Поезда

— Ты уверен, что это безопасно? — спрашивает Денис друга, пока тот наблюдает за работниками железнодорожной станции, выглядывая из-за вагона.         Поезд стоит на самом дальнем пути, а дальше распростёрто бескрайнее поле, через которое рукой подать до их деревни, а по краям его обрамляют бесформенные кустики.   — Если бы это было безопасно, мы бы здесь не находились, — Данин голос звучит с некой издёвкой, — раз боишься, так и скажи, я тебя не заставляю тут находиться. Но потом не ной, что тебя трусом зовут.   — Я не трус! — восклицает Дениска, но тут же мнётся, — просто вдруг мы не допрыгнем…   — Да ладно тебе, не ссы. Пошли, пока никого нет.         Мальчики пробираются к лестнице и забираются на крышу грузового вагона поезда. Он был похож на огромную коробку из-под обуви, только железную и без открывающейся крышки. Оба оглядываются, проверяя, наблюдают ли из тех самых кустов за ними ребята постарше.   — Давайте быстрее, что вы мнётесь, как девчонки! Или боитесь? — кричит им один из товарищей, язвительно улыбаясь. — Да они ж струсили!   — И ничего мы не струсили! Просто ждём, пока все отвернутся.         Даня защищает их с другом честь. На самом деле, ему очень страшно, вдруг они и вправду не допрыгнут на следующий вагон. Падать будет больно не только физически, но и морально… от позора не отмыться до конца дней. Тогда старшаки никогда не возьмут их в свою компашку. Так ещё и всей школе расскажут, какие Данька с Дениской лохи.         Нет, так не пойдёт, нужно показать им, что они крутые, что Даня и Денис заслуживают быть членами их компании.   — Кто первый? — спрашивают мальчики друг друга почти синхронно.   — Давай тогда на цу-е-фа, — Даня протягивает сжатый кулак другу.         Сначала оба показывают бумагу, потом камень, а следом Денис вновь выдаёт камень, а Данил ножницы.   — Блять… — проигравший сжимает зубы и недовольно морщится. Придётся прыгать первым.         Он подходит к краю вагона и настраивается на прыжок, зажмуриваясь и напрягаясь всем телом. Потом отходит назад почти до половины цветного контейнера и начинает разбег.         А дальше слышен громкий свист.         Даня тормозит перед самым краем, выгибаясь дугой и размахивая руками. Он смотрит на источник звука, а потом на старшаков, которые кричат: «Атас, пацаны!», — и быстро бегут в противоположную от поезда сторону.   — Эй, обормоты, вы куда залезли!         Оба мальчика сейчас с удовольствием бы просто сбежали за старшими товарищами, но им просто некуда деваться с этого проклятого вагона. Прыгать чересчур высоко, а пока они будут спускаться, дед Гриша — охранник на железнодорожной станции, его вся деревня знает — уже успеет их словить.         Первым спускается Денис, боясь сделать что-то поперёк требованию деда. Тот хватает мальчика за шиворот, чтоб не убёг, и смотрит на второго засранца.   — Данька, а ну спускайся немедля!         Даня уверен, что дед Гриша позвонит отцу и нажалуется на то, где развлекается его сын, пока он на работе. И за это развлечение ему точно всыплют по первое число. Но ведь если его сейчас не поймают, если он сможет сбежать, то никаких доказательств, что он тут был, не будет.         Малец медленно спускается по лестнице, придумывая план побега. И не находит ничего лучше, как просто драпануть, лишь нога коснётся балласта.         И вот только остаётся убрать левую ступню с последней перекладины лестницы… как он тут же бросается наутёк. Но дед Гриша не дурак и не первый день живёт на этом свете, поэтому быстро кричит проходящему неподалёку ремонтнику: «Пашка, лови негодника!».         Пашка реагирует мгновенно, не впервой ловить любителей полазать по поездам. Мужчина перехватывает пацана за талию, а чтоб не брыкался, перемещает руку на чужое ухо, больно выкручивая его. Из такого капкана Даньке не выбраться…         Обоих мальчиков заводят в каморку охранника и сажают на стулья вдоль дальней стены — чтоб не сбежали. Дениска обиженно шипит другу: «Предатель», — и отворачивается от него. Даню начинает грызть совесть, что хотел бросить товарища в беде…         Сергей Дмитриевич не заставляет себя ждать, буквально через двадцать минут после звонка от деда он подъезжает к железнодорожной станции и стучится в будку охранника.   — Вон, твои герои сидят. Ты уж объясни своему как следует, чтоб больше по поездам не прыгал, — говорит дед Гриша напоследок.         Даньке хватает одного отцовского взгляда, чтобы понять, что ему очень не поздоровится… Они втроём садятся в машину и, пока пристёгиваются, Сергей Дмитриевич говорит:   — Денис, твоей матери я уже позвонил и рассказал о ваших приключениях.         После этого дорога до дома Дениски проходит в напряжённой тишине. Когда же они добираются до пункта назначения, Денис благодарит мужчину и прощается с ним, а вот друга он просто игнорирует и выходит из машины, где возле дома его встречает разъярённая мать.   — Пап, я… — начинает было оправдываться Даня, но тут же оказывается заткнут.   — Молчать. С тобой я буду разговаривать дома.         И они молчат до самого прибытия домой. Данька хочет убежать, провалиться сквозь землю, умереть, лишь бы не выходить из машины, лишь бы не идти в дом, лишь бы не объяснять отцу свой проступок…         Но приходится выходить. Приходится идти. Чтобы не злить папу ещё сильнее. Оттянутое наказание — ещё более болезненное наказание. И Данина задница знает это по опыту.         Оказавшись в доме, он не знает, куда себя деть. Отец никак не реагирует на него первые минуты, пока они раздеваются и моют руки. Когда оба заканчивают с водными процедурами, Сергей кладёт руку на плечо сына, вцепившись в него железной хваткой, и подводит его к середине избы.   — Тебе лучше быть готовым к порке, как только я вернусь обратно, тебе ясно?         Этот строгий тон разрывает тишину и отпечатывается в мозгах Даньки. Лицо отца будто полностью лишено эмоций. Это значит либо сильнейшую ярость, либо полное разочарование в собственном ребёнке. И ребёнок надеется на первое.         Пока Сергей выходит в сени, Даня начинает медленно снимать школьные брюки и жилет, складывая их на диване, после кладёт на них трусы. Мальчик подходит к подлокотнику и укладывается на него так, чтобы его дрожащий зад стал самой возвышающейся точкой его тела.         Поза крайне унизительная и уязвлённая. Ему не видно то, что располагается за его спиной, а конкретно дверной проём.         Отец возвращается в избу и складывает поудобнее орудие для наказания, но Дане этого абсолютно не видно, он прикрывает глаза и опирается только на слух. Почему-то в этот раз не слышно привычного звона бляшки ремня...         В воздухе застывает противный свист и протяжный взвизг, уже после первого жгучего удара Данька понимает, что это не ремень… Скакалкой папа никогда его не бил, хотя однажды пригрозился, что возьмёт её в руки, если Данька вытворит что-то выходящее за рамки разумного.         И тогда мальчик вздохнул с облегчением, ну не может он сотворить что-то, за что отец выпорет его скакалкой. Оказалось, ошибся.         Резиновый шнур при каждом замахе разрезает воздух свистом, а после оставляет горящие огнём красные следы на бледных ягодицах, заставляя Даньку визжать от нестерпимой боли и рыдать. Отец не проронил ни слова ни на первых десяти ударах, ни на последующей двадцатке.         Правда, уже после первых ударов ему приходится положить руку на поясницу сына и вдавить его в подлокотник, ибо тот уже порывается соскользнуть или хоть как-то увернуться. А ещё через пяток заломать ему руки, которыми мальчишка пытается прикрыть саднящий зад.         Молчание было не похоже на привычное поведение отца. А как же спросить, понимает ли Даня причину наказания. А как же объяснить, почему поступок так плох. А как же словами заставить его раскаяться и принять наказание как урок. Ну хотя бы что-то сказать…         Последняя десятка легла неожиданно больнее предыдущих. Хотя, казалось бы, куда хуже? Данька просто выл на ударах, а между ними безостановочно рыдал, иногда выкрикивая фразы по типу: «Папочка, прости!» и «Больно, хватит!». Заканчивает порку Сергей Дмитриевич также неожиданно, как и начинает, просто швырнув скакалку на диван, прямо перед носом у сына.         После слышится звук захлопнувшейся двери.         Даня продолжает рыдать и себя жалеть, даже не пытаясь двинуться с места. Хоть били только по пятой точке, болит абсолютно всё тело, но особенно ноет — душа.         Папа никогда так себя не вёл, даже если сын приносил четыре двойки за день, даже если рвал новенькие джинсы на прогулке, даже если задирал девочек. Он всегда разговаривал с ним во время наказания и всегда утешал после.         Что же такого серьёзного случилось сегодня, раз Данька заслужил скакалку и тотальный игнор?..         Проходит минут десять, прежде чем Сергей Дмитриевич появляется в избе вновь. Он садится на другую сторону дивана и прикрывает лицо ладонями, облокотившись локтями о колени. Вместо шлейфа парфюма за ним тянется знакомый аромат сердечных капель.         Они сидят в тишине пару мгновений, её прерывает Даня, с трудом приподнимаясь с дивана и смотря на отца:   — Пап… ты чего?..         Отец поднимает на него взгляд, его глаза кажутся немного влажными и красными.   — Действительно, чего это я! — усмехается по-актёрски, улыбку натягивает. — Я ведь детей на станке печатаю, наверно. Один туда, один сюда. Если что, запасного сделаю.         Сергей смотрит на сына, выдыхает, чтобы успокоиться. У самого глаза всё ещё на мокром месте. Сердце стучит бешено с тех пор, как дед Гриша ему сказал по телефону: «Мы твоего паршивца с поезда спустили, по вагонам с дружком прыгать собрались». Сам не помнит, как до станции долетел. В руль мёртвой хваткой вцепился.         А как увидел обоих дуралеев живыми и невредимыми, чуть сознание не потерял от прикатившего осознания возможной потери. И за скакалку-то на эмоциях взялся. Если приглядеться, то дрожь в руках до сих пор можно заметить.   — Ты мне скажи, Даня. У тебя мозгов нет? Они в двенадцать как у пятилетки? Или у тебя как у кота девять жизней? Объясни мне, дураку старому, какого чёрта вас понесло забраться на поезд и прыгать по вагонам? Может это я чего-то не понимаю?         Данька опускает взгляд в пол. Стыд за свой глупый поступок растёт с невообразимой скоростью.   — Мы с Дисой хотели к ребятам в компанию. Они сказали, если мы на поезд залезем и прыгнем, то возьмут нас в свою компанию, иначе мы трусы, — бурчит мальчишка себе под нос, боясь даже посмотреть на отца.   — Как отхлестал бы тебя ещё раз двадцать за твою дурость, — Сергей Дмитриевич даже хватает скакалку и уж было замахивается на сына вновь. Только всё равно кладёт её обратно, уж больно сильно досталось мальцу. — Лучше быть трупом, чем трусом, да? Ты вообще понимаешь, как это было опасно? А если б вы упали, покалечились, разбились. А если б вас током убило? Ты понимаешь, какой силы там ток?   — Я больше так не буду… — хнычет Даня и звонко хлюпает носом, не позволяя себе разреветься вновь.   — Конечно не будешь, а коль снова на поезд залезешь, получишь скакалкой снова. И не тридцать, а всю сотню выдам, не обсчитаюсь!         Данька смотрит на отца, глаза расширив. Боится представить, как будет выглядеть его задница от сотни ударов скакалкой.   — Да-да, и не смотри на меня так. И это не только поездов касается. Ещё хоть одна угроза твоей жизни, ты у меня месяц спать стоя будешь, — Сергей не шутит, по его серьёзному виду понятно, что он лучше сам сына до смерти запорет, чем позволит по глупости кони двинуть.         Про до смерти, конечно же, шутка.   — Данил, ты меня понял?   — Да, — нижняя губка начинает подрагивать, то ли он действительно боится, то ли на жалость давит.   — Я ведь тебя люблю, паршивца. Трус трусом, но ты обо мне-то подумай, что со мной будет, если с тобой что-то случится? — отец поднимается с места и обнимает сына, прижимая к себе за плечи. Слышится ещё один приглушённый всхлип.   — Я ведь ещё сбежать пытался, когда Дису уже сцапали. Он меня предателем назвал. Наверное, теперь никогда не простит…   — Помиритесь вы, не наводи сырость раньше времени. Простит, ещё как простит. Завтра позвони ему, извинись, заодно узнай, как он. Мать его сказала отца вызвонит, чтоб хорошую трёпку мерзавцу устроил. Так что вам обоим не поздоровилось, братья по несчастью.         Сергей Дмитриевич ворошит одной рукой медного цвета локоны сына и наконец позволяет себе выдохнуть спокойно, когда тонкие ручонки обхватывают наконец его в ответ. Его ребёнок жив и здоров, если не считать следов на заднице. Ну а это дело наживное, учитывая Данькин характер.