Войны диадохов I

      Примечание к части Кратер — знаменитый македонский полководец. Мелеагр — один из командиров пехоты, после смерти Александра примкнул к взбунтовавшимся пехотинцам. Кора, Пинна, Мегелл — второстепенные персонажи «Свадьба в Сузах» — слуги в доме Эвмена. Эвмен — бывший начальник канцелярии Александра Великого.       Киликия. Лето 323 года до нашей эры. Июнь. Гарнизон близ Тарса.       Новобранцы тяжело перебирали ногами, сбивались и путались при резких командах ветерана. Солнце ничуть не щадило неопытных воинов так же, как и старый аргираспид. Нескольких часов он продолжал безжалостно муштровать молодняк. Они должны были быстро и слаженно — все как один, перестраиваться в боевые порядки, смыкать бреши в строю, умело обращаться с оружием и, сохраняя единый темп, наносить противнику максимальный ущерб, успевая защищаться. Палант знал, кого хотел получить в итоге — пехотинцев, на копьях своих несущих победу царю.       Седовласый македонянин собрался дать им передышку, ибо сам был не прочь присесть и утолить жажду, но нутром почувствовал изменившееся настроение в рядах, будто уловив в воздухе, и безошибочно угадал, кого увидали киликийские юноши. Иного быть не могло. Ветеран прочел это по их лицам: апатия и усталость сменились решимостью и напускной бодростью. Он тоже расправил плечи и зычно крикнул команду; мгновенья назад воины, измотанные под лучами летнего светила, поспешили исполнить ее. Они отдохнут, но позже. Жестких губ Паланта коснулась улыбка — ему удалось внушить подопечным то, что испытывал сам — любовь и почитание к их полководцу, а, стало быть, хорошо послужить македонскому царству.       Никто, за исключением самого Великого Александра, не вызывал у снискавшей великий почет и славу победителей македонской пехоты большего восторга и уважения, чем Кратер.       Их преклонение и восхищение царем было иным. Александр был недосягаемым, признанным почти божеством, для подданных он не имел соперников — на него можно было молиться. Кратера же армия любила как воина. Словно он был частью их плоти, только во сто крат лучше — отважным и непобедимым, как лев в своей сильной поре. *** Киликия. Июнь 323 года до нашей эры. Кратер       В большом военном лагере близ Тарса не стихала работа: сюда груженными повозками из города доставляли зерно, овощи, мясо; из отдаленных уголков сатрапии прибывали вербовщики с новобранцами — молодыми юношами и взрослыми мужчинами; на плацу шли учения — ветераны согласно установленному порядку по очереди обучали вновь прибывших. Ставка командиров находилась тут же — полководцы имели покои в Тарсе, но больше времени проводили здесь.       Они вышли из Вавилона прошлой осенью, через пару месяцев достигли Киликии, но вот уже почти полгода оставались здесь, и на то были основания.       Кратер объезжал плац. Наблюдая за обучением молодых, он отметил некоторые успехи, и наметил похвалить добросовестных наставников. Кажется, сейчас командовал Палант, военачальник пригляделся и, убедившись, поехал дальше. Телохранитель следовал молча, Кратер погрузился в размышления. Планов было много и для их осуществления необходимо основательно подготовиться. В том, что всё пройдет как должно, сомнений не было. Что бы ни задумывал Александр, все сбывалось, а значит и это не станет исключением. ***       Осень 324 года до нашей эры. Вавилон. Разговор Александра и Кратера. (Воспоминания Кратера)       Вскоре после празднеств в Сузах, царь с приближенными вернулись в Вавилон. Смена обстановки естественным образом отразилась на них. Разнеженные недавно завершившимися пирами и возлияниями Александр и его гетайры, прибыв в столицу, продолжили подготовку к новому походу: мечтая о полном подчинении всех морских путей, царь ставил следующую цель — завоевать огромные земли между Вавилоном и Египтом.* Строились военные корабли, оснащались порты, со всей ойкумены вербовались и обучались воины. По замыслу Александра они могли начать наступление на юго-западные от Вавилона земли через год, и это означало, что промедление вредно.       Их беседа шла наедине — молодой Аргеад отослал даже ближайших телохранителей и, конечно же, здесь не было враждебного к Кратеру Гефестиона. Александр был серьезен, он пригубил разведенного вина и вкрадчиво начал: — Друг мой, выслушай внимательно, мы не будем обсуждать это дважды — то, что я скажу, положено знать лишь тебе. Послужи мне верой, как и прежде.       Кратер склонил голову, но ненадолго, он вновь посмотрел на царя, и взгляд его был прям и пытлив. — Я собираю войско, способное побеждать на суше и на море, и это тебе известно. Как и то, что сила нашего войска — македонская пехота. А ты — её сердце. В армии нет достойнее тебя.       Полководец напрягся — отчего царь так медлит? Обычно его приказы прямы и недвусмысленны, по какой же причине он удалил всех, но, даже оставшись с глазу на глаз, не решается сказать ему главное, уж не ловушка ли это? По спине пробежал неприятный холодок — мелькнула мысль — не подозревает ли его в чем-то Александр?       Тот прочел его сомнения и продолжил: — Через неделю ты отправишься с войском ветеранов в Македонию. Они заслужили почетный отдых.       Кратер оцепенел, ему хватило сил, чтобы удержать гнев и досаду от проявленной к нему несправедливости и не высказать лишнего. Герой битв горько улыбнулся и позволил себе излить малую толику эмоций: — Спасибо тебе, царь. За великодушие, благодаря которому ты назвал меня достойнейшим, отсылая прочь от себя в сопровождении стариков. И за доброту — ведь ты избавил меня от осмеяния гетайрами. Александр, быстро переходя к веселости, расхохотался. — Ох, мой храбрый Кратер, ты ничего не понял! Как мог ты, доблестный друг царя, подумать такое? Я нуждаюсь в тебе — так было, и так будет всегда! Ну, слушай же! —       Отсмеявшись, он снова стал серьёзным. — По пути вам придется останавливаться и добирать людей из местных. Наши ветераны и, особенно, аргираспиды — лучшие воины, но они уже стары, и кто знает, смогут ли они одолеть войско Антипатра? Если, конечно, он заупрямится и не отдаст власть добровольно.       Кратер пораженно молчал, то о чём говорил Александр являлось крайне важным. На их давно покинутой Родине много лет правил Антипатр — ближайший друг Филиппа Второго, старейший и признаваемый македонской знатью.        В последнее время, многие догадывались о пошатнувшемся расположении царя к соратнику отца. Секретность беседы объяснилась просто — среди вхожих в шатер Александра были сыновья Антипатра — Кассандр и Иолла, а потому даже уши стражников не должны были ничего слышать.       Через четверть часа Кратер вышел, ему открылся замысел правителя, и он знал свою роль в нем… ***       Киликия. Середина лета 323 года до нашей эры.       Голос побледневшего гонца дрожал — далеко не юноша, а взрослый проверенный годами службы воин знал, какую новость он принес. Верный Мелеагру — одному из командиров пехоты, оставшемуся в Вавилоне, он мчался в Киликию, желая скорее оповестить Кратера о смерти правителя.       Прочитав письмо Мелеагра, Кратер расспросил воина и, узнав ответ, потемнел, принуждая себя сдержаться. Хотелось немедля вскочить на коней и мчаться в Вавилон.       Он сжал кулаки, смиряя порыв, понимая его неразумность — со дня смерти прошло больше месяца, дорога туда займет не меньше, требовалось всё хорошенько рассчитать; Кратер отправил гонца отдыхать.       Итак, слезы по безвременно умершему царю он оставит на потом.       Но мысли Кратера беспорядочно понеслись, путаясь и сбиваясь на полпути; он сдавил виски, и без этих новостей с утра мучивших его болью. Сосредоточиться не получилось — тело с трудом справилось с недавней болезнью и еще не пришло в привычное состояние. Бесстрашный полководец не совладал собой — весть была ужасной, и могучий македонянин зашелся в горестном плаче.       Скорбь изливалась слезами. Наконец, он отёр лицо и встал. Нужно было решиться. Если двинуться небольшим конным отрядом, то можно достичь Вавилона за месяц. Он вызвал помощника и отдал приказ привести к нему Полиперхона, в нетерпении ожидая ближайшего товарища и заместителя, он нервно перебирал в голове необходимые распоряжения.       Подходивший к седьмому десятку лет благородный Полиперхон поприветствовал Кратера, впрочем, не ожидая добрых новостей — слишком усердно отводил взгляд парень, пригласивший его в шатёр военачальника, вероятно, стараясь не сболтнуть лишнего о какой-то серьезной проблеме.       Слова о смерти царя сразили и повергли его в оцепенение, но последняя фраза Кратера заставила Полиперхона очнуться: — Я возвращаюсь в Вавилон. ***       Вавилон. Декабрь 323 года до нашей эры.       Мегелл и Кора возвращались с рынка.       Раньше походы за продуктами были его с Пинной возможностью побыть наедине, обычно они тихо переговаривались, умудряясь незаметно для прочих улыбаться — почти как свободные люди. Иногда в базарной толчее он мог, также скрытно, взять ее за руку и даже на миг приобнять. В последние месяцы их любовь расцвела и принесла свои плоды; когда это стало очевидным, Пинна призналась хозяйке и перестала выходить в город.       Стражник вел лошадь, навьюченную поклажей: вино, овощи и мясо на ближайшие дни.       Кора неспешно шла позади. Она думала о том, как неплохо для нее обернулась беременность Пинны — теперь она могла чаще выбираться из хозяйского дома. Особенно ей нравились те дни, когда ее сопровождал Мегелл. Губы ее тронула усмешка при мысли о влюбленных: он — такой же медноволосый, как и Пинна, и такой же зеленоглазый — они были разными, но одновременно столь похожими, что ожидаемо, не остались равнодушными друг к другу.       Как бы то ни было, Кора не была столь отзывчива или наивна, как Пинна, и радовалась вылазкам в город не потому, что тоже симпатизировала Мегеллу, вовсе нет.       Фиванка ждала такие минуты — по дороге от дома к рынку и обратно — чтобы получить время, посвященное самой себе: мыслям и воспоминаниям. Ей было ненавистно рабское положение, и даже сейчас, кутаясь в гиматий, защищаясь от резких порывов декабрьского ветра, она наслаждалась мгновениями мнимой свободы.       И Мегелл позволял ей это, вероятно, сам того не подозревая, он неторопливо шагал, ведя за собой груженую кобылу, иногда останавливался, здоровался и перебрасывался парой фраз со знакомыми. В этих случаях она желала лишь того, чтобы Мегелл подольше задержался в пути.       Остальные стражники, а особенно Геласий недолюбливали ее, и будто назло ей шли кратчайшей дорогой и подгоняли лошадь.       Еще бы! Лицо Коры пренебрежительно скривилось, светло-серые глаза прищурились — поначалу все эти наемные стражники тщетно пытались задобрить заманчивыми посулами, надеясь на благосклонность. Оскорбившись равнодушием, они перестали заговаривать с ней, но сохранили неприязнь, демонстративно выказывая презрение к рабыне, глядели на нее как на пустое место. В конце концов, найти более сговорчивую женщину не составляло большого труда для людей с деньгами. А хозяин платил хорошо.       Хвала олимпийцам, они знали порядки в доме и не домогались рабынь силой. Кора понимала, что их с Пинной защищал запрет Эвмена трогать домашних невольниц, иначе бы…       Прикусила губу, прогоняя едва навернувшуюся слезу, и приказала себе прекратить думать о плохом. Беотийка проморгалась и в следующий миг приняла привычный равнодушный вид. ***       Дорога. Мегелл и Данакт — Не скучаешь по походной жизни?       Открытая улыбка нисколько не обманула Мегелла, он давно был знаком с тем, кто скрывал за хитрым прищуром проницательные карие глаза. — Иногда лучше поскучать, — со смехом ответил рыжеволосый эллин соотечественнику Данакту. — Смотри, брат набирает людей для сопровождения обоза во Фригию, пара мест свободна. Если надумаешь, приходи, награда будет достойной.       Мегелл покачал головой — он знал: заработки у Хрисогона были довольно щедрыми, но все же нынешняя служба намного надежнее, да к тому же он намеревался в скором времени жениться, а для этого ему не стоило уходить со службы у Эвмена. — Я подумаю, Данакт, и благодарю тебя за приглашение!       Он потянул лошадь за поводья и они пошли дальше, Кора едва заметно нахмурилась, ей хотелось еще немного подышать «волей». ***       Хрисогон       Хрисогон набирал людей — прошлый поход оказался тяжелым — на обоз дважды нападали, причем оба раза грабители были хорошо вооружены и имели опыт битв. Грек озабоченно покачал головой — по всей ойкумене бродили промышляющие разбоем шайки, мечтавшие прибрать к рукам чужое добро. Потом хмыкнул — в глубине души он понимал охотников до легкой наживы — когда-то он и сам был таковым.       Сейчас многое поменялось — нынче он стоял на другой стороне, именно ему доверяют сохранность драгоценных товаров обеспеченные люди, разумеется, хотя это обходилось недёшево. Но ведь тот, кто вовремя не озаботится безопасностью, сильно рискует попасть в беду в каком-нибудь пустынном темном месте.       Умудренный опытом пронырливый эллин подходил серьезно к отбору людей в отряд. Он искал сильных и выносливых мужчин, но что было еще более важным — приученных к дисциплине.       В этом деле ему помогал Данакт — младший брат, с которым он ушел из родной Этолии больше десяти лет назад с войском Александра. В тот год ему было больше тридцати трех, а Данакту — чуть за двадцать, их родители успели сойти в подземное царство, а занятие земледелием никогда не было им по нраву. Они без сожалений оставили семейный надел среднему брату — Мирту и отправились за македонским царем и за обещанным серебром, которое они добудут в будущей войне с персами.       И олимпийцы не дадут ему солгать — он не сожалел. Да и когда жалеть? На нем столько забот, так, где же взять время на то, чтобы разбирать старые дела. *** Дом Эвмена       Кора вошла в гинекей, перенося в кладовую корзину с овощами, навстречу вышла Талифа и заспешила к выходу, чтобы принять от Мегелла остальное. Молодой человек неловко переминался у входа в гинекей в надежде углядеть Пинну, но та не вышла. Он досадливо вздохнул — видимо, сейчас она работала наверху, иначе бы точно показалась, стражник оставил поклажу у порога и, не дождавшись девушки, ушел. *** Вечер. Кора.       Обычно Талифа ложилась позже — арамейка в это время грела у очага широкий плоский камень, чтобы затем согреть им ложе в хозяйской спальне.       Управившиеся с работой фиванки поднялись к себе. Убранство спальни рабынь было скромным — три кровати, застеленные овечьей шкурой и покрытые шерстяными одеялами, небольшой стол в углу, на котором сейчас догорала масляная лампа и старый сундук с одеждой. Зимой вечера наступали рано, потому сон не спешил, но Кора все равно лежала, закрыв глаза.       Услышала, как легко и счастливо вздохнула Пинна — наверняка, глупышка вспомнила о своем Мегелле, подумала она. — Кора?       Девушка повернулась к соседке — та еще не легла, распустив золотисто-медные волосы, она старательно расчесывала их гребнем: — Думаешь ребенок родится с рыжими волосами?       Кора хмыкнула, помедлив с ответом. ***       Ее отношение к Пинне было двойственным.       С одной стороны, не имея родни, она благоволила девушке больше, чем кому бы то ни было, поскольку по рождению та тоже была беотийкой, более того, фиванкой. Когда по возвращению в Вавилон Эвмен купил невольниц, Пинне было около шестнадцати, хотя она выглядела тощим диковатым подростком, отвыкшим от жизни в нормальных условиях. Имея больше опыта, Кора на первых порах часто подсказывала угловатой землячке, какую работу ей надлежит выполнять по ведению хозяйства и как вести себя в господском доме. Несмотря на то, что Кора давно зареклась привязываться к кому-либо, так уж вышло, что постепенно она стала относиться к Пинне, как к младшей сестре.       Их судьбы отличались. Осада и падение Фив* произошли, когда Коре было двенадцать, она была хорошо развита для своих лет — не была худой или низкорослой, ее сочли пригодной к работе и вместе с другими женщинами угнали в рабство. Что касается Пинны, то в тот год ей не было и восьми. Македонянам не нужны были дети. Физический труд ей был не по силе, и для служения Афродите* она была недостаточно развита. А ведь рабов приходилось охранять, кормить, поить, вдобавок, в случае смерти для них следовало копать могилу.       Так несчастная осталась в разрушенном и разграбленном городе. Родных не осталось — отец погиб или был взят в плен, мать со старшими братьями и сестрами продали. Кора не представляла, как бездомной сироте посчастливилось не умереть с голоду. Сама Пинна говорила, что о ней заботились старики-соседи: подкармливали, давали кров, делились одеждой. Повзрослев, она была продана, о чем, казалось, не горевала. По крайней мере, Коре не доводилось слышать от Пинны ропота или недовольства. Быть может, для многих жить в тепле и сытости уже немало?       С другой стороны, Кора снисходительно и высокомерно не считала Пинну ровней. Сама она к двенадцати годам читала и писала, знала арифметику: до разгрома города родители не скупились на образование детей — сын учился в общественной школе, а дочерей воспитывали дома — счет, чтение и домоводство были обязательны к усвоению.       Особенно Коре нравилось, когда во время прядения или работы за ткацким станком мать говорила о героях и богах. Некоторые строфы бессмертных поэм она помнила наизусть по сей день. И Кора не позабыла, что еще недавно принадлежность к Фивам была почетна. Люди говорили о Родине с гордостью. Это было правдой.       А вот Пинна… В невежестве подруги не было ни личной вины, ни ошибки семьи — так решили боги, так сложилась судьба. Те крохи знаний, которыми она обладала, были подарены исключительно по доброй воле посторонних людей — кто-то научил кое-как считать до десятка, кто-то — складывать числа. Детская память не сохранила воспоминаний о том, как прекрасны были Фивы до проклятого дня, когда осаждающие начали штурм…       Возможно, поэтому она сумела выжить и не набраться злобы к угнетателям? Оттого что несчастная не поняла, чего ее лишили македоняне: родных, дома, Родины, свободы… достойной жизни.       Со временем Пинна привыкла работать в доме господина Эвмена, не испытывая переутомления, жестоких наказаний или голода, она поправилась — в движениях появилась мягкость и плавность. Пинна заметно похорошела — медные волосы отросли и красиво завивались. Юное сердце совершенно не сопротивлялось любви, когда в него постучался рыжеволосый Мегелл. Она доверчиво впустила его и, кажется, совершенно не страшилась разочарования.       Но Кора была другой. *** — Думаешь, ребенок родится с рыжими волосами?       Кора хмыкнула, помедлив, и со смешком ответила: — Думаю, что Мегелл сильно рассердится, если ваш ребенок не будет рыжим. — О! — Пинна рассмеялась, поглаживая уже заметный живот. — Ты права, но мне хочется, чтобы у него были светлые волосы. Это было бы красиво! — Красиво? — эхом отозвалась Кора, она взяла прядь собственных волос и будто несколько удивляясь, посмотрела на них. — Очень! — воодушевленно подтвердила девушка. — И глаза, я прошу, чтобы боги подарили моим детям светлые глаза, как у тебя!       Это было неожиданно, Кора снова не сразу нашлась с ответом. И дело не в том, что она считала себя некрасивой — просто ей в голову не приходило, что можно мечтать о таких пустых вещах. — Рыжеволосых много*, а таких как ты мало, — искренне восхитилась Пинна и добавила. — Ах, если бы я имела красоту! — То что? — голос фиванки был лишен недавней теплоты и улыбки. — Что бы ты делала?       Счастливица осеклась и неуверенно произнесла: — Я бы очень радовалась…       Кора подавила жесткий ответ и ровным голосом произнесла: — Пинна, давай спать, я устала.       Она отвернулась и зевнула.       Ей хотелось высказать многое: много ли проку от серых глаз — если у человека нет свободы; или то, что вместо беспокойства о цвете волос, будущей матери стоило бы подумать о том, что ее ребенок родится рабом; ей даже хотелось съязвить, что красотой своей она могла бы любоваться лишь в лужах на дороге, да в чане с водой, поскольку рабыням не положено иметь до блеска начищенных гладких серебряных пластин.        Она вовремя смолчала. К чему расстраивать наивную Пинну? Разве может она что-либо изменить? Это только напугает беременную подругу и испортит ей отдых. Красота! Кора горько скривилась — какую пользу она получила от «красоты»? Защитила ли она ее хоть раз? *** Примечания 1. Александр в конце жизни мечтал завоевать земли Аравии. 2. Падение Фив датируется 335 г. до нашей эры. 3. Служить Афродиты, быть жрицей Афродиты, означало проституцию в том или ином виде. 4. Греки называли рыжими разные оттенки золотистых волос, от светлых до темно-рыжих, медных; даже Александра со светло-золотистыми волосами некоторые называли рыжеволосым.