому-то парню из Рейвенкло, пока тот держал её за талию слишком уверенно для человека, который ещё вчера краснел на занятии по праву. У окна двое целовались уже почти неприлично, но не пошло; скорее голодно, будто целовались не друг с другом, а с возможностью не умереть. Гермиона отвернулась, когда рука одного скользнула под край чужой рубашки. Не из стыда. Из ощущения, что стала свидетелем не интимности, а чужой попытки пришить себя к реальности. — Не делай вид, что тебя это шокирует, — сказала Пэнси. — Меня это не шокирует. — Тогда не смотри так, будто собираешься написать мысленную монографию о послевоенной сексуальности. Гермиона едва не поперхнулась вином. — Я не… — Грейнджер. — Ладно, возможно, я думаю. — В этой комнате это почти неприличнее, чем целоваться у окна. Гермиона снова посмотрела туда, где танцевали. — Они все пытаются доказать, что живы. — Конечно. — Это грустно. — Это горячо, глупо, опасно и грустно. Взрослая жизнь часто не выбирает один жанр. Пэнси взяла у проходящего мимо студента бокал с огневиски так ловко, будто он изначально принадлежал ей, отпила и поморщилась. — Отвратительно. — Зачем пьёшь? — Чтобы иметь моральное право жаловаться. Гермиона почти улыбнулась, но в этот момент почувствовала взгляд Драко. Он стоял у дальней стены рядом с Тео. Не рядом в смысле дружеской близости; между ними было достаточно места, чтобы любой наблюдатель мог назвать это случайностью, но недостаточно, чтобы это было ею. Драко держал бокал, к которому почти не прикасался, и разговаривал с каким-то слизеринцем, однако его внимание было не там. Оно сбилось, когда Гермиона повернулась. Она увидела это снова: короткий перелом в лице, как в коридоре у её двери, только теперь сильнее, потому что свет был ниже, музыка тяжелее, а платье больше не было фактом у порога — оно стало частью комнаты. Он смотрел не нагло. Это было хуже. Наглый взгляд можно было отбить. Этот взгляд будто сорвался с него раньше, чем он успел приказать себе быть равнодушным. Он задержался на её лице, на линии плеч, на руке с бокалом, на том месте, где ткань платья мягко уходила к ключицам, и сразу вернулся вверх, слишком быстро, слишком виновато, слишком зло на самого себя. Гермиона замерла. Вино в горле стало теплее. Тео заметил. Не её реакцию даже — реакцию Драко. Он стоял чуть сбоку, в тени, с пустыми руками, будто ему не нужен был алкоголь, чтобы видеть больше, чем положено. Его взгляд скользнул от Драко к Гермионе, задержался на ней спокойно, почти без выражения, но от этого спокойствия у неё вдруг стало неуютно. Драко смотрел так, будто боролся с желанием. Тео — так, будто уже сделал вывод и теперь ждал, что будет дальше. Пэнси проследила за её взглядом. — Вот, — сказала она тихо. — Желание стало видимым. Поздравляю, это всегда неприятный этап. — Ничего не стало видимым. — Ты правда хочешь спорить со мной в комнате, где Малфой только что забыл, как изображать презрение? Гермиона резко повернулась. — Пэнси. — Что? — Не надо. — Ладно. Сегодня я добрая. Скажу иначе: платье работает, но оно не делает работу за тебя. — Какую работу? Пэнси посмотрела на неё почти серьёзно. — Носить желание без стыда. Или хотя бы не отдавать стыд первому, кто попытается его тебе вручить. Фраза легла между ними тяжело. Гермиона отвела взгляд. Стыд. Она ненавидела это слово. Оно было слишком липким, слишком телесным, слишком удобным для чужих рук. Стыд давали женщинам за всё: за шрамы, за желание, за отказ, за согласие, за то, что выжила, за то, что сломалась, за то, что не сломалась достаточно красиво. Беллатриса хотела вырезать на ней не только оскорбление крови, но и вечный стыд за сам факт рождения. Теперь кто-то другой, без ножа, пытался делать то же самое слухами, взглядами и пустыми конвертами. Гермиона снова отпила вина. На этот раз больше. Тепло пошло ниже, в грудь. — Осторожно, — сказала Пэнси. — Я не напиваюсь. — Пока нет. Но ты пьёшь как человек, который хочет, чтобы хоть что-то внутри перестало быть холодным. Гермиона посмотрела на неё с раздражением. — Ты вообще когда-нибудь просто молчишь? — Да. Но обычно это пугает людей сильнее. К ним подошёл Симус, уже раскрасневшийся, но ещё не пьяный до идиотизма. — Гермиона! Ты пришла. Невилл будет в ужасе. — Он уже. — Тогда отлично. Разочаровывать его повторно будет проще. — Симус. — Что? Я поддерживаю твоё право на плохие решения. Это прогрессивно. Он протянул ей маленькую рюмку. — Огневиски? — У меня есть вино. — Вино — это для разговоров. Огневиски — для выживания. Пэнси забрала рюмку у него из рук. — Она не будет пить всё подряд только потому, что ты решил умереть ярко. — Паркинсон, ты заботишься о Грейнджер? Я сейчас расплачусь. — Попробуй, и я сделаю так, что причина будет убедительнее. Симус посмотрел на Гермиону. — Она всегда такая? — Да, — сказала Гермиона. — Прелесть. — Уходи, Финниган, — сказала Пэнси. — Уже ухожу. Но если начнётся драка, позовите меня до того, как станет скучно. Он растворился в толпе, где Дин уже спорил с Забини о том, можно ли считать подпольную вечеринку формой гражданского неповиновения. Музыка стала чуть громче. Или вино сделало её ближе. Гермиона чувствовала, как галерея постепенно меняет форму вокруг неё. Сначала она видела слишком много деталей: кто где стоит, кто на кого смотрит, где выход, где стол, где тени глубже, кто держит палочку слишком близко. Теперь внимание стало мягче, но не безопаснее. Она всё ещё замечала. Просто теперь между ней и каждым раздражителем появилась тонкая прослойка тепла. Чужой смех не бил сразу в виски. Свет не казался таким жёстким. Даже взгляды не все резали. Некоторые просто касались, и от этого было странно. Она не хотела нравиться этой комнате. Но впервые поняла, что комната уже решила смотреть на неё не как на правильный ответ. Уоррингтон подошёл ближе к столу, где они стояли. Пэнси заметила сразу. — Если он сейчас что-то скажет, — произнесла она почти лениво, — я всё-таки сломаю ему нос. — Не надо, — сказала Гермиона. — Почему? — Потому что мне надоело, что вместо меня все собираются бить людей. Пэнси посмотрела на неё с едва заметным уважением. Уоррингтон остановился в двух шагах. — Не ожидал увидеть тебя здесь, Грейнджер. — Я уже поняла, что у многих сегодня ограниченное воображение. Он усмехнулся. — Просто думал, ты выше такого. — Чего именно? — Ну… запретных вечеринок. Огневиски. Закрытых галерей. Людей, которых ты обычно презираешь. — А ты пришёл, чтобы напомнить мне, кого я должна презирать? — Нет. Просто интересно, что изменилось. Гермиона сделала маленький глоток вина и поставила бокал на край стола. Пальцы оставались спокойными. Это было приятно. — Возможно, я решила провести вечер среди людей, которые хотя бы не притворяются, что их интерес ко мне нравственный. Пэнси тихо хмыкнула. Уоррингтон моргнул. — Сильные слова. — Простые. — Ты стала резче. — Нет. Я стала меньше терпеть. Его взгляд снова попытался спуститься ниже лица. На этот раз Гермиона не дала ему закончить движение. — Ещё раз посмотри на меня так, — сказала она ровно, — и я не стану ждать, пока Пэнси вспомнит, что она обещала твоему носу. Уоррингтон напрягся. — Все сегодня такие чувствительные. — А ты всё ещё такой тупой, что называешь чувствительностью чужую реакцию на твою мерзость. Слова вышли громче, чем она планировала. Несколько человек повернулись. Музыка не стихла, но вокруг них образовалась маленькая пустота внимания. Уоррингтон покраснел, и на мгновение в нём мелькнуло что-то злое, уже не насмешливое. Он открыл рот. Не успел. Драко оказался рядом. Гермиона не видела, как он подошёл. Просто вдруг почувствовала холод его присутствия слева, и Уоррингтон посмотрел уже не на неё, а за её плечо. Малфой не касался её, не закрывал её собой полностью, не совершал ничего, что можно было бы назвать защитой без оговорок. Он просто встал рядом, чуть сбоку, и этого оказалось достаточно, чтобы воздух испортился окончательно. — Что-то хотел сказать? — спросил Драко. Голос был тихий. Почти скучающий. Но Гермиона уже знала, что у него тихий голос часто опаснее крика. Уоррингтон усмехнулся. — Малфой. А тебя кто позвал? — Люди с лучшим вкусом, чем у тебя. — Сомневаюсь. — Сомнение тебе идёт. Оно хотя бы иногда заставляет тебя закрыть рот. Пэнси тихо сказала: — Драко. Не предупреждение. Напоминание. Драко не посмотрел на неё. Уоррингтон перевёл взгляд с Гермионы на Драко и обратно, и Гермиона почти физически увидела, как в его голове собирается новая версия истории. Она и Малфой. Снова рядом. Снова повод. Снова грязный материал. — Понятно, — сказал Уоррингтон. — Значит, слухи не совсем врали. Драко дёрнулся так быстро, что Гермиона успела только поставить руку ему на предплечье. Не сжать. Просто коснуться. Это было ошибкой. Или спасением. Он замер. Под её пальцами его рука была напряжена до камня. Через ткань рубашки она почувствовала тепло, живую жёсткость мышцы и то, как резко он удержал движение, которое уже почти началось. Удар. Толчок. Палочка. Что-то, после чего вечер перестал бы быть вечеринкой и стал бы протоколом. Гермиона убрала руку сразу. Слишком поздно. Тео увидел. Разумеется. Он стоял в нескольких шагах, у колонны, и смотрел не на Уоррингтона. На её пальцы, оторвавшиеся от руки Драко. Потом на лицо Драко. Потом на неё. И это было хуже любого слуха, потому что было правдой в моменте, хотя не значило того, что кто-то захочет из него сделать. — Уходи, Уоррингтон, — сказала Гермиона. — А то что? — А то я решу, что ты пришёл сюда не пить, а проверять, насколько быстро можешь испортить себе вечер. Забини появился за спиной Уоррингтона почти весело. — Уверяю тебя, — сказал он мягко, — это соревнование ты уже выигрываешь. Пэнси взяла свой бокал. — Иди к своим, пока у тебя ещё симметричное лицо. На этот раз Уоррингтон отступил. Не испугался в открытую, нет. Просто понял, что сейчас его окружили люди, которые слишком хорошо умели делать вид, будто всё ещё разговаривают. Он ушёл к рейвенкловцам у окна, бросив через плечо что-то неразборчивое. Возможно, о психах. Возможно, о слизеринцах. Возможно, о Гермионе. Она не стала уточнять. Драко всё ещё стоял рядом. Слишком близко. — Я не просила вмешиваться, — сказала она. — Я заметил. — Тогда зачем? — Не знаю, — ответил он. Это было уже второй раз за день. Не знаю. От Малфоя эти слова звучали почти непристойно. Он был из тех людей, которые предпочли бы солгать красиво, чем признать беспомощность просто. Гермиона посмотрела на него, но он смотрел не на неё, а в сторону Уоррингтона, будто всё ещё пытался решить, стоит ли испортить вечер окончательно. — Не устраивай драку, — сказала она. — Он заслужил. — Возможно. — Возможно? — Да. Но я не хочу быть причиной. Драко резко повернулся к ней. — Ты не причина. — В чужой версии буду. Он сжал челюсть. Вот это он понял. Слишком хорошо. — Драко, — сказала Пэнси мягче, чем обычно, — отойди. Он посмотрел на неё. Между ними прошло что-то без слов. Старое. Привычное. Почти семейное и почти враждебное. Драко отступил первым. — Наслаждайся вечеринкой, Грейнджер, — сказал он. — Ты ведь за этим пришла. Фраза должна была уколоть. Уколола. Но не туда, куда он хотел. — А ты? — спросила она. — Ты за чем пришёл? Он на секунду задержался. Ответа не было. Тео, всё ещё стоявший у колонны, чуть склонил голову, будто этот вопрос оказался интереснее музыки, вина и всей комнаты. Драко усмехнулся без веселья. — Проверить, насколько быстро всё превращается в дерьмо. — И как успехи? — Мы опережаем график. Он ушёл к столу с напитками. Гермиона смотрела ему вслед, пока Пэнси не сказала: — Осторожно. — Что? — Ты опять громко смотришь. Гермиона взяла бокал и сделала глоток больше прежнего. Вино уже не казалось таким терпким. Галерея становилась теплее. Слишком теплее. Через некоторое время её втянуло в разговоры. Сначала Дин спросил, правда ли на практическом праве Кроули заставляет их разбирать реальные дела. Потом Симус заявил, что любой курс, где нельзя хотя бы раз сказать преподавателю «вы сейчас описали моральную катастрофу», должен считаться академически неполным. Забини заметил, что Гриффиндор превращает любое образование в боевую подготовку, на что Симус ответил, что Слизерин превращает любую боевую подготовку в переговоры о наследстве. Пэнси сказала, что если они продолжат, она утопится в огневиски, но не раньше, чем допьёт его, потому что в отличие от некоторых уважает ресурсы. Гермиона смеялась. Не часто. Не легко. Но смеялась. И каждый раз удивлялась этому так, будто тело совершало маленькое нарушение закона. Смех не отменял пустой конверт. Не стирал Малфой-мэнор. Не делал Уоррингтона менее мерзким, Драко менее виноватым, Тео менее опасным, а Пэнси менее невыносимой. Но на несколько секунд он создавал в груди пространство, где боль не стояла первой в очереди. Она выпила ещё немного. Потом ещё. Не настолько, чтобы потерять контроль. Гермиона слишком хорошо знала себя, чтобы позволить этому случиться в комнате, полной людей, которым она не доверяла. Но достаточно, чтобы язык стал свободнее, а мысли — менее угловатыми. Достаточно, чтобы музыка начала не просто звучать, а двигаться в крови. Достаточно, чтобы, проходя мимо танцующих, она не отшатнулась, когда чьё-то плечо случайно коснулось её плеча. Достаточно, чтобы понять: Пэнси была права. Вечеринка не была радостью. Она была способом не быть пациентами. В какой-то момент Гермиона оказалась у зачарованного окна одна. За стеклом снег кружился в невозможном направлении, и если смотреть слишком долго, начинало казаться, что падает не снег, а зола. Она держала бокал обеими руками и пыталась понять, где проходит граница между наблюдением и участием. Между «я пришла посмотреть» и «я уже здесь». Между контролем и страхом признаться, что контроль тоже может быть клеткой. — Ты пьёшь медленнее, чем я ожидал. Тео остановился рядом. Не слишком близко. Достаточно. — У тебя были ожидания? — спросила она. — У меня всегда есть ожидания. Я просто редко считаю нужным делиться. — Как удобно для всех. — В основном для меня. Гермиона посмотрела на него через отражение в стекле. В янтарном свете его лицо казалось мягче, но это была обманчивая мягкость, как у ножа, лежащего на бархате. — Ты не пьёшь. — Пью. — Я не видела. — Это не значит, что не было. — Ты всегда так отвечаешь? — Только когда вопрос слишком уверен в себе. Она повернулась к нему. — Почему ты пришёл? Тео посмотрел в окно, где снег продолжал кружиться, будто кто-то зачаровал саму погоду быть неправдоподобной. — Потому что здесь будут говорить. — И ты хочешь слушать. — Да. — А ещё? — А ещё Драко пришёл. Ответ был спокойный. Но не пустой. Гермиона почувствовала, как внутри что-то насторожилось. — Ты пришёл из-за него? — В том числе. — Вы странные. — Ты уже говорила это кому-то из нас? — Мысленно — постоянно. — Тогда прогресс. Она не улыбнулась. — Что между вами? Тео повернул к ней голову. Вопрос вышел слишком прямо. Вино, вероятно, всё же работало. Или усталость. Или раздражение от того, что каждый в этой галерее смотрел, говорил, касался и молчал так, будто все уже знали правила игры, кроме неё. — Пэнси сказала бы, что это не твоя глава, — произнёс он. — А ты? — Я сказал бы, что чужие истории становятся опаснее, когда их рассказывают в неподходящей комнате. — Это не ответ. — Да. Гермиона раздражённо выдохнула. — Почему вы все считаете уклонение формой элегантности? — Потому что прямота часто переоценивает себя. — А молчание? — Молчание хотя бы знает, что виновато. Это было слишком похоже на признание, чтобы она сразу нашла продолжение. Музыка за их спинами изменилась. Стала медленнее. Ближе к телу. Кто-то одобрительно свистнул, кто-то засмеялся, и несколько пар в центре галереи начали двигаться теснее. Не танец даже, а взаимное прислушивание через ткань, руки, дыхание. Гермиона не хотела смотреть. Посмотрела. Тео следил не за танцующими. За ней. — Ты чувствуешь себя разоблачённой, когда на тебя смотрят? — спросил он. Гермиона резко повернулась. — Что? — Вопрос был понятный. — Он был наглый. — Это не одно и то же. — В этой комнате почти всё наглое. — Не почти. Она сжала бокал. — Да. Иногда чувствую. Тео не улыбнулся. Не использовал ответ против неё. Только кивнул, как будто она подтвердила гипотезу. — А ты? — спросила она. — Нет. — Конечно. — Меня редко видят достаточно долго, чтобы разоблачить. — Это звучит одиноко. — Это звучит эффективно. — Ты невозможен. — Пэнси сказала бы, что это заразно. Гермиона всё-таки улыбнулась. И Тео это увидел. В его взгляде что-то изменилось совсем немного. Не потеплело. Не смягчилось. Скорее стало внимательнее, но иначе: не как у человека, который анализирует угрозу, а как у человека, который заметил живое движение там, где ожидал только защиту. Драко увидел это тоже. Гермиона поняла не сразу. Сначала заметила, что Тео перевёл взгляд за её плечо. Потом почувствовала, как собственная спина напряглась. Потом повернула голову и увидела Драко у стола с напитками. Он стоял с бокалом огневиски, но не пил. Смотрел на них. На неё и Тео. На её улыбку. На то, как близко они стоят у окна, хотя между ними было достаточно воздуха, чтобы никто не имел права делать выводы. Но выводы в этой галерее не нуждались в праве. Драко медленно поднял бокал и выпил. До конца. Пэнси, стоявшая рядом с Забини, проследила за этим движением и поморщилась. — Он сейчас сделает что-нибудь глупое? — спросила Гермиона тихо. Тео не отвёл взгляда от Драко. — Он уже делает. — Пьёт? — Смотрит. Гермиона почувствовала, как раздражение и странная неловкость смешиваются с вином в крови. — У него нет права. — Я знаю. — Тогда почему он смотрит так, будто… Она замолчала. Тео повернулся к ней. — Будто что? — Будто я сделала что-то с ним. — Возможно, для Драко почти любое чужое движение выглядит как действие против него. — Это не оправдание. — Я не оправдываю. Я описываю. — Вы все очень любите описывать чудовищные вещи спокойным голосом. — Это лучше, чем кричать и разбивать лица. Гермиона вспомнила Уоррингтона. — Не всегда. Тео почти улыбнулся. — Вот это уже гриффиндорское влияние. Она посмотрела на него. — Ты сказал, что пришёл, потому что здесь будут говорить. Уже услышал что-то полезное? — Да. — Что? — Что Уоррингтон слишком много думает о тебе. Что Маклагген, вероятно, хотел прийти, но его кто-то предупредил, что здесь будет не та аудитория. Что Блейз делает вид, будто эта вечеринка спонтанная, хотя он слишком хорошо подготовился. Что Пэнси нервничает сильнее, чем показывает. Что Драко ненавидит, когда ты улыбаешься не ему. Гермиона медленно поставила бокал на подоконник. — Последнее не полезная информация. — Для кого как. — Нотт. — Грейнджер. Они смотрели друг на друга в зачарованном отражении окна, и на секунду галерея стала глуше. Музыка, голоса, смех, звон стекла — всё ушло чуть дальше, оставив только его спокойное лицо, её учащённое дыхание и неприятное ощущение, что Тео снова сказал не всё, но достаточно, чтобы она сама сделала опасный шаг мыслью. — Ты сам-то почему следишь за тем, кому я улыбаюсь? — спросила она. Вопрос вышел тише, чем она хотела. Тео не ответил сразу. И эта пауза была первой за вечер, в которой он не выглядел полностью хозяином самого себя. — Потому что ты задаёшь правильные вопросы, — сказал он наконец. — Это не ответ. — Нет. — Ты издеваешься? — Иногда. Сейчас нет. Она могла бы надавить. Не стала. Потому что в этот момент Забини громко хлопнул в ладони. — Господа, дамы и все, кто сегодня решил не определяться! Поскольку уровень разговоров стремительно приближается к философии, а это опасно для любой вечеринки, предлагаю вернуть вечеру честную грязь. — Блейз, — устало сказала Пэнси, — если ты сейчас предложишь петь, я уйду. — Я не настолько жесток. Пока. Он поставил на свободный ящик у середины галереи небольшую деревянную шкатулку. Тёмное дерево было отполировано до почти мокрого блеска, а крышку пересекали тонкие серебряные линии, складывающиеся в узор, который Гермиона не сразу узнала. Не древняя магия. Не обет. Не руны крови. Скорее салонная зачарованная игрушка из тех, что аристократические семьи держали для вечеров, где скука считалась большим грехом, чем жестокость. Пэнси резко выпрямилась. — Блейз. — Что? — Нет. — Ты даже не знаешь, что внутри. — Именно поэтому нет. Забини улыбнулся. — О, ты знаешь. Драко подошёл ближе, и на его лице появилось выражение человека, который всё-таки решил: если вечер должен стать катастрофой, пусть хотя бы не без него. — Где ты это взял? — спросил он. — У людей с длинной родословной и плохим контролем над семейными шкафами. — Это не ответ. — Ты сегодня общался с Ноттом? Ответы переоценены. Тео подошёл к кругу последним. Гермиона осталась у окна, но Пэнси обернулась и посмотрела на неё так, что стало ясно: теперь наблюдать издалека не выйдет. — Что это? — спросила Гермиона. Забини положил ладонь на крышку шкатулки. — Карты. — Обычные? — Какое оскорбительное предположение. Пэнси поставила бокал на стол с таким звуком, будто это была точка в обвинительном заключении. — Это зачарованные карты для «Правды или действия». И прежде чем ты начнёшь читать нам лекцию о добровольности, Грейнджер, я скажу сразу: они не заставляют отвечать. Они просто делают отказ очень заметным. — То есть социальное принуждение, усиленное магией, — сказала Гермиона. Забини сияюще улыбнулся. — Вот видишь, ты уже понимаешь правила. — Это отвратительно. — Это игра. — Часто это одно и то же, — сказала Пэнси. Вокруг уже собирались люди. Симус подошёл первым, естественно. Дин рядом с ним выглядел как человек, который заранее готов извиняться за всё, что произойдёт. Несколько слизеринцев придвинули ящики ближе. Дафна Гринграсс села на подлокотник старого кресла. Уоррингтон остался стоять у края круга, и Гермиона заметила это. Тео тоже. Драко, вероятно, тоже, потому что его взгляд стал ещё холоднее. — Правила простые, — сказал Забини. — Карта выбирает вопрос или действие. Можно выполнить. Можно отказаться. За отказ карта оставляет метку на руке до утра. — Какую метку? — спросила девушка из Хаффлпаффа. — Безобидную. — Блейз, — сказала Пэнси. — Почти безобидную. Слово «трус» красивым почерком. Кто-то рассмеялся. Гермиона не рассмеялась. — Это мерзко. — Да, — сказал Забини. — Поэтому игра работает. Она посмотрела на Пэнси. — Ты будешь играть? — Я буду следить, чтобы никто не умер от идиотизма. — Это нет? — Это Слизерин. Здесь «нет» часто выглядит как участие с оговорками. Драко взял со стола бутылку огневиски и налил себе ещё. — Я не играю, — сказал он. Забини посмотрел на него с ленивым интересом. — Разумеется. Ты просто будешь стоять в углу, пить, осуждать всех и выглядеть так, будто это не участие. — Именно. — Скучно. Тео молчал. Гермиона почувствовала, что всё внутри неё снова стало слишком трезвым, несмотря на вино. Вот оно. Переход. До этого вечеринка была шумной, неприятной, почти живой, но всё ещё расплывчатой. Теперь в комнате появился механизм. Небольшой. Деревянный. Красивый. Грязный. То, что превращало хаос в игру, а игру — в способ заставить людей выдавать себя под смех. Пэнси подошла к ней ближе. — Последний шанс уйти, — сказала она тихо. — Ты уже спрашивала. — Теперь причина лучше. Гермиона посмотрела на круг. На Уоррингтона. На Забини, который поднимал крышку шкатулки. На Драко, стоящего чуть в стороне с бокалом огневиски и лицом человека, который уже ненавидит то, что ещё не произошло. На Тео, чьё спокойствие в этот момент казалось не защитой, а ножнами. Она вспомнила Невилла. Вспомнила Лаванду. Вспомнила пустой конверт, спрятанный под пергаментом. Если не пойдёшь, станешь историей без права присутствовать при собственном искажении. — Нет, — сказала Гермиона. — Я остаюсь. Пэнси посмотрела на неё долго. Потом тихо произнесла: — Тогда хотя бы не забывай: в этой игре страшнее не вопрос. Страшнее то, кому понравится твой ответ. Забини открыл шкатулку. Карты внутри были чёрными, тонкими, с серебряными краями. Они поднялись в воздух сами, медленно, как стая маленьких ночных птиц, и закружились над собравшимися людьми. Музыка стала ниже, плотнее, почти насмешливее. Кто-то одобрительно присвистнул. Кто-то сказал: «Вот теперь начинается». Кто-то протянул за бокалом дрожащую от предвкушения руку. Одна карта отделилась от остальных. Полетела к центру круга. И галерея, полная тепла, дыма, алкоголя и живых тел, вдруг стала похожа не на убежище от войны, а на новую комнату допроса, где все пришли добровольно.