For You Entertainment

Adam Lambert - «Fever» There he goes, my baby walks so slow. Sexual tic-tac-toe, yeah, I know we both know. It isn't love, but it's still a rush. And we just can't get enough. Утро после концерта наступило не солнечным светом, а вибрацией телефона, который упал с тумбочки и теперь жужжал на полу, как разъярённый шмель. Диппер даже не сразу понял, где находится. В голове гудело, как после хорошего удара, во рту был вкус блёсток и чего-то солёного. Он попытался открыть глаза, но веки не слушались — налипшие ресницы слиплись от вчерашней подводки. А потом он почувствовал: тяжесть чужой руки на голой груди, горячее дыхание в макушку, сплетённые под сбитой простынёй ноги. Билл. Гримёрка. Диван, слишком узкий для двоих, но они каким-то чудом уместились. В воздухе стоял густой, пьянящий запах — пот, блёстки, секс и тот самый апельсиновый освежитель, который теперь навсегда будет ассоциироваться с этой ночью. Простыня — та самая, что вечно валялась на диване для антуража, — была скомкана в углу и безнадёжно испорчена. На полу сиротливо валялся жёлтый пиджак Билла, а рядом с ним — кожаный топ Диппера, с которого ещё вчера осыпались золотые блёстки. Медиаторы, пустые стаканы из-под кофе, чей-то ремень — всё смешалось в одну картину разгрома. Диппер попытался пошевелиться и застонал. Поясница простреливала такой болью, что на глазах выступили слёзы. Мышцы бёдер горели так, будто он не лежал на диване, а пробежал марафон в гору. На ягодицах — он был уверен, хотя ещё не видел — красовались отпечатки пальцев Билла, оставленные прошлой ночью с особой, собственнической тщательностью. А между ног саднило так, что он всерьёз задумался, не вызвать ли скорую. — Доброе утро, — раздался мурлыкающий голос над ухом. — Или уже день? Я не слежу. Билл лежал рядом, опираясь на локоть, и смотрел на него с выражением сытого, довольного кота, который только что сожрал канарейку и теперь раздумывает, не заказать ли десерт. Его светлые волосы были растрёпаны до состояния «после урагана», на плечах и груди красовались царапины — глубокие, красные, явно оставленные ногтями Диппера в разгар прошлой ночи. Засосы на шее расцвели фиолетовым, и один из них — самый крупный, у самого кадыка — был точь-в-точь такой же, как тот, что он оставил Дипперу на репетиции. Симметрия. — Спина, — простонал Диппер. — Билл, моя спина. — Хмм? — Билл приподнял бровь и провёл ладонью по его пояснице — сильно, разминая ноющие мышцы профессиональным, почти медицинским движением. — Болит? — Такое чувство, что меня переехал грузовик. А потом сдал назад. И переехал ещё раз. — Это не грузовик. Это был я. — Он ухмыльнулся, и его пальцы прошлись ниже, к ягодицам, сжимая их с той же собственнической фамильярностью. — И я ни о чём не жалею. — Ты... — Диппер задохнулся, потому что даже это прикосновение — лёгкое, почти невесомое — отозвалось во всём теле волной жара, прокатившейся от поясницы до кончиков пальцев. — Ты невозможен. — Ты повторяешься. — Билл наклонился и поцеловал его в плечо, туда, где красовался старый синяк — тот самый, с первой репетиции. Губы были горячими, влажными, и Диппер вздрогнул. — Но ты тоже хорош. Посмотри, что ты сделал со мной. — Он указал на свои плечи, на царапины, на засосы, на следы зубов у ключицы. — Я выгляжу так, будто меня драли дикие звери. — Это ты меня драл. — И это было великолепно. — Его рука всё ещё лежала на ягодице Диппера, и он легонько сжал её. — Хочешь повторить? — Дай мне хотя бы кофе выпить. — Торгуешься. Мне это нравится. Телефон на полу зажужжал снова. Потом ещё раз. И ещё. И ещё — бесконечная вибрация, от которой дрожал пол. Диппер застонал и попытался дотянуться до него, но поясница прострелила так, что он рухнул обратно на диван, выругавшись сквозь зубы. — Не двигайся, — сказал Билл, поднимаясь с дивана одним текучим движением. — Я принесу. Он встал — голый, потный, с отпечатками пальцев Диппера на бёдрах, — и прошёлся по гримёрке с такой грацией, будто он был на подиуме, а не в захламлённой подсобке клуба. Его тело в тусклом свете лампы у зеркала казалось вырезанным из золота и мрамора: широкие плечи, сужающиеся к талии, перекатывающиеся мышцы спины, две ямочки над ягодицами, которые Диппер вчера целовал. Диппер проследил за ним взглядом и почувствовал, как член — несмотря на всю боль, несмотря на усталость — снова начинает твердеть, приподнимая сбитую простыню. Это было невыносимо. Это было прекрасно. Билл наклонился, поднял телефон и уставился в экран. Его брови поползли вверх. — О, — сказал он, и его улыбка стала шире. — Ого. — Что там? — Девяносто семь уведомлений. Твиттер, Инстаграм, новостные агрегаторы. И, кажется, твоя сестра. Диппер закрыл лицо ладонями. — Дай сюда. Твиттер — тренд №1: #DipBillFever @glamfanatic: Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ. КТО-НИБУДЬ ВИДЕЛ ЭТОТ КОНЦЕРТ??? ДИППЕР ПАЙНС И БИЛЛ САЙФЕР ТРАХАЮТСЯ ПРЯМО НА СЦЕНЕ, Я РЫДАЮ 🔥🔥🔥 #DipBillFever @mabel_pines_official: МОЙ БРАТ!!! МОЙ БРАТ ДЕЛАЛ ЭТО НА СЦЕНЕ!!! Я ТАК ГОРЖУСЬ И ТАК СМУЩЕНА ОДНОВРЕМЕННО!!! @dipper_pines объяснись!!! ❤️‍🔥😂 @music_journal_daily: То, что вчера произошло на концерте Dipper Pines, выходит за рамки «провокации». Это либо гениальный перформанс, либо начало романа десятилетия. Разбор — у нас на сайте. @conservative_voice: Разврат. Падение нравов. Рок-музыка окончательно превратилась в порнографию. Кто допустил детей на это шоу? #BoycottDipperPines — О, смотри, — Билл ткнул пальцем в экран, — у нас есть хэштег. #DipBillFever. Звучит как название дешёвого порно. Мне нравится. Диппер застонал и попытался сесть. На этот раз получилось — мышцы отозвались болью, но он удержался, прижимая простыню к груди. — Билл, там написано «трахаются прямо на сцене». Моя сестра это прочитала. Моя сестра. Это. Прочитала. — И она в восторге, судя по эмодзи. — Билл пролистнул дальше и вдруг усмехнулся так широко, что у Диппера ёкнуло сердце. — О, а вот это тебе понравится. Rock Sound Magazine — экстренный онлайн-выпуск «Секс, ложь и глэм-рок: как Диппер Пайнс и Билл Сайфер переписали правила игры» «То, что произошло вчера в клубе "The Mystery Shack", нельзя назвать просто концертом. Это был акт чистого, неприкрытого искусства на грани — и за гранью. Исполнение "For Your Entertainment" перешло из музыкального выступления в территорию физического театра, где два исполнителя исследовали напряжение между публичным и частным, между образом и реальностью. Билл Сайфер, до вчерашнего дня известный лишь как талантливый сессионный гитарист с коллекцией винтажных "Gibson", за один вечер стал соавтором самого обсуждаемого перформанса года. Его игра была безупречна, но именно его химия с Диппером Пайнсом — электрическая, опасная, почти пугающая в своей подлинности — заставила всех задаться вопросом: где заканчивается шоу и начинается нечто большее?» Диппер читал, и его щёки — те самые щёки, которые вчера были покрыты блёстками и сценическим румянцем, — залились краской совсем другого рода. — «Электрическая, опасная, почти пугающая», — прочитал Билл вслух, нагло заглядывая в экран. Его дыхание щекотало шею Диппера, а рука, лежавшая на его бедре, медленно поглаживала кожу. — Слышишь, Пайнс? Мы — искусство. Я предлагаю распечатать это и повесить в рамке над кроватью. Или над сценой. — Мы не можем повесить это над сценой, — пробормотал Диппер, но его губы уже подрагивали в улыбке. — Хотя... чёрт, это действительно хорошо написано. — Конечно, хорошо. Потому что это правда. — Билл поцеловал его плечо, а затем снова уткнулся в телефон. — Давай посмотрим, что пишут те, кто нас ненавидит. Это всегда самое вкусное. The Daily Conservative — колонка мнений «Глэм-рок скатился в грязь: как двое мужчин опозорили музыкальную индустрию» «То, что мистер Пайнс и мистер Сайфер продемонстрировали вчера на сцене, не имеет никакого отношения к музыке. Это была дешёвая, пошлая демонстрация похоти, прикрытая парой гитарных риффов. Родители, чьи дети попали на это "шоу", должны подать коллективный иск. Особенно отвратительным было поведение мистера Сайфера, который, казалось, получал удовольствие от унижения своего коллеги на глазах у толпы. А сцена, где он стоял на коленях...» — Ха! «Унижение коллеги»! — Билл засмеялся так громко, что где-то в углу зазвенела забытая гитара. — Диппер, я тебя унижал? Ты чувствовал себя униженным, когда мой язык был у тебя на шее? — Заткнись, — Диппер выхватил телефон, но тоже не сдержал смеха. — Они пишут, что ты «получал удовольствие от унижения». Боже, если бы они знали, что ты делал после концерта... — Если бы они знали, что ты делал после концерта, — парировал Билл, и его рука скользнула под простыню, собственнически ложась на бедро Диппера и подбираясь к паху. — Они бы написали, что это я был унижен. Диппер пихнул его локтем, но смех перешёл в какой-то полусмех-полувздох, потому что пальцы Билла были слишком близко к местам, которые ещё помнили вчерашнее — каждое прикосновение, каждое проникновение, каждое движение. — Ладно, давай дальше. Что там в соцсетях? Инстаграм — официальный аккаунт Dipper Pines Последний пост: фото с концерта — Диппер, запрокинувший голову, Билл, прижимающийся губами к его горлу, свет, блёстки, всё очень откровенно. Подпись: «Fever. Спасибо, что горели с нами. 🔥» Комментарии: @rock_chick_99: МАМА, Я НАШЛА СВОЮ НОВУЮ РЕЛИГИЮ И ОНА НАЗЫВАЕТСЯ «ДИППЕР И БИЛЛ» 🛐 @guitar_nerd_bill: Кто этот парень с гитарой и почему я хочу, чтобы он играл на моих похоронах? @concerned_parent_42: Моя дочь показала мне это. Я в ужасе. Что вы пропагандируете? @dipper_pines (ответ): Искусство. И хороший вокал. Спасибо за беспокойство. ❤️ @bill_cipher_real (ответ): добавил смайлик с огнём и чёрное сердце — Ты ответил ей? — Диппер уставился на Билла. — Ты ответил возмущённой мамаше смайликом? — Я ответил искусством. И хорошим вокалом, — Билл пожал плечами, ни капли не раскаиваясь. — Кстати, ты заметил? У меня теперь есть верифицированный аккаунт. Твои фанаты потребовали, чтобы Инстаграм выдал мне галочку. Я стал знаменитым, Пайнс. Это ты виноват. — Ты и так был бы знаменитым, даже без меня. Просто ты раньше прятался в тени. — Я не прятался. Я ждал правильную сцену. И правильного фронтмена. — Билл сказал это без обычной своей насмешки, и на секунду его взгляд стал тёплым — не обжигающим, а согревающим. Но только на секунду. — Ладно, что там дальше? Мне нужна полная картина нашего триумфа. Реакция фанатов: форум «Gravity Falls Rock Community» Тема: «DipBill — это канон? Обсуждение вчерашнего концерта (ОСТОРОЖНО, СПОЙЛЕРЫ И ГИФКИ)» Пользователь ShootingStarMabel: Так, народ. Я знаю Диппера лично (да, я его сестра, не кидайте в меня помидорами). И я просто хочу сказать: Я НИКОГДА НЕ ВИДЕЛА ЕГО ТАКИМ СЧАСТЛИВЫМ. Да, он орал на меня по телефону, когда я сказала, что видела запись, но потом он признался, что Билл — «это не просто сценический партнёр». Я рыдаю. Мой маленький братик влюбился в хаотичного демона с гитарой. 🥹 Пользователь MysterySeeker99: @ShootingStarMabel, ТЫ СЕСТРА ДИППЕРА??? Подтверди, что на 3:42 видео они реально целуются, а не «сценический трюк»?? Пользователь ShootingStarMabel: @MysterySeeker99, я не буду это подтверждать, потому что Диппер сказал, что убьёт меня, но смотрите на язык тела. Это не игра. Это настоящий пожар. Пользователь BillCipherDefenseSquad: Мы существуем уже неделю, и у нас уже 5000 участников. Билл, если ты это читаешь — спасибо, что сделал нашего мальчика таким живым на сцене. Ты — хаос, и мы это обожаем. Диппер уткнулся лицом в подушку, чувствуя, как горят щёки. — Мэйбл... Мэйбл на форуме... она сказала «мой маленький братик влюбился». ВСЕМ. В интернете. — Технически, она не сказала, что это взаимно, — заметил Билл с философской интонацией, — но, судя по моим вчерашним крикам в микрофон, я думаю, все уже догадались. — Ты кричал в микрофон?! — Ты тоже кричал, малыш. И я планирую сделать так, чтобы ты делал это снова. Но сейчас не об этом. — Билл отбросил телефон на груду одежды и навис над Диппером, упираясь руками по обе стороны от его плеч. — Посмотри на меня. Диппер поднял голову. Глаза у него были красные от недосыпа, на щеке отпечатался шов от диванной подушки, волосы торчали во все стороны, как воронье гнездо после урагана. Билл смотрел на него так, будто он был самым прекрасным, что случалось в этой гримёрке — во всём этом зачуханном клубе, во всём этом дождливом городе. — Ты переживаешь? — спросил Билл. — Из-за хейтеров, из-за консерваторов, из-за того, что твоя сестра теперь мем? — Немного, — признался Диппер. — Я знаю, что мы хотели провокации. Но это... это вышло из-под контроля. Теперь все обсуждают нашу личную жизнь. Нас. — И что с того? — Билл провёл пальцами по его скуле, стирая остатки вчерашней подводки, которая так и не сошла до конца. — Мы сами сделали её публичной. Мы вышли на сцену и сказали: «Вот мы. Мы настоящие. И нам плевать». Ты хочешь теперь отступать? — Нет. — Диппер мотнул головой. — Ни за что. Просто... немного страшно. — Страх — это топливо, Пайнс. — Билл наклонился и поцеловал его в лоб, нежно, почти невесомо, и от этого жеста, такого контрастного с тем, что он вытворял на сцене — и в этой постели, — у Диппера перехватило дыхание. — Мы дадим им шоу. Мы дадим им честность. И если кому-то не нравится — пусть идут слушать церковный хор. А те, кто останутся — они наши. — «Наши», — повторил Диппер. — Мне нравится, как это звучит. — Мне тоже. — Билл вдруг схватил телефон и, прежде чем Диппер успел остановить его, сделал селфи: оба всклокоченные, на заднем плане — бардак гримёрки, гитарные кофры, пустые бутылки из-под воды и чей-то одинокий носок на полу. Билл целовал Диппера в висок, и его губы растянулись в улыбке. Одним движением он запостил фото в свой новенький верифицированный Инстаграм. Подпись: «Проснулись. Читаем ваши комментарии. Продолжайте шуметь. 🔥 #DipBillFever» — Ты... — Диппер уставился на экран, где лайки уже начали расти с бешеной скоростью, — ты только что сделал каминг-аут нам обоим в Инстаграме. — Я сделал заявление, — поправил Билл. — Искусство не ждёт, Пайнс. Телефон снова зажужжал. На этот раз это была Венди. — Эй, голубки, — раздался её ехидный голос, когда Диппер, смирившись, включил громкую связь, — вы там живы? Потому что менеджер клуба звонил мне четыре раза. Они хотят добавить ещё один концерт. Сегодня вечером. И какой-то журнал "Rolling Stone" просит интервью. Что мне им сказать? Билл переглянулся с Диппером, и в его глазах снова заплясал тот самый безумный огонь, который Диппер уже научился распознавать — огонь, означавший, что этот человек что-то задумал. — Скажи им — мы согласны. Но только если фото на обложку будем выбирать мы. — И если вопросы не будут тупыми, — добавил Диппер, чувствуя, как страх отступает, сменяясь тем самым возбуждением, которое всегда предшествовало выходу на сцену. Азарт. Предвкушение. Жажда. — Принято, — хмыкнула Венди. — И, народ... это было горячо. Даже я впечатлилась. Особенно момент с коленями, Билл. Респект. — Всегда пожалуйста. — Билл поклонился невидимой аудитории, едва не свалившись с дивана, и Диппер поймал его за плечо. Когда Венди отключилась, они снова остались вдвоём. Телефон продолжал пиликать, но звук стал фоновым шумом, как дождь за окном — тот самый бесконечный осенний дождь, который, казалось, никогда не прекратится в этом городе. — Ну что, — сказал Диппер, кладя голову на плечо Биллу и чувствуя, как его рука ложится на поясницу, — мы действительно это делаем? Становимся самой скандальной парой в глэм-роке? — Мы уже стали, — ответил Билл, целуя его в макушку. — Но это только начало. Я обещал тебе развлечение, помнишь? — Помню. — Тогда готовься. Потому что следующий концерт будет ещё горячее. — Куда уж горячее, — пробормотал Диппер, чувствуя, как знакомая лихорадка снова начинает разливаться по телу, концентрируясь в низу живота. — О, Пайнс, — прошептал Билл с той самой интонацией, от которой у Диппера подкашивались колени ещё с первой их встречи, — ты даже не представляешь, что я придумал для «Fever». Весть о втором концерте разнеслась как лесной пожар. Венди выложила пост в Инстаграм, и к полудню все билеты были проданы. Стэн, который зашёл в клуб проверить барную стойку, только присвистнул и сказал что-то про «внучатого племянника, который таки научился делать деньги». После первого концерта ажиотаж был таким, что люди звонили из соседних городов, предлагали двойную цену, умоляли добавить хотя бы стоячие места. К семи вечера «The Mystery Shack» был забит под завязку — ещё плотнее, чем вчера, если это вообще было возможно. Стэну пришлось вызывать подкрепление из соседнего бара, чтобы справляться с потоком заказов. Воздух в клубе был плотным, наэлектризованным, пропитанным ожиданием. Диппер стоял в гримёрке перед зеркалом, нанося последние штрихи. Сегодня он выбрал другой образ. Вчерашний кожаный топ и чёрные брюки ушли в стирку (и, возможно, никогда оттуда не вернутся), а на смену им пришёл новый костюм, который он берёг для особого случая. Чёрный шёлковый топ, застёгнутый на одну-единственную пуговицу у горла — так что спина оставалась полностью открытой, обнажая позвоночник, лопатки и два синяка от пальцев Билла, которые темнели на талии. Узкие брюки с серебристыми лампасами сидели так низко, что любое резкое движение обещало откровение. Блёстки — на скулах, на плечах, на позвоночнике, уходящем под шёлк, на косточках таза, выглядывающих из-под пояса. Подводка — ещё более драматичная, чем вчера: острые стрелки, уходящие к вискам, и тёмные тени, делающие взгляд глубоким, как пропасть. Он выглядел как создание, которое вот-вот сорвётся в пропасть — и потащит за собой всех. Дверь открылась без стука. Билл вошёл, и сегодня он тоже был другим. Вместо привычного жёлтого пиджака на голое тело — тёмно-бордовая рубашка, расстёгнутая до пояса, открывающая грудь и живот. Чёрные джинсы сидели низко, как всегда, обнажая косые мышцы. «Золотой Глаз» уже висел на ремне, и пальцы Билла нервно перебирали струны — единственный признак того, что он тоже волнуется. Он встал за спиной Диппера, положил руки на его голые плечи — ладони были горячими, шершавыми от струн, — и наклонился к уху, так что их лица сошлись в зеркале. — Готов? — Готов. — Помни: «Fever» — ты поёшь не им. Ты поёшь мне. Как вчера. Только сегодня... — он помолчал, и его дыхание обожгло мочку уха, — ...сегодня будет жарче. — Я помню. — Тогда покажи им всё. Зал взревел, когда они вышли на сцену. Этот рёв был громче, чем вчера, — более голодный, более требовательный. Люди знали, на что пришли. Они видели записи первого концерта, читали соцсети, обсуждали каждую секунду на форумах. И теперь они ждали продолжения. Первые ряды тянули руки к сцене, кто-то держал телефон, кто-то — плакат с надписью «DipBill is real». Диппер вышел в центр сцены, и свет ударил по нему красным и золотым. Он поднял микрофон, и зал затих. Первые песни прошли как разогрев — теперь уже знакомые «Strut» и «Ghost Town», которые зрители встретили как старых друзей, подпевая каждому слову. «Strut» взорвала зал: Диппер двигался по сцене с отточенной грацией, Билл играл как демон, и его соло звучали как вызов. «Ghost Town» заставила зал замереть, а когда Билл подошёл к Дипперу и положил руку на его открытую спину — прямо на позвоночник, на голую кожу, — по толпе пробежал коллективный вздох. Потом была «Another Lonely Night», и Диппер пел её, глядя прямо на Билла, и каждое слово было пропитано тем, что случилось между ними вчера — и сегодня утром. Зал чувствовал это. Зал знал. А потом свет сменился. Венди убрала все прожекторы, оставив только красный и белый стробоскопы. Они забились в рваном, лихорадочном ритме, разрывая темноту на кадры — как вспышки молнии. Дым-машина выплюнула облако, и оно заклубилось по полу, затягивая края сцены. Зал затих мгновенно — люди чувствовали, что сейчас начнётся то, ради чего они пришли. Билл ударил по струнам. Первые ноты «Fever» потекли по залу, как расплавленный мёд — медленные, тягучие, полные скрытого жара. Он стоял на границе света, в тени, и только его глаза горели золотом в темноте. Диппер стоял в самом сердце красного пятна, на авансцене, и смотрел на него. А потом Билл вышел из темноты. Он двигался медленно — нарочито медленно, как хищник, который знает, что добыча никуда не денется. Каждое его движение было пропитано грацией и обещанием. Рубашка исчезла — он сбросил её где-то между кулисами и сценой. Только джинсы, низко сидящие на бёдрах, только гитара на ремне, только кожа, блестящая в красном свете. Диппер запел. — There he goes, my baby walks so slow... Его голос был низким, обволакивающим, и слова падали в тишину, как капли раскалённого воска. Билл начал обходить его по кругу — медленно, тягуче, каждое движение было выверенным, как танец. Его бёдра двигались в такт, мышцы перекатывались под золотистой кожей, и Диппер чувствовал, как возбуждение — то самое, что никогда не уходило до конца, — снова скручивается в тугой, пульсирующий ком в низу живота. — Sexual tic-tac-toe, yeah, I know we both know... Билл остановился за его спиной. Диппер не обернулся — он стоял, глядя в зал, но всё его тело было настроено на то, что происходило позади. Он чувствовал жар чужой кожи, ещё до того, как она коснулась его. Чувствовал запах имбиря и табака. Чувствовал вибрацию от гитарных струн. Пальцы Билла легли на его бёдра — не сжали, просто легли, но от этого прикосновения по телу Диппера прокатилась дрожь, видимая даже с задних рядов. Зал вздохнул единым вздохом. Билл наклонился к уху, и его горячее дыхание обожгло кожу. — It isn't love, but it's still a rush... — пропел он низким, хриплым шёпотом, и их голоса смешались в колонках, создавая дикий, пьяный унисон. Диппер резко развернулся. Теперь они стояли лицом к лицу, грудь к груди, разделённые лишь микрофоном и гитарой. Красный стробоскоп разрывал этот момент на рваные кадры: вот их глаза встретились, вот губы Диппера приоткрылись, вот рука Билла скользнула с бедра на талию и сжала. Диппер заглянул в золотые глаза и выдохнул следующую строчку прямо в приоткрытый рот Билла: — And we just can't get enough. Припев взорвался. — You give me fever! Ритм ускорился, и Билл начал двигаться вместе с ним — их бёдра тёрлись друг о друга в такт, и каждое прикосновение было электрическим разрядом. Билл играл, но его глаза были прикованы к Дипперу — голодные, собственнические, безумные. Диппер запустил свободную руку в светлые волосы, сжал у корней, оттягивая голову назад, и прошёлся губами по линии челюсти — не целуя, но обещая, заставляя Билла зарычать в микрофон. — Fever! — выкрикнул Билл, и его голос сорвался в рык, усиленный колонками. Он рывком прижал Диппера спиной к своей груди, так что тот оказался лицом к залу. Одна его рука легла на живот, ладонь распласталась по чёрному шёлку, пальцы проникли под ткань и коснулись голой кожи. Вторая рука, всё ещё на грифе, продолжала играть — Билл был виртуозом, он мог делать это с закрытыми глазами. Его бёдра вжались в ягодицы Диппера, и через тонкую ткань брюк оба почувствовали, насколько они тверды. Зал взвыл. — You give me fever, — пел Диппер, и голос его срывался, потому что пальцы Билла скользнули под шёлковый топ и прошлись по голой коже живота — вниз, к поясу брюк, к выступающим косточкам таза. Зал видел, как движется его рука под тканью, видел, как Диппер выгибается дугой, прижимаясь ягодицами к паху Билла. Кто-то в первом ряду закричал. Кто-то засвистел. На втором куплете Билл медленно развернул его обратно к себе. Музыка стала тише, интимнее — только бас и ритм-гитара, как учащённый пульс. Стробоскопы замедлились, свет стал более чувственным, обволакивающим. Диппер запел снова, глядя прямо в глаза Билла, и его голос был полон того самого голода, который он больше не пытался скрывать. — There you go, you got me wanting more... Билл наклонился и провёл языком по своей нижней губе — медленно, намеренно вызывающе, точно повторяя слова песни. Его язык блестел в красном свете, и этот жест был таким откровенным, таким пошлым, что по залу пробежал коллективный стон. Диппер, не в силах отвести взгляд от его рта, выдохнул следующую строку как мольбу: — Licking your lips, I'm sure... И на этой строке Билл резко опустился перед ним на колени. Зал взревел так, что задрожали колонки. Стробоскопы забились в бешеном ритме, разрывая темноту на ослепительные кадры: Билл на коленях, его руки на бёдрах Диппера, его лицо у пояса его брюк. Это было не так, как вчера — не медленное, театральное движение. Это было быстро, грубо, почти животно. Билл смотрел на Диппера снизу вверх, и в его глазах горел такой голод, что у Диппера подкосились колени. Он запустил пальцы в светлые волосы, сжал, удерживая голову Билла на месте, и запел следующие строки срывающимся голосом. — That you could bring down the floor... Губы Билла прошлись по ткани брюк — вверх, от колена к бедру, медленно, дюйм за дюймом. Его дыхание обжигало даже через шёлк. Зал видел, как Диппер дрожит. Видел, как его пальцы сжимаются в волосах Билла. Видел, как его бёдра подаются вперёд, навстречу этим губам. Кто-то в задних рядах вскочил на ноги. Девушка в первом ряду закрыла рот ладонью, и её глаза были размером с блюдца. — It isn't love, but it's still a rush... — выдохнул Диппер, и это прозвучало почти как признание — как слова, которые он не мог сказать иначе. Билл поднялся. Одним текучим, хищным движением он вжал Диппера в микрофонную стойку, и та заскрежетала, жалуясь на вес двух тел. Его гитара всё ещё звучала — он не прекращал играть ни на секунду, — но его лицо было в миллиметре от лица Диппера. Они дышали одним воздухом, горячим и спёртым, и в красных вспышках стробоскопа их силуэты казались единым целым. — And we just can't get enough, — закончили они вместе, глядя друг другу в глаза, и их голоса сплелись в один — хриплый, сорванный, настоящий. Финальный припев. Музыка гремела, свет рвался на куски, и они двигались как одно целое — бёдра к бёдрам, грудь к груди, губы к губам. Каждое движение было пропитано похотью, каждое прикосновение было электрическим. Билл играл, и его пальцы летали по грифу, но его глаза не отпускали Диппера. Диппер пел, и его голос срывался в стоны, которые микрофон ловил и разносил над залом. — You give me fever! — выкрикивал он, и зал отвечал рёвом. — Fever! — отвечал Билл, и его голос был как удар хлыста. — You give me fever! На последнем аккорде Билл сдёрнул гитару с ремня и швырнул её на край сцены — она зазвенела, затихая. Он схватил Диппера за талию, приподнял, и тот обхватил его бёдрами, скрестив лодыжки за спиной. Их пах встретился с пахом, и на мгновение они замерли, прижавшись друг к другу, чувствуя, как две эрекции пульсируют через тонкую ткань. Диппер запрокинул голову с открытым ртом. Билл вжался лицом в его шею, и его зубы прикусили нежную кожу над засосом — тем самым, что он оставил вчера. А потом он поцеловал его. Не как вчера — не грубо, не яростно. Этот поцелуй был другим: глубоким, влажным, мучительно медленным. Их языки встретились, и Диппер застонал в рот Билла, чувствуя вкус соли и табака. Зал взорвался овациями. Крики, топот, свист — всё смешалось в один оглушительный рёв. Свет погас. Они остались в темноте, всё ещё прижавшись друг к другу, тяжело дыша. Гитара всё ещё звенела где-то на краю сцены. Дым клубился у их ног. Зал неистовствовал. После концерта, когда толпа наконец рассосалась, а Венди выключила аппаратуру и ушла домой, бросив на прощание «Вы сегодня были даже громче, чем вчера, я проверяла по приборам», Билл и Диппер ушли домой к Дипперу. Квартира встретила их тишиной и запахом дождя — окно в спальне осталось приоткрытым, и шторы колыхались от сквозняка. Они не стали включать свет — просто прошли в спальню, роняя одежду по пути. На этот раз всё было иначе. Медленнее. Тише. Без спешки — потому что спешить было некуда. Впереди была целая ночь, и никто не стучал в дверь гримёрки. Билл опустил Диппера на кровать и навис над ним, опираясь на локти. В лунном свете, падавшем из окна, его лицо казалось вырезанным из серебра и теней. Он не говорил — просто смотрел, и его пальцы медленно, дюйм за дюймом, расстёгивали оставшиеся пуговицы на шёлковом топе Диппера. Когда ткань наконец соскользнула на пол, он наклонился и провёл губами по его груди — от солнечного сплетения вверх, к ямочке между ключиц. — Ты дрожишь, — заметил он. — Это ты виноват. — Знаю. Он целовал каждый участок открывающейся кожи: плечи, на которых ещё блестели остатки блёсток; шею, где темнели засосы; живот, где мышцы дёргались от каждого прикосновения. Диппер отвечал тем же — его пальцы расстёгивали рубашку Билла (когда он успел её надеть? кажется, где-то между сценой и квартирой), гладили его плечи, спину, живот. Они двигались в одном ритме — не яростном, как вчера, а глубоком, чувственном, почти мучительном в своей нежности. Когда Билл наконец вошёл в него, Диппер не закричал. Он выдохнул — долгий, дрожащий выдох, — и его пальцы вцепились в лопатки Билла. Тот двигался медленно, размеренно, и каждый толчок был наполнен чем-то большим, чем просто похотью. Их глаза встретились и не отпускали друг друга. Их дыхание смешивалось. Их сердца колотились в одном ритме. — Ты мой, — прошептал Билл, и это был не вопрос. — Твой, — ответил Диппер, и это был ответ. Они кончили вместе — не так, как вчера, не ослепительной вспышкой, а глубокой, накрывающей волной, которая прокатилась по обоим и оставила их лежать, сплетённых, обессиленных, в сбитых простынях. Дождь за окном усилился. Где-то вдалеке прогремел гром. Диппер лежал, уткнувшись лицом в плечо Билла, и чувствовал, как его рука медленно гладит его по спине — вниз и вверх, по позвоночнику, успокаивая. — Знаешь, — сказал Диппер тихо, — это... сложнее. То, что здесь. Без сцены. Без зала. Без сотен глаз. — Знаю. — Билл поцеловал его в макушку. — Но здесь — настоящее. И это лучшее. Диппер не ответил. Он просто прижался ближе, чувствуя, как его дыхание выравнивается, как мышцы наконец расслабляются. За окном шуршал дождь, но теперь этот звук казался не одиноким, а уютным. Кто-то был рядом. Кто-то, кто видел его настоящего — и не уходил. На следующее утро Диппер проснулся от того, что поясница снова болела. Он застонал, пытаясь сесть, и тут же чья-то рука протянула ему стакан воды и две таблетки ибупрофена. — Привыкай, Пайнс, — сказал Билл с усмешкой. Он сидел на краю кровати, уже одетый в джинсы и с чашкой кофе в руке. — Это теперь твоя жизнь. — Больная поясница и таблетки по утрам? — Нет. — Билл наклонился и поцеловал его в плечо. — Я. Это теперь твоя жизнь — я. Диппер посмотрел на него — на растрёпанные волосы, на засосы на шее, на следы от своих ногтей на плечах, — и почувствовал, как внутри что-то переворачивается. Что-то, чему он ещё не был готов дать имя. Но Билл, кажется, и так всё знал. — Ладно, — сказал Диппер, беря таблетки. — Но если ты продолжишь в том же духе, к тридцати я стану инвалидом. — К тридцати ты станешь легендой, — парировал Билл. — А теперь пей кофе. У нас интервью завтра. — Что? — Rolling Stone. Венди договорилась. — Он улыбнулся той самой улыбкой-трещиной. — Ты не забыл? Мы же теперь знаменитости. Диппер застонал и упал обратно на подушку. Жизнь с Биллом Сайфером обещала быть долгой, громкой и очень, очень утомительной. Но он не жаловался.