сейсмография симуляции.

дождей в глейде не бывает. и когда ньют, с лёгкой пеленой в глазах и чуть менее лёгким чувством вины, стоит наверху сраного лабиринта, глядя на бесконечое-крошечное место своего обитания, солнце светит презрительно, насмехаясь, подталкивая даже, идентично тому, как светило, когда крышка лифта для ньюта открылась впервые. индетичны даже облака — одной формы, движутся неизменно на северовосток. иногда ньюту кажется, что они, как и сами глейдеры, ходят кругами бесцельными по этому месту, по неизвестной причине не отчаиваясь найти выход. и когда ньют — не падает — летит с толстой стены, ему на секунду мерещится капля дождя, упавшая на щеку. когда он очухивается, облака ни на секунду не останавливают привычный маршрут. дождей в глейде не бывает, и когда ньюту доводится самолично загонять в лабиринт ужаленного, он не думает ни о чем, кроме инвариативного пейзажа голубого цвета, по неизвестной причине именуемого небом. крики утихают почти сразу же — ньют ничего не ощущает. только ловит себя на том, что совсем перестал морщиться, глотая странную настойку из банки. когда лифт открывается в очередной день, жёлтый звездоподобный шар не светит ни на канделу ярче, чем в любой день до этого. еда в этот день такая же бесвкусная, нога болит не меньше и не больше, чем милиарды секунд назад, а бегуны уходят с такими же мрачными лицами. приезжает эта сраная труповозка. и ньют смотрит на находящегося в ней человека. вдруг кажется невероятно неправильным отсутствие сужения мира до количества атомов, равного расстоянию между ним и этим человеком. ньют слишком приспособлен, что бы сейчас впасть в ступор, и все же он отчаянно пытается вспомнить, какое же лицо считается в его парадигме "обычным", и, кажется, начинает ненавидеть галли, когда он помогает подняться этому человеку вместо ньюта. алби знакомит ньюта с ним, и ньют почти не помнит, что сказал в момент короткого диалога, зато может в деталях воспроизвести последовательность сменения эмоций на чужом лице. он говорит, что хочет стать бегуном, и в голове не остаётся ни единого образа-предложения-сознания, если исключить кричащее отрицание. не должен он стать бегуном. должен быть здесь, в поле зрения, в мнимой антиутопической безопасности, ведь таковая все же лучше отсутствия её вовсе. а дождей в глейде все еще нет. они сидят в темноте-спокойствии, подальше от костра. томас морщится, глотая напиток. томас говорит, что любит звезды. ньют не упоминает о его странных отношениях с здешним подобием неба. томас убегает от обезумевшего бена, и в первые ньют испытывает лёгкое разочарование, что крики за стенами стихают быстро. алби и минхо в лабиринте. а солнце насмехается-садится, в единственный раз, когда оно так нужно. двое на горизонте появляются — и недостаток знаний не позволяет высчитать наносекунды до закрытия лабиринта — ньют математиком никогда не был, и в этом себя не корит. но ненавидеть и обвинять бы бесконечно, что он не мог, не был достаточно умен, что бы предугадать рушение вселенной в следующий момент. томас срывается-слетает с места и рука у ньюта слишком коротка, слишком слаба, и, видимо, слишком незначительна для такого, как томас. он бежит. не успевает заведомо — шестая доля метра остаётся в проеме, а он бежит, и скорость, может, не световая, но скажи кто нибудь это ньюту, он не поверит. ньют думает, что их мир-симуляция в этот момент должен треснуть по швам. не треснуть даже — ядерной бомбой над хиросимой взорваться, как взрываются внутри у ньюта все органы и метафизические составляющие. ньют хочет броситься следом. ньют хочет никогда-никогда больше не смотреть на небо. ньют хочет изобрести машину времени, чтобы остановить-предотвратить. ньют осознает прекрасно, что недолгая глава его истории с именем, которое упоминать бы вечность только в сокращении, закончена по причине его собственной тупости-медлительности. ньют почти возвращается в деревню, когда чувствует на щеках влагу. и хочется вечно ненавидеть себя — слезы в ситуации, где вина лежит на тебе, позорны по своей сути. но капли падают-ударяют и по ладоням, и по спине, и желание не смотреть на небо приходится преодолеть. облака привычные-копированные исчезли за серой-темной пеленой. капли летят в глаза, совершенно не заботясь о собственном направлении. в глейде дождей не бывает. ньют смотрит из под навеса на надоевшие-бесполезные врата, и мечтает оказаться там вместо томми. о дожде и его иррациональности думается отчего-то в последнюю очередь. зато уж очень отчётливо видится, как несся этот человек в лабиринт. ньют бы побежал за ним в любое место, даже будь оно страшнее и опаснее. ливень попадает под навес. кто то, мозгами явно не оснащенный, кажется, говорит: — это, типа, было жертвоприношение? мы им — три трупа, они нам — мокрую траву и отсутствие веток для костра? ньют, особо не думая, разбивает этому кому-то лицо. запах крови на кулаках отчего-то напоминает томми. удивительно, но утро утром является абсолютно обыкновеннейшим, не несущим за собой ничего более пугающего, чем пара упавших от ветра деревьев. ньют просыпается и еще миллиарды лет существует в лжи-убеждении, что все ранее произошедшее, вплоть до открытия дверей лифта, было сном-паутиной из сотни тонких нитей, оборвавшихся в момент разделения век. но солнце-предатель жестоко поднималось над лабиринтом, и чак крикнул что-то бессмысленное. ньюту бежать к лабиринту было глупо. ньюту нужно бы приступить с утра к работе. ньют бежит к лабиринту. вспоминает весь спектр выражений на лице томаса. из головы гонит каждую предыдущую смерть в ночном лабиринте. врата с порывом ветра октрываются, и пустота ожидаемой болью отзывается где-то на клеточном уровне. ньют бы побежал тогда за ним — ньют бы умер там, сидя на холодном полу, рядом, на расстоянии сотен тысяч световых лет. в мире не существует ни времени ни пространства, только пустые открытые ворота и вчерашний дождь. а дождей в глейде не бывает. крик из пустоты-мира не вырывает сразу из тумана, но все же ньют себя обнаруживает повернувшимся обратно к лабиринту, и. и. миру бы сжалиться и сузиться все таки до количества атомов между ними, и силуэт на фоне бесконечных стен ярче в сотни раз бетельгейзе, и дождям бы вечность идти не переставая. их там трое, и это несправедливо-глупо — он один там живой, он должен отдельно существовать. ньют в себя не придет наверное, уже никогда. они осматривают алби, и минхо говорит, что томас убил гривера. может, когда нибудь, ты убьёшь меня. я буду не против. ньюту рефлексировать глупо — и думать о дождях, как о смысле существования, и метафорически сопоставлять их с выживанием в лабиринте и сужением мира до пресловутых атомов между двумя телами. может, он даже бы посчитал их количество. ньюту смотреть на томаса среди прочих — свой и в то же время инородный, не более вписывающийся, чем этот же дождь. ньюту спустя долгие месяцы дрожащей от вспышки рукой написать одну только миллиардную долю мыслей-ощущений, парой слов не донеся ни сути, ни чувств. они сидят на бревне у костра, и планы обсуждены, а смерти далёким-незначительным ветром легонько только дуют в спину, совершенно не пугая. томас шутит о своей трусости, минхо колко отвечает. ньют думает, что существует в мире, параллельном этим людям, сам не понимая почему. ньют может, никогда не увидит неба за пределами глейда. ньют, наверное, не забудет фантомных болей в ноге. ньют, уж точно, не наберётся смелости томми в лицо прокричать о дождях и атомах между ними. ньют смотрит на небо. этой ночью в глейде снова идёт дождь.