Грязный снег

Пэнси пришла не вечером, а уже после того, как вечер перестал быть временем суток и стал состоянием: тёмным, вязким, слишком тихим, с коридорами, где каждый шорох казался намеренным. Гермиона сидела за столом без света. Перед ней лежали записки, разложенные по порядку, как улики в деле, которое она ещё не имела права назвать расследованием. Первая — почти общая, рассчитанная на то, чтобы Восточное крыло начало смотреть друг на друга иначе. Вторая — про героев, которые тоже лгут, ещё достаточно широкая, чтобы любой мог сделать вид, будто не понял. Третья, сегодняшняя, была уже не ножом, а пальцем, положенным прямо на горло. ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО ВЫБИРАЕШЬ САМА? Гермиона смотрела на эту фразу так долго, что буквы начали казаться не написанными, а процарапанными. Не на пергаменте — на ней. Внутри. Там, где весь день болело от чужих взглядов, от Драко, от Тео, от утреннего шёпота и от собственного тела, которое никак не хотело вести себя как нейтральный свидетель. За дверью раздался короткий стук. Не осторожный, не вежливый, не вопросительный. Кто бы ни стоял снаружи, он не просил разрешения, а предупреждал, что приличия будут соблюдены только формально. Гермиона подняла палочку. — Кто? — Человек с алкоголем и остатками здравого смысла, — ответила Пэнси. — Второе быстро заканчивается, так что открывай. Гермиона не сразу двинулась. Часть её хотела сделать вид, что не слышит, потому что за этот день она устала быть видимой даже для тех, кто видел правильно. Но Пэнси постучала снова, на этот раз тише, и почему-то именно это заставило Гермиону встать. Она открыла дверь. Пэнси стояла в коридоре в тёмном халате поверх ночной рубашки, с волосами, убранными в небрежный узел, и бутылкой огневиски в руке. Без косметики она выглядела моложе и жёстче одновременно. Красота у неё никуда не исчезала, но становилась менее светской: не украшением, а оружием, снятым с предохранителя. — Ты одна? — спросила Пэнси. — Если бы нет, ты бы уже знала. — После вчерашнего я больше не переоцениваю вашу способность ставить чары. Гермиона стиснула зубы. — Входи или уходи. — Вот это мне нравится. Наконец-то живой тон, а не речь для комитета по моральной устойчивости. Пэнси вошла, закрыла дверь плечом и сама наложила заглушающие чары. Не театрально, не спрашивая, не делая из этого жеста заботу. Просто подняла палочку и проверила стены так быстро и профессионально, будто делала это всю жизнь. Гермиона заметила. — Часто приходилось? Пэнси посмотрела на неё через плечо. — Достаточно. Одно слово. Сухое, ровное. Без приглашения к сочувствию. Она прошла к столу, поставила бутылку рядом с записками и только тогда увидела последнюю. Лицо её изменилось не сразу. Сначала взгляд стал неподвижным, потом губы чуть побледнели, а пальцы на горлышке бутылки сжались сильнее. — Когда? — Около полуночи. — Кто-то был в коридоре? — Я слышала шаги за стеной. Не знаю, связаны ли они с этим. — Связаны, — сказала Пэнси. — Даже если нет. — Это не доказательство. — Это Восточное крыло, Грейнджер. Здесь доказательством становится всё, что достаточно грязно звучит. Она сняла пробку с бутылки, не спрашивая, достала два стакана с полки и налила в оба. Огневиски густо плеснулся в стекло, янтарный, резкий, почти светящийся в темноте. Гермиона не любила пить так — без повода, без меры, без уверенности, что сможет сохранить лицо. Но сегодня лицо уже весь день принадлежало не только ей, и в этом было что-то унизительно освобождающее. Пэнси протянула ей стакан. — Пей. — Я не хочу. — Ты и не обязана хотеть. Иногда пьют не для удовольствия, а чтобы горло перестало сжиматься так, будто тебя сейчас будут допрашивать. Гермиона взяла стакан. Огневиски обжёг губы, язык, горло. Тепло пошло вниз грубо и почти мгновенно, как заклинание, которому не нужно разрешение. Она поморщилась, но не закашлялась. Пэнси одобрительно подняла бровь. — Неплохо для героини. — Если ты пришла язвить, можешь уйти. — Я пришла язвить, пить и объяснить тебе, почему ты проигрываешь. Это разные жанры, но я талантлива. Гермиона поставила стакан на стол рядом с запиской. — Я не играю. — Именно поэтому и проигрываешь. Пэнси села на край кровати так, будто это была не чужая комната, а временно занятая территория. Она скрестила ноги, сделала глоток и несколько секунд молчала, глядя на Гермиону с тем выражением, от которого хотелось либо выгнать её, либо спросить всё сразу. — Скажи уже, — устало произнесла Гермиона. — Если ты собираешься спать с бывшими слизеринцами, тебе придётся научиться выдерживать не только удовольствие, но и то, как грязно это будут пересказывать. Фраза вошла резко. Не потому, что была неожиданной. А потому, что Пэнси произнесла её без попытки смягчить, без женской осторожности, без этого раздражающего «я не осуждаю, но». Она сказала так, будто речь шла не о морали, а о погоде: будет снег, будут слухи, будут мерзавцы, которые назовут твоё желание чужим доказательством. Гермиона медленно подняла взгляд. — Ты ничего не знаешь о том, что было. — Мне и не нужно знать подробности. — Тогда не говори так, будто знаешь. — Я знаю достаточно. Ты пришла утром с воротником застёгнутым так, будто пыталась задушить саму себя ради приличия. Малфой выглядел так, будто ему одновременно хочется умереть, извиниться и сказать какую-нибудь мерзость, чтобы первые два варианта не заметили. Нотт молчал дольше обычного, а когда Нотт молчит дольше обычного, это почти крик, просто для людей с хорошим слухом. Гермиона отвернулась к окну. За стеклом снег шёл мелко и грязно, прилипал к каменным выступам, таял и снова превращался в серую воду. Такой снег не очищал. Он только показывал, сколько грязи уже было на земле. — Я не обязана оправдываться. — Передо мной — нет. Перед ними — тем более. Перед собой будет сложнее. — Пэнси. — Что? — Не делай вид, что пришла из заботы. Пэнси усмехнулась, но усмешка вышла неудачной, почти усталой. — Забота — слишком дорогая ткань для такой комнаты. Назовём это практичностью. — Твоей? — Женской. Гермиона посмотрела на неё. Пэнси отпила ещё, потом наклонилась вперёд, поставив локти на колени. В этом движении не было привычной светской лени. Она вдруг стала собранной, почти опасной. — Мужчина после грязной связи становится сложным. Женщина — испорченной. Мужчина может трахаться от боли, от злости, от травмы, от скуки, от желания доказать, что жив. Потом ему позволят быть трагичным, сломанным, многослойным, блядь, почти литературным. Женщине после того же самого скажут, что она легла не туда, не с тем, не вовремя, не так, слишком быстро, слишком громко или слишком охотно. Гермиона молчала. — Малфоя после тебя будут обсуждать как бывшего Пожирателя, который, возможно, настолько разрушен, что героиня войны зачем-то решила его пожалеть. Нотта, если до него дойдёт очередь, будут обсуждать как опасного тихого ублюдка, который умеет забираться людям в голову. А тебя? Тебя будут обсуждать как символ, который испачкался. Потому что ты для них не человек, Грейнджер. Ты функция. Правильный ответ. Чистая сторона. Живая статуя с хорошими оценками и подходящим шрамом. Гермиона почувствовала, как пальцы сами тянутся к левому предплечью. К шраму. Пэнси заметила, конечно. — Вот именно, — сказала она тише. — Даже твоя боль для них удобная, пока она лежит на правильной полке. Беллатриса пытала тебя — значит, ты жертва, героиня, доказательство чудовищности Пожирателей. Беллатриса резала тебе руку проклятым ножом, пока кровь текла по мрамору, — это можно обсуждать торжественно, с дрожью в голосе и правильным ужасом. Но если та же рука потом сама тянется к человеку, который стоял в том доме и молчал, у толпы ломается схема. И тогда они не думают. Они начинают пачкать. Слова Пэнси ударили не мягко, но точно. Гермиона снова увидела мрамор. Не как воспоминание целиком, а кусками: тёмные волосы Беллатрисы, её рукав, запах дорогих духов, сбившийся с запахом крови; палочка, направленная вниз; голос, произносящий «Круцио» с почти сладким удовольствием; тело, которое выгнулось так резко, что потом несколько дней болела спина; нож, давящий в кожу медленно, будто Беллатриса хотела, чтобы каждая буква успела стать отдельной мукой. Крови было много не сразу. Сначала тонкая линия, потом горячая влага, потом ладонь стала скользкой, и мрамор под ней перестал быть белым. Гермиона сделала большой глоток огневиски. Жжение помогло не провалиться. — Не произноси это так спокойно, — сказала она. Пэнси посмотрела на стакан в своей руке. — А как произносить? С рыданиями? С придыханием? С выражением лица, которое позволит тебе почувствовать себя безопаснее, потому что я правильно ужаснулась? — Это не… — Это именно так. Ты хочешь, чтобы я была деликатной с твоей болью. Но они не будут. Автор записок — тем более. Он уже понял, что аккуратность тебе не нужна. Тебя легче ударить точностью. Гермиона сжала стакан. — Ты говоришь так, будто он прав. — Нет. Я говорю так, будто он умеет выбирать оружие. Тишина после этого стала плотнее. Гермиона прошла к столу, взяла последнюю записку и протянула Пэнси. Та приняла её двумя пальцами, как что-то грязное, но не опасное в физическом смысле. Прочитала ещё раз. Потом перевернула, проверила край, понюхала пергамент, и Гермиона почти усмехнулась: Пэнси делала это не хуже аврора, только с большим презрением к материалу. — Копирующие чары, — сказала Гермиона. — Да. — Ты знаешь, кто в крыле умеет так чисто их ставить? — Несколько человек. — Назови. — Нет. Гермиона резко подняла голову. — Почему? — Потому что ты сейчас пойдёшь и начнёшь расследовать как Грейнджер. — А как ещё? — Так, будто правда сама по себе решает проблему. А она не решает. Иногда правда — это просто свежая кровь в воде, и все хищники плывут быстрее. — Ты предлагаешь ничего не делать? — Я предлагаю сначала понять, в какой игре ты оказалась. Пэнси положила записку обратно на стол и налила себе ещё. Гермиона заметила, что рука у неё дрогнула только один раз, когда горлышко бутылки коснулось края стакана. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Но Пэнси увидела, что она увидела, и мгновенно стала холоднее. — Не начинай жалеть, — сказала она. — Я ещё ничего не сказала. — Ты тоже не умеешь молчать лицом, просто делаешь это более благородно. Гермиона медленно села на стул напротив. — Что с тобой было после войны? Пэнси усмехнулась. — Какой аккуратный вопрос. Почти не похож на вскрытие. — Ты сама начала. — Да. Это не значит, что я собираюсь раздеться до костей. — Я не прошу подробностей. — Все так говорят, когда хотят именно их. Гермиона выдержала её взгляд. — Я прошу понять, почему ты пришла. Пэнси долго молчала. Огневиски в стакане отражал огонь свечи, которую Гермиона зажгла только теперь. Свет дрожал между ними, мягкий и недостаточный. В этой комнате стало слишком много женщин, которые умели держать лицо, и слишком мало воздуха для лжи. — Меня не судили, — сказала Пэнси наконец. — Не по-настоящему. Не так, как судили тех, кого можно было красиво назвать преступниками. Я была слишком мелкой фигурой для большого процесса и слишком заметной для того, чтобы меня оставили в покое. Поэтому со мной сделали то, что делают с женщинами, когда не хотят тратить пергамент на обвинение. Гермиона не перебивала. — Меня превратили в удобное слово. Слизеринка. Трусиха. Та самая, которая хотела отдать Поттера. Иногда добавляли «сука», если хотели быть честнее. На допросах спрашивали не только о войне. Спрашивали, с кем я спала, кому улыбалась, кто мог прятаться в моей комнате, не платила ли я телом за защиту, не открывала ли двери тем, кому не стоило. Один аврор, очень правильный, с кольцом на пальце и усталым лицом добропорядочного мужа, сказал мне, что таким, как я, лучше быть полезными, если мы хотим, чтобы нас не трогали. Гермиона почувствовала, как холод поднимается от позвоночника к затылку. — Он… — Нет, — отрезала Пэнси. — Не так, как ты подумала. И не делай это лицо. Он не затащил меня в комнату, не сорвал одежду, не оставил синяки там, где их можно показать целителю. Он просто стоял слишком близко, говорил слишком тихо и смотрел так, будто уже решил, что моё тело — логичное приложение к моей фамилии. Вот в этом вся прелесть такого насилия: потом нечего предъявить, кроме тошноты. Гермиона медленно поставила стакан на стол. — Пэнси… — Нет. Не смей становиться мягкой. Я не принесла тебе свою историю, чтобы ты погладила её по голове. — Тогда зачем? — Чтобы ты перестала думать, будто грязь начинается там, где был секс. Пэнси встала и подошла к окну. Снег за стеклом делал её отражение бледнее, почти призрачным. Она стояла прямо, но Гермиона вдруг увидела: эта прямота была не осанкой, а бронёй, которую слишком долго не снимали. — Грязь начинается там, где кто-то решает, что может объяснить твоё желание лучше тебя, — сказала Пэнси. — Где твоё «да» превращают в улику, твоё «нет» — в вызов, твоё молчание — в признание, а твою боль — в удобную сцену для зрителей. Меня не били так, как тебя. Беллатриса не вырезала на мне слово ножом. Меня не кидало по мрамору от Круциатуса, пока мышцы не начинали жить отдельно от головы. Но меня учили другому: если ты женщина с неправильной стороны, любое твоё движение можно назвать расплатой. Гермиона слушала и понимала, что впервые за долгое время не хочет спорить. Не потому, что Пэнси была права во всём. Она не была. Она специально говорила слишком жёстко, слишком зло, будто каждое слово должно было оставить царапину. Но под этой жестокостью был опыт, который не просил любви. Только признания. — Ты поэтому защищаешь Малфоя? — спросила Гермиона. Пэнси резко обернулась. — Я не защищаю Драко. Драко — взрослый идиот с трагическим талантом делать себе хуже. Я защищаю право не давать толпе удовольствие. Его, твоё, своё — неважно. — А если толпа права? — Толпа почти никогда не права. Иногда она просто случайно выбирает настоящую вину и всё равно превращает её в дешёвое представление. Гермиона взяла записку, сложила её по старым линиям. — Кто-то знает слишком много. — Да. — Не только о Драко. — Да. — И не только о вчерашнем. Пэнси вернулась к столу и оперлась ладонями о его край. — Вот теперь ты начинаешь думать не как оскорблённая женщина, а как человек, которому хотят сломать шею репутационно. — Прекрасная формулировка. — Я старалась сделать её образовательной. Гермиона почти улыбнулась, но улыбка не удержалась. — Вчера он был осторожен, — сказала она вдруг. Пэнси не ответила сразу. — Малфой? Гермиона кивнула. Ей не хотелось говорить это вслух. Не хотелось отдавать Пэнси такую часть ночи, потому что слова, произнесённые при свете, всегда делали произошедшее более уязвимым. Но молчать было хуже. Молчание оставляло всё внутри, где стыд размножался быстрее. — Он был осторожен, — повторила Гермиона. — Не всё время. Не идеально. Он всё равно оставался собой. Но когда я сказала остановиться — остановился. Когда сказала, что сильно, — услышал. Когда ему было больно, он пытался скрыть, но я видела. И всё это было… не тем, что они теперь пересказывают. Пэнси смотрела на неё странно. Без насмешки. — А потом? Гермиона закрыла глаза. — А потом он сказал, что я могу добавить это к списку героических ошибок. Пэнси тихо выругалась. Очень коротко, очень грязно и очень искренне. — Да, — сказала Гермиона. — Примерно так. — Он испугался. — Я знаю. — Это не оправдание. — Я знаю. — Хорошо. Потому что Драко очень любит быть трагедией, пока другие убирают кровь с пола. Гермиона открыла глаза. — Ты злишься на него? Пэнси налила ещё, но на этот раз не себе, а Гермионе. — Я злюсь на всех мужчин, которые думают, что их сломанность делает их интереснее, а женская — неудобнее. Драко в этом смысле просто очень одарённый представитель вида. Гермиона взяла стакан, но пить не стала. — А Тео? Пэнси улыбнулась краем губ. — Нотт делает вид, что не относится к виду, потому что наблюдает за ним с безопасного расстояния. — Ты сказала, что он опаснее. — Он и есть. — Почему? — Потому что Драко, когда хочет причинить боль, обычно берёт в руки камень и с криком бросает его в витраж. Тео сначала выяснит, какой витраж для тебя важнее всего, потом откроет окно, чтобы сквозняк сделал всё сам, а когда стекло рухнет, он будет стоять рядом и выглядеть так, будто предупреждал о погоде. Гермиона вспомнила коридор после занятия. Его тихий вопрос: Драко сделал больно? Его спокойствие, которое не давило, но делало невозможным бегство. Его способность не прикасаться так, что отсутствие прикосновения становилось почти телесным. — Он не такой, — сказала она, но сама услышала, как неуверенно это прозвучало. Пэнси подняла бровь. — О, Грейнджер. — Что? — Ты уже начинаешь. — Ничего я не начинаю. — Конечно. Сначала все ничего не начинают. Потом почему-то оказываются в коридорах после полуночи, у дверей без заглушающих чар, с лицом человека, который хотел просто поговорить о доказательствах. Гермиона бросила на неё сердитый взгляд. — Ты отвратительна. — Зато полезна. За стеной раздались голоса. Сначала приглушённые, потом чуть громче. Гермиона узнала Драко почти сразу — по интонации, не по словам. Он говорил тихо, но раздражение у него всегда делало согласные резче. Второй голос был ниже, спокойнее. Тео. Пэнси тоже услышала. Обе замолчали. Голоса приближались по коридору, потом остановились где-то недалеко от двери Гермионы. Слов было не разобрать из-за чар, но тон улавливался. Драко сказал что-то короткое и злое. Тео ответил тише. Потом — пауза, такая плотная, что Гермиона вдруг представила их в коридоре слишком ясно: Драко, бледный, с разбитой губой, упрямо стоящий прямо, хотя рёбра болят; Тео, неподвижный, с лицом человека, который не повышает голос не потому, что спокоен, а потому что и так попадает. Пэнси посмотрела на дверь. — Ставлю десять галлеонов, что они обсуждают тебя и делают вид, что нет. — Не смешно. — Я не шутила. Десять галлеонов — серьёзная сумма. Гермиона встала, но Пэнси резко подняла руку. — Нет. — Они стоят у моей двери. — Именно поэтому нет. — Я не позволю им… — Что? Делать из тебя повод для очередной мужской сцены? Тогда не выходи на сцену. Гермиона замерла. За дверью что-то глухо ударилось о стену. Не сильно, скорее ладонь или плечо. Затем голос Драко стал резче, но заглушающие чары съели слова. Тео ответил почти спокойно, и от этого всё стало хуже. Пэнси медленно выдохнула. — Мерлин, они действительно невыносимы. — Что между ними? — спросила Гермиона. Вопрос вырвался раньше, чем она успела его обдумать. Пэнси повернула к ней лицо. В глазах у неё на секунду мелькнуло что-то внимательное и не слишком доброе. — А ты как думаешь? — Я спрашиваю тебя. — Между Драко и Тео всегда было слишком много того, что мальчики из приличных семей называют дружбой, пока не становится поздно. Гермиона почувствовала, как эта фраза осела внутри. Не удивление. Скорее подтверждение чего-то, что она уже видела, но не позволяла себе назвать: взгляд Тео на Драко в гостиной, раздражение Драко, которое было слишком личным, эта странная старая боль, возникающая между ними всякий раз, когда она оказывалась рядом. — Они… — начала Гермиона и остановилась. Пэнси пожала плечом. — Не знаю. Не полностью. Не так, чтобы кто-то пришёл ко мне с отчётом и схемой. Но однажды до войны я видела, как Драко вышел из комнаты Тео с лицом человека, который собирается разбить всё, что не может поцеловать снова. А Тео после этого три дня был особенно вежлив. Для Нотта это почти истерика. Гермиона села обратно. Огневиски уже делал комнату чуть теплее, но мысли — только острее. — Почему ты мне это говоришь? — Потому что завтра или послезавтра ты всё равно увидишь сама. А мне надоело смотреть, как люди падают в очевидные ямы и потом называют это судьбой. За дверью шаги отдалились. Сначала одни. Потом вторые. Гермиона поняла, что задерживала дыхание. Пэнси тоже поняла, но, к её чести, не сказала об этом. — Я не хочу быть между ними, — произнесла Гермиона. — Тогда не будь. — Это не так просто. — Конечно, нет. Ничего интересного не бывает просто. — Пэнси. — Что? — Я серьёзно. — Я тоже. Ты не обязана быть между ними. Но если ты будешь делать вид, что не видишь, как они оба используют тебя, чтобы не смотреть друг на друга, они с радостью продолжат. Мужчины вообще любят пользоваться женщинами как занавеской для собственных проблем. Особенно когда женщина умная, красивая и занята тем, что ненавидит себя за желание. Гермиона устало провела ладонью по лицу. — Ты всегда говоришь так, будто хочешь ударить. — Часто хочу. — Меня? — Иногда. В профилактических целях. И всё-таки Гермиона почти улыбнулась. На этот раз улыбка удержалась чуть дольше. Пэнси заметила, но не стала побеждать. Она встала и прошлась по комнате, рассматривая полки, книги, аккуратно сложенные конспекты, стопку писем без ответа. У Гермионы было странное ощущение, что Пэнси не просто смотрит на вещи, а читает по ним её способ держаться. Вот здесь порядок как защита. Вот здесь работа как маска. Вот здесь пустота, которую не заняли Гарри и Рон. Вот здесь девушка, которой все дали роль и забыли спросить, удобно ли ей в ней дышать. — Быть героиней — тоже клетка, — сказала Пэнси, не оборачиваясь. Гермиона посмотрела на неё. — Ты уже говорила. — Нет. Я говорила, что тебя считают функцией. Это другое. Клетка героини хуже клетки злодейки. — Сомневаюсь. Пэнси усмехнулась. — Злодейке хотя бы разрешают быть некрасивой. Ей можно злиться, хотеть не тех, говорить гадости, выглядеть плохо утром, пить слишком много, ошибаться с мужчинами, выбирать невыгодно, быть эгоистичной, выживать грязно. Её за это презирают, но не удивляются. А героиня должна ломаться эстетично. Страдать благородно. Желать правильно. Если её пытали — она должна превратить это в силу. Если её хотят — она должна либо отказаться, либо сделать это так, чтобы никто не почувствовал угрозы для своей морали. Гермиона сжала край стола. — Я не просила быть героиней. — Никто не просит. Роли вообще редко спрашивают разрешения. — А ты? Ты выбрала быть стервой? Пэнси повернулась. На секунду в комнате стало холоднее. — Да, — сказала она. — Потому что стерву сложнее пожалеть неправильно. Ответ был таким простым, что Гермиона не сразу нашла, что сказать. Пэнси допила огневиски и поставила стакан на стол. — После войны я поняла одну вещь. Если они всё равно собираются сделать из меня мерзость, я хотя бы выберу форму. Я буду холодной, красивой, неприятной, дорогой, ядовитой, такой, чтобы им приходилось напрягаться, прежде чем решить, что они могут подойти слишком близко. Это не свобода. Но это лучше, чем быть их удобной версией моей вины. Гермиона тихо спросила: — И помогает? Пэнси посмотрела на своё отражение в тёмном окне. — Иногда. Иногда нет. Иногда ты всё равно слышишь за спиной, что тебя надо было посадить, трахнуть, проучить, простить, использовать, выгнать, спасти. Удивительно, как много разных глаголов люди придумывают, когда на самом деле хотят одного: получить власть над тем, что не принадлежит им. Гермиона взяла последнюю записку и долго смотрела на неё. ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО ВЫБИРАЕШЬ САМА? Теперь фраза звучала иначе. Не только как личный удар. Как часть системы, о которой Пэнси говорила весь вечер. Кто-то не просто хотел узнать, с кем была Гермиона. Не просто хотел пристыдить её за Драко. Он хотел поставить под сомнение саму возможность её выбора. Сделать так, чтобы любое её движение выглядело либо травмой, либо жалостью, либо манипуляцией, либо падением. — Он хочет, чтобы я начала сомневаться, — сказала Гермиона. — Конечно. — Не в Драко даже. — В себе. — В том, что я могу хотеть и всё равно оставаться собой. Пэнси посмотрела на неё почти мягко, но мягкость тут же спрятала. — Вот. Видишь? Алкоголь и моя прекрасная личность творят чудеса. Гермиона хмыкнула. — Не привыкай. — К твоей благодарности? Упаси Мерлин. Она выглядит болезненно. Несколько минут они сидели молча. Это было неожиданно не неловко. Пэнси умела молчать иначе, чем Тео. У Тео молчание было лезвием, разложенным на столе: красивым, точным, опасным. У Пэнси — сигаретным дымом, даже без сигареты: горьким, привычным, скрывающим не меньше, чем показывающим. Она не требовала исповеди. Не обнимала. Не успокаивала. Просто была рядом и не делала вид, что рядом — это достаточно. — Что мне делать? — спросила Гермиона наконец. Пэнси посмотрела на неё с лёгким удивлением. — Ты правда спрашиваешь? — Не заставляй меня жалеть. — Слишком поздно, я уже наслаждаюсь. — Пэнси. — Ладно. Первое: не уничтожай записки. Второе: не показывай их Драко, когда он в состоянии «я всё решу и испорчу в три раза быстрее». Третье: не показывай их Нотту, пока не поймёшь, что именно он уже понял без тебя. Четвёртое: перестань реагировать там, где тебя хотят увидеть реагирующей. — То есть молчать? — Нет. Молчание — это для Нотта, у него лицензия. Тебе надо выбирать, где говорить. Большая разница. — А ты? — Что я? — Ты поможешь? Пэнси не сразу ответила. Она взяла бутылку, посмотрела, сколько осталось, и аккуратно закрутила пробку. — Я подумаю. — Это значит нет? — Это значит, что я не обещаю красиво. Красивые обещания обычно дают люди, которые потом первыми исчезают. Гермиона кивнула. Это было честнее, чем «я рядом». Пэнси направилась к двери, но остановилась, не касаясь ручки. Несколько секунд она стояла спиной к Гермионе, и в этой паузе вдруг стало понятно, что главная фраза вечера ещё не сказана. — Грейнджер. — Что? Пэнси повернулась вполоборота. — Сегодня утром они обсуждали не секс. Секс их не интересует так сильно, как они делают вид. Гермиона нахмурилась. — Тогда что? — Право смотреть. Право пересказывать. Право решить, что твоё тело стало общественным местом, потому что ты ошиблась дверью, мужчиной, временем или громкостью. Неважно, было ли тебе хорошо, больно, стыдно, страшно или всё сразу. Им нужно не знать. Им нужно присутствовать. Гермиона почувствовала, как по коже прошёл холод. Пэнси открыла дверь, но перед выходом сказала последнюю фразу — тихо, почти без яда, и именно поэтому страшнее: — Тот, кто пишет записки, не хочет правды. Он хочет зрителей. А секс, Грейнджер, — самый быстрый способ собрать толпу. Дверь закрылась. Гермиона осталась одна с бутылочным запахом огневиски, потухшей свечой, записками на столе и внезапно ясным пониманием, что Пэнси пришла не утешать её и не спасать. Она пришла сделать хуже там, где ложь ещё помогала дышать. И это, возможно, было первой полезной вещью за весь день. Гермиона подошла к столу, достала чистый лист и начала писать. Не письмо. Не жалобу. Список. Время появления записок. Свидетели. Реакции. Кто был рядом. Кто знал о двери. Кто мог слышать. Кто слишком быстро пересказывал. Кто молчал не от незнания, а от расчёта. Кто смотрел на неё утром не с любопытством, а с ожиданием результата. Внизу она отдельно написала три имени. Драко. Тео. Пэнси. Потом задержала перо и добавила четвёртое. Я. Потому что, если Пэнси была права, шантажист охотился не только за тайнами. Он охотился за реакциями. А значит, Гермиона тоже была частью материала. И на этот раз она собиралась прочитать себя раньше, чем это сделает кто-то другой.