Цветы и ноты

«Александр Воропаев, собственной персоной, и за кассой!» —, уже слышалось где-то на задворках сознания Ждановским голосом, отзываясь тянущей болью где-то между бровей. Эта работа была явно не для носителя столь известной фамилии. Цветы? Серьезно? Кто вообще даже посмеет представить его в этом нелепом нежно-коричневом фартуке и бесполезной кепке, которая даже волосы нормально не прикрывает? Но вот он здесь - снова лицемерно улыбается, льстя девушкам ,чтобы те поскорее купили какой-нибудь букет, да поудалялись из магазина. Своим присутствием они мешали ему жалеть себя все свободное время. Особенно сильно его раздражала эта черта любого человека, что переступает порог магазина - стоять. Рассматривать витрины, будто там не просто цветы которые вот-вот завянут, а ответы на все вопросы человечества. Воропаев наблюдал за такими с профессиональной улыбкой и нарастающим желанием выставить их вон при помощи какого-нибудь очень влажного стебля. — Девушка, вам помочь? —, с нарочито приятно-фальшивым тоном протянул он, внутренне молясь чтобы та хмыкнула отрицательно, как это делают все. Девушка у витрины — рыжая, в пальто не по сезону, кажется звали Машей — обернулась с таким видом, словно он её отвлёк от чего-то чрезвычайно личного. — Нет, что вы! Я просто присматриваюсь. Все вы просто присматриваетесь. Как всегда купит пару белых роз, с просьбой оформить их по дороже, будто они не стоят по 200 рублей каждая, и уйдет с видом будто только что озолотила эту лавку. Он безразлично хмыкнул, поправил кепку — жест совершенно бессмысленный, поскольку она всё равно сидела криво — и привалился локтем к прилавку. За окном шёл дождь. Мелкий, мартовский, такой же бесцельный, как и он сам. Белые розы напоминали ему о Кире. Она чрезвычайно сильно любила эти цветы ещё с раннего детства, и Саша частенько срывал их прям с сада у дачи, куда вход был запрещен детям, чем очень радовал сестру. Жданов же постоянно бесил его тем, что абсолютно не знал Киру, и покупал ей розы кроваво красного цвета, которые так сильно ненавидела сестра, потому что их любила наша мама. А она молчала, потому что любила.Где-то на подкорках сознания вспыхнули воспоминания, были слышны всхлипы сестер, и сожалеющие возгласы лицемерных родственников. Он старался не вспоминать тот период жизни, но любил думать о тех временах, когда они с Кирой ещё ладили, а Кристина не сбегала заграницу в попытке забыться и отстраниться от проблем, оставив его одного наедине с ними. Впрочем, как всегда. А девушка все никак уйти не может. Она переместилась к розам - белым, которые Воропаев про себя называл «розы для людей без воображения» и снова склонила голову набок. Этот её наклон начинал действовать на нервы с какой-то совершенно непропорциональной силой. — У вас есть лютики? —, спросила она наконец. — Ранункулюсы. —, поправил он автоматически, и тут же почувствовал лёгкое презрение к самому себе. Ещё пару лет назад он не знал этого слова. Пару лет назад он вообще был другим человеком. Не лучше, нет - просто другим. Тем, у которого не было нужды знать, как правильно называются лютики. — Что? — Лютики, —, сдался он. —, Нет. Завезут в четверг. Она кивнула с видом человека, которому в четверг они уже не понадобятся, и снова уставилась на розы. Воропаев смотрел на её отражение в тёмном стекле витрины — размытое, почти акварельное — и думал о том, что дождь снаружи, кажется, не собирается заканчиваться. Ни сегодня, ни в четверг. Ни вообще. — Заверните вот эти, — сказала она наконец, ткнув пальцем в белые. Ну конечно. — Катя, опаздаешь же! —, доносился заботливый голос матери из кухни, перемешиваясь со звуком жарки чего-то ужасно жирного и вместе с этим очень вкусного. Екатерина же в это время дописывала последние ноты в тетрадь, пытаясь одновременно собрать волосы в классический хвост и не уснуть по дороге из-за бессонной ночи. — Сейчас, мам! —, она сунула истрепанную тетрадь в не менее потрепенную серую сумку, которую носит чуть ли не подросткового возраста. На кухне ее встретил яркий запах масла, мама у плиты, и отец читавший очередную сводку желтушной газеты. — Доча ну ты же знаешь какой твой начальник строгий! —, бухтел Валерий, допивая свой крепкий кофе. А "доча" знала, что кто-кто, а Малиновский ни разу не упрекнул ее в опоздании, так как сам частенько приезжал гораздо позже положенного. Она перебралась к Роману давно, ещё с того момента, когда Виктория украла ее бизнес-план. Тогда она твердо решила, что позволит ей занять ее место. Малиновский же взял ее к себе, потому что Катерина искусно умела обвести Жданова вокруг пальца, укрывая все его недочёты и не появления на работе. Но папе она лишь покивала, стремительно поедая покупной сырок, оставленный в холодильникке еще вчера вечером и удалилась из кухни под недовольные голоса родителей. Дождь настиг Катерину незаметно, она и не знала что он идёт, ведь все ее мысли были уже не о работе, а о времени после нее — консерватория, музыка, приятная компания. Это все что ей было нужно, и мысль о возвращении в этот офис лишенный чувства прекрасного, и волнующегося только за доходы, мягко говоря утомляла. Катерина добралась до трамвая, протолкнувшись в глубь, зацепилась за единственное свободное место у окна. Иногда Катя думала о том, что ей куда лучше перевестись в производство. Там хотя бы есть те, кто делает свою работу с трепетом, и желанием приходить сюда каждый день. А недовольное лицо Киры Юрьевны появляется на гор зонте куда реже.