Апельсин

Шеленберг сидел на шезлонге. Ласковый океан умывал песчаный берег, шурша волнами и не стремился устроить шторм. Вокруг на шезлонгах лежали другие люди, летали чайки в чистом небе и над всей этой безмятежностью сияло аргентинское солнце. Один лишь Вальтер Шеленберг, бывший глава внешней разведки Третьего Рейха выбивался из общей картины. Он вытащил изо рта окурок и сунул его в пепельницу, где таких окурков было уже с десяток. Он не мог больше быть спокойным. Хотя казалось бы, всё уже позади: война кончилась, "крысинные тропы" и нерадивый пароход "Маккляйн" доставили его сюда, но никогда больше он не будет спокоен. Его спокойствие осталось там, на другом конце мира, у дверей Имперского управления безопасности, когда он в последний раз обнялся с ним. Вальтер взъероштл свои, пока ещё тёмные волосы и сжал их в руках. Штирлиц, Макс Отто фон Штирлиц, его подчинённый, друг и гарант его спокойствия. Даже в самые тревожные дни на работе, один только вид Штирлица работающего или курящего у окна в кабинете, вызывал ощущение, что все хорошо, и даже если сейчас не хорошо, то уже налаживается или скоро начнёт. Теперь его не было. Берлин разбомбили почти до основания, а толпы русских наверняка уже всё унесли и разграбили. А он, наверно, сидел у окна и смотрел, как они идут по улице и смиренно ждал своей участи. Потому что даже такой ловкий агент, каким был Макс, не смог бы выкрутиться из такой ситуации. Вальтер отпустил свою голову и откинулся на лежаке, уставившись в океан. Прошло двадцать четыре года с тех пор, как закончилась война. Бывший глава постарел, в волосах пробилась седина, но он помнил всё, как будто это было вчера. Даже если бы его память стёрли из лазерного ружья, он бы всё равно, всё равно вспомнил Макса Отто фон Штирлица, всё, что он о нём знал. Вальтер бросил свой взгляд на столик у шезлонга, где помимо пепельницы находился ещё один предмет, виновник этих его мыслей и тревоги сегодня: большой, круглый, ровный апельсин. Сегодня на завтрак в доме престарелых, куда Шеленберг перебрался в связи с проблемами со здоровьем и желанием иметь хоть кого-то, кто бы его понимал, давали апельсины. Пока все его соседи, охая и ахая, стремились поскорее попробовать золотые внутрености плодов, Вальтер как завораженный глядел на рыжий шар в своих руках, уловив лишь одному ему понятный знак. Когда на работе, да и в Германии впринципе, дела шли хорошо, Штрилиц всегда приносил апельсины. Он приносил их ровно столько, сколько бы хватило отделу, которым он руководил, считая себя, да ещё всегда добавлял один. Каждый брал по одному и по мудрому расчёту штандартенфюрера в конце в стеклянной вазе в холле Управления всегда оставалась ровно два апельсина, которые Штирлиц брал и один относил Шеленбергу, а другой забирал себе. Это была их негласная традиция, а ещё неплохой способ похвалится своими успехами перед соседями. С завтрака прошёл час или два, но апельсин Шеленберг так и не съел. Дар аргентинских богов так и лежал на столике и золотился на солнце своим рыжим боком. Вальтер протянул руку и взял рыжий фрукт. — Ты думаешь, сегодня будет хороший день, да?—спросил Вальтер у апельсина, покоившевогося на его ладони. Фрукт ничего не ответил и Шеленберг усмехнулся. Ему это напомнило сцену из Гамлета, где принц говорил с черепом шута Йорика, только вместо черепа был апельсин. — Я вот не думаю, что сегодня будет хороший день — продолжил бывший глава, глядя на апельсин. Потом он опустил руку и снизив голос, добавил: — Я не уверен, что они ещё когда-нибудь будут, эти хорошие дни. Фрукт все также молчал и Вальтер со вздохом положил его на колени. "Вот чтобы сказал Штирлиц в этой ситуации?" — вдруг подумал Шеленберг и сцепил руки в замок. Учитывая характер заявления и его тон, это было бы сказано в неформальной обстановке, возможно за стаканом коньяка и селитровой воды у камина на чьей-нибудь квартире. Макс бы пил коньяк и как только бы прозвучало такое пессемистическое заявление, поставил бы стакан на стол, встал бы и подошёл к окну, да и сказал бы, просто с долей шутки, как он это всегда делал:"Не меланхольте, Вальтер. Взгляните лучше, как липа зацвела." Или если бы за окном не было подходящей липы, провёл бы такую логическую цепочку, что в конце концов получалось бы, что пессимизм тут вовсе не к месту и лучше подумать о прекрасном. Стоп. Вальтер, прикрывший глаза и в полной мере отдавшийся этой фантазии, вдруг очнулся. Почему он вдруг так думает о Штирлице? Потому что апельсин? Он ещё раз глянул на плод у себя на коленях. Нет, это был не апельсин. Это была какая-то более глубокая проблема, нечто такое, чего он явно старательно избегал. Бывший глава положил руки на колени и принялся задумчиво барабанить пальцами по суставам. Так-так-так. Он попытался вспомнить кого-нибудь ещё из той жизни, кто вызывал бы у него положительные эмоции. Может быть, он просто скучал по ней, потому что был молод. Но никто не пришёл на ум. Разве только Пауль, секретарь, фанатичный парнишка с зачесанными светлыми волосами и бессмысленным глазами. Но нет, Пауль его только смешил, он не вызывал такого комплекса эмоций, как Макс. Шеленберг продолжил копать. Быть может это было потому, что Макс был не каким-то там работником, а самым лучшим в Управлении? Но все старались, откуда бы взяться эмоциям? Потому что он был другом? Вальтер задумался. Да, друзья, особенно близкие, хорошо запоминаются. И о тех, кого Шеленберг мог назвать своими друзьями, он помнил многое, даже то, что они уже сами про себя забыли. Но даже о хороших друзья ты не так думаешь, не так часто вспоминаешь и сердце так не сжимается, когда ты вспоминаешь их привычки. "Но ведь Штирлиц умер. Обо всех, кто умер так вспоминают, ведь их больше нет" Шеленберг чешет нос и тянется за сигаретой. Ну да, он умер. Так многие умирали. Да и... Вальтер недодумал, вспомнив ещё одну мысль. А что насчёт внешности? Что он помнил о других и что он помнил о нём? Он задумался перебирая в памяти своих друзей. В основном это были рост, цвет волос и цвет глаз, наличие морщин и седины, ну и конечно краткая характеристика: "красивый", "сипатичный", "обычный", "бедняга". А Макс... бывший глава вздрогнул. Он ведь помнил всё. И то, что ногти у него были аккуратные и то что что подбородок у него был не квадратными, а скорее мягким треугольником, что у него были длинные девичьи ресницы, что его мощный торс вызывал восхищение у всех женщин и даже у некоторых мужчин и эти его бёдра...Вальтер с трудом зажёг сигарету и закрыл лицо руками. Все оправдания отпали и остался один, единственно верный вывод — это была любовь. Пылкая, жгучая, все эти годы это была лишь она. Он отнял руки от лица и закурил. В уголках тёмных глаз выступили слёзы. Так это была любовь. Почему-то когда Шеленберг повторил это ещё раз, стало легче. — Liebe... —повторил он ещё раз, ощущая как слово на родном языке вдруг начало играть новыми красками. Шеленберг бросил сигарету в песок и ещё раз взглянул на рыжий плод у себя в руках. Этот апельсин был не просто приветом из прошлого, не просто знаком хорошего дня — это был спусковой крючок, нажав на который, бывший глава внешней разведки сумел наконец в полной мере осознать все те сложные чуства, которые так долго копились в нем все эти годы. Эта игра в прятки подошла к концу, он был пойман и призван к ответу. Ногти Вальтера впились в толстую кожу апельсина, и он принялся его очищать, методично, снимая рыжую броню, как он сам раскрыл себя всего минуту назад. Шеленберг никогда не чистил так апельсины, так их чистил Штрилиц и после такого акта очистки под его ногтями всегда оставалась рыжая цедра, а руки становились липкими. Наконец с кожурой было покончено и она приземлилась в пепельницу, взметнув вверх серое облако. Оставшись без своей защиты, рыжий шар стал бледным и из дугообразных порезов от ногтей уже сочилась золотая жидкость. Вальтер даже не стал долго задерживать взгляд на светлой оболочке и принялся жадно уничтожать плод аргентинских богов. От каждого надлома и укуса тёк сок, золотой, кисло-сладкий, жгучий . Он стекал по свежевыбритому подбородку, капал на рубашку, шезлонг и песок, но Шеленберга это больше не волновало. Он упивался этим соком и мякотью, как упивался этим искреним чувством: Ich liebe, ich liebe, ich liebe. Наконец с апельсином было покончено. Вальтер откинулся на шезлонге, всё ещё ощущая капли сока на губах и подбородке и мокрые пятна на рубашке. Вся эта буря и безумие, которое захватило бывшего главу внезапно превратилось в нечто спокойное, лёгкое и приятное. Да, сегодня определённо хороший день. Теперь уж точно. Внезапно до ушей бывшего главы внешней разведки донёся шорох песка. Кто-то в шлепанцах приближался к шезлонгу, медленно, спокойно, будто отмеряя каждый свой шаг. "Наверно кто-то из соседей" — подумал Шеленберг и вздрогнул, представив, как он выглядит со стороны. Он торопливо пошарил рукой и нащупал на спинке лежака полотенце, которое он принёс с собой ещё утром. Краем белой ткани он торопливо утёр губы и подбородок, а потом накинул полотенце на грязную рубашку. Спустя примерно минуту рядом с ним остановились. Вальтер успел увидеть, как рядом с шезлонгом опустился коричневый дорожный чемодан, возле которого было видно край синих шлепанец и слишком белые для здешних мест пальцы ног. — Вальтер. Шеленберг вздрогнул от этого голоса, ровного, спокойного, почти мягкого, того голоса, который он все эти годы не мог выкинуть из своей головы. Он медленно повернулся, готовый к внезапной атаке и увидел его. Перед ним, в кремовой летней рубашке и длинных шортах стоял Макс Отто фон Штрилиц. Он постарел, в русых волосах явно виделась седина, стало сильно больше морщин, а на левом виске появился шрам, которого Вальтер не помнил. Он смотрел на него своими ясными серыми глазами, поджав губы, как всегда, когда он был чем-то очень озабочен. — Макс? Голос Шеленберга прозвучал как-то очень тихо и почти сдавлено, несмотря на то, что в его груди бурлил радостный крик, перемешанный с ужасом. — Вальтер, нам нужно поговорить — повторил Штирлиц, все тем же спокойным тоном, но уже сильно мягче. Шезлонг сдавлено скрипнул и Вальтер чуть не упал прямо в песок.