Правило тишины

Прошел месяц с того дня, как красная линия из скотча отправилась в мусорное ведро. ​Их жизнь не превратилась в ванильную сказку. Они все еще огрызались друг на друга по утрам, спорили из-за того, чья очередь выносить мусор, и Юнги все так же мог довести Чимина до белого каления своей непробиваемой ленью в бытовых вопросах. Но теперь эти ссоры заканчивались не глухой стеной ненависти, а тем, что Юнги молча притягивал кипящего от возмущения Чимина за талию, утыкаясь носом ему в живот, и глухо бубнил извинения, пока пальцы младшего не начинали расслабленно перебирать его темные волосы. ​Чимин учился жить без брони. Это было чертовски сложно. Иногда, когда Юнги задерживался в студии, липкий страх из прошлого — страх быть брошенным, использованным и оставленным наедине с теми самыми двумя годами кошмара — снова сжимал горло. Но стоило ключу повернуться в замке, стоило Юнги войти в комнату и, не снимая куртки, подойти к кровати, чтобы просто прижаться холодным с улицы лбом к его шее, как демоны отступали. ​В середине декабря у Юнги начался период сдачи финальных проектов. Он практически переехал в студию звукозаписи на кампусе, возвращаясь в общежитие только под утро, бледный, с красными от недосыпа глазами. ​В четверг вечером Чимин сидел на своей кровати, глядя на пустую половину Юнги. В груди тянуло от непривычного, но уже такого глубокого чувства тоски. Недолго думая, Чимин собрал в контейнер остатки горячего ужина, закинул пару мандаринов в рюкзак и вышел из комнаты. ​ ​В коридорах факультета звукорежиссуры было пусто и тихо. Чимин нашел нужную дверь с табличкой «Студия 3» и неуверенно замер. Юнги никогда не звал его сюда. Это была его территория, его личный бункер, куда он не пускал никого. Страх быть отвергнутым кольнул под ребрами, но Чимин заставил себя сделать глубокий вдох и нажал на ручку. ​Дверь поддалась. ​Внутри царил полумрак, освещаемый лишь огромными мониторами и светодиодной подсветкой микшерного пульта. Юнги сидел в кресле спиной к двери, в больших профессиональных наушниках, полностью погруженный в процесс. Его пальцы летали по клавиатуре и ползункам, голова мерно покачивалась в такт биту, который Чимин не слышал. ​Чимин тихо прикрыл за собой дверь и сделал несколько шагов вперед. Он не хотел его пугать, поэтому остановился на границе света и тени. ​Юнги вдруг замер. Не оборачиваясь, он стянул наушники на шею и хрипло произнес: — Если это опять староста, скажи ему, что я сдам трек завтра. ​— Боюсь, староста не принес бы тебе токпокки, — тихо ответил Чимин. ​Юнги резко развернулся вместе с креслом. На секунду в его воспаленных, уставших глазах мелькнуло удивление, которое тут же сменилось глубоким, теплым облегчением. Он откинулся на спинку кресла, разводя колени в стороны и молча глядя на переминающегося с ноги на ногу Чимина. ​— Иди сюда, — негромко позвал Юнги. ​Чимин подошел ближе, ставя контейнер на край стола, но Юнги проигнорировал еду. Он ухватил Чимина за запястья и одним уверенным рывком потянул на себя, заставляя младшего оседлать его бедра. ​Чимин тихо охнул, инстинктивно упираясь руками в напряженные плечи Юнги. Пространства между ними не осталось. Юнги обхватил его талию обеими руками, утыкаясь лицом в плотную ткань свитшота на груди Чимина и тяжело, протяжно выдыхая. ​— Я скучал, — приглушенно признался Юнги. Это прозвучало так просто и искренне, что у Чимина перехватило дыхание. Мин Юнги, холодный и отстраненный Мин Юнги, сидел сейчас в своей студии, пряча лицо на его груди, как в единственном безопасном убежище. ​— Ты выглядишь как зомби, Юнги-я, — ласково прошептал Чимин, запуская пальцы в его растрепанные волосы и массируя кожу головы. — Ты вообще спал? ​— Теперь посплю, — Юнги отстранился, чтобы посмотреть на него снизу вверх. Его взгляд скользнул по лицу Чимина, замечая легкую нервозность. — Что такое? ​— Ничего. Просто... ты никогда меня сюда не звал, — Чимин отвел взгляд, его старые неуверенности снова попытались поднять голову. — Я боялся, что помешаю. Что для тебя это место... ну, только твое. Место, где нет моих проблем. ​Пальцы Юнги на талии Чимина сжались чуть крепче. — Пак Чимин. Посмотри на меня. ​Чимин нехотя опустил глаза. ​— Два года, — твердо произнес Юнги, возвращая его к тому, с чем они боролись. — Те два года заставили тебя думать, что ты должен заслуживать право находиться рядом с кем-то. Что твое присутствие — это обуза. Но здесь, в этой комнате, и в моей жизни — это не так. ​Юнги дотянулся до наушников, лежащих на столе, и надел их прямо поверх светлых волос Чимина. ​— Слушай, — одними губами произнес Юнги и нажал на пробел. ​Идеальное звучание. ​Мир вокруг исчез. В уши Чимина ворвалась музыка — сложная, многогранная, пробирающая до мурашек. Это был плотный, тяжелый бит, который переплетался с невероятно нежной, почти хрустальной партией фортепиано. Это звучало как борьба. Как столкновение чего-то грубого и темного с чем-то невероятно светлым, которое в итоге сливалось в идеальную, сокрушительную гармонию. ​Чимин слушал, не дыша. Он смотрел в темные глаза Юнги, который не отрывал от него напряженного взгляда, ожидая реакции. И вдруг Чимин понял. ​Этот трек... это были они. Их история. От ненависти и агрессии до этого момента, когда они находили спасение друг в друге. ​Когда музыка стихла, Чимин медленно снял наушники. Его глаза блестели от непролитых слез. ​— Это... — голос сорвался. — Это невероятно, Юнги. ​Юнги усмехнулся, его плечи расслабленно опустились, словно он только что сбросил огромный вес. — Я написал это, пока ты спал с температурой под сорок в моей толстовке. Так что да, это место мое. Но вся музыка в нем теперь про тебя. ​Чимин больше не мог сдерживаться. Он подался вперед, впиваясь в губы Юнги отчаянным, глубоким поцелуем. Вся его неуверенность, все остатки прошлого страха растворились без следа в этом темном помещении под звуки их собственных сбитых дыханий. Он был не жертвой. Не обузой. Он был музой человека, который готов был сжечь ради него весь мир. Поцелуй был долгим, тягучим и пропитанным невероятной нежностью, которая совершенно не вязалась с привычным образом грубоватого Мина Юнги. Руки старшего скользнули под свитшот Чимина, оглаживая теплую кожу на спине, заставляя младшего выгнуться навстречу и тихо выдохнуть прямо в чужие губы. ​Когда они наконец нехотя отстранились друг от друга, оба тяжело дышали. Глаза Чимина блестели, а на щеках играл легкий румянец. Юнги смотрел на него так, словно перед ним находилось величайшее сокровище мира, и он все еще не мог поверить, что оно принадлежит ему. ​Внезапно тишину студии нарушил громкий, предательский звук заурчавшего желудка Юнги. ​Романтическое напряжение лопнуло, как мыльный пузырь. Чимин моргнул, а затем не выдержал и звонко рассмеялся, утыкаясь лбом в плечо Юнги. Его смех — искренний, без тени привычной защиты или сарказма — заполнил небольшое помещение. ​— Вся музыка про меня, да? — сквозь смех выдавил Чимин, слезая с его колен. — Но твой желудок явно поет серенады токпокки. Ешь, пока они окончательно не превратились в лед. ​Юнги недовольно цокнул языком, но уголки его губ предательски поползли вверх. Он притянул к себе пластиковый контейнер. — Они уже холодные, Пак. Ты отвратительная служба доставки. ​— Не нравится — не ешь, — Чимин скрестил руки на груди, притворно нахмурившись, но в его глазах плясали смешинки. ​Юнги молча подцепил палочками остывший кусочек рисового теста в остром соусе и отправил в рот, задумчиво жуя. — Ужасно, — констатировал он. А затем съел еще один. ​Чимин наблюдал за ним, прислонившись бедром к рабочему столу, и чувствовал, как внутри все сжимается от щемящего чувства уюта. Юнги съел весь остывший ужин до последней крошки, просто потому, что его принес Чимин. Из здания факультета они вышли глубокой ночью. Воздух был морозным и колючим, а в свете желтых уличных фонарей кружились первые крупные хлопья декабрьского снега. ​Чимин поежился, глубже зарываясь носом в воротник своей куртки. Он забыл перчатки в общежитии, и теперь его пальцы быстро краснели от холода. ​Юнги, шедший рядом с привычным невозмутимым видом, боковым зрением заметил, как младший прячет руки в короткие рукава свитшота. Не говоря ни слова, Юнги остановился. Он перехватил левую руку Чимина, переплел их пальцы и решительно сунул их сцепленный замок в глубокий, теплый карман своего пуховика. ​Чимин замер на долю секунды, удивленно распахнув глаза. — Что ты делаешь? Нас же могут увидеть. ​Еще пару месяцев назад Чимин отскочил бы от него, как ошпаренный, испугавшись чужих взглядов и перешептываний. Страх стать мишенью для насмешек был въеден в него намертво. ​Юнги пожал плечами, продолжая идти вперед и увлекая Чимина за собой. В его кармане было невероятно тепло, а большой палец старшего успокаивающе поглаживал костяшки Чимина. ​— Пусть смотрят, — спокойно, с легкой долей привычной наглости отозвался Юнги. — Если кому-то не нравится, что я грею руки своему парню, это их личные проблемы, а не наши. ​Своему парню. ​Эти два слова ударили по Чимину сильнее любого разряда тока. Юнги произнес это так буднично, так естественно, словно это был неоспоримый факт, высеченный в камне. Сердце Чимина забилось быстрее. Он опустил голову, чтобы скрыть расползающуюся по лицу широкую, глупую улыбку, и чуть сильнее сжал пальцы Юнги в кармане. ​— Твоему парню, значит? — тихо переспросил Чимин, не в силах скрыть дрожь в голосе. ​— А у тебя есть возражения? — Юнги скосил на него взгляд, приподняв бровь, но в его глазах светилась мягкая, глубокая привязанность. ​— Никаких, — выдохнул Чимин, прижимаясь плечом к плечу Юнги, пока они шли по заснеженной дорожке кампуса. — Абсолютно никаких. Когда они вернулись в свою крошечную комнату в общежитии, Чимин отправился в душ, чтобы согреться после морозной прогулки. Горячая вода смывала усталость, а в голове все еще эхом отдавалось это уверенное «моему парню». ​Выйдя из ванной, вытирая волосы полотенцем, Чимин замер на пороге. ​Комната изменилась. ​Между их кроватями больше не было пустого пространства. Не было той самой «нейтральной полосы», где когда-то пролегала уродливая линия из красного скотча. Юнги, не дожидаясь его, сдвинул обе односпальные кровати вплотную друг к другу, образовав одну большую. ​Сам виновник перестановки лежал поверх одеял, закинув руки за голову, и с абсолютно невозмутимым видом смотрел в потолок. ​— Что это? — Чимин опустил полотенце, обводя взглядом новую архитектуру их пространства. ​— Оптимизация, — не моргнув глазом, ответил Юнги. Он перевел взгляд на Чимина и похлопал ладонью по матрасу рядом с собой. — Я устал просыпаться и искать тебя на другой стороне комнаты. И мне холодно. Иди сюда. ​Чимин не смог сдержать улыбки. Вся эта напускная лень Юнги, за которой скрывалась глубокая, почти отчаянная потребность быть рядом, трогала его до глубины души. ​Чимин выключил верхний свет, оставив только тусклую настольную лампу, и забрался на объединенную кровать. Юнги мгновенно притянул его к себе, собственнически закидывая ногу на его бедро и утыкаясь носом во влажные, пахнущие шампунем светлые волосы. ​— Ты пахнешь персиками, — пробормотал Юнги, сонно прикрывая глаза. — И это возмутительно. Мой парень пахнет как фруктовый десерт. ​— Заткнись и спи, Мин Юнги, — прошептал Чимин, обнимая его в ответ и укладывая голову на его грудь, прямо туда, где мерно и спокойно билось сердце старшего. ​В этой комнате больше не было места войне. Не было стен, границ и страха. Было только ровное дыхание двух людей, которые нашли друг друга в самом эпицентре собственного хаоса и решили, что больше никогда не отпустят.